Жанр: История
Аттила
...л своей седой головой. - Странно это как-то и
неприятно! Откуда он знает... откуда он так скоро получил известие о ваше
помолвке? Едва только огласилось это у нас во дворце, как на двор уже въехал его
гонец. Он напомнил старое приказание повелителя, по которому ни один из
подчиненных гуннам королей не мог помолвить сына или дочь, не представивши их
предварительно ему и не испросивши его согласия. Что же оставалось делать? Или
повиноваться, или вам обоим как можно скорее спасаться бегством.
- Или открыто сопротивляться! - воскликнул Дагхар. - Я не стал бы
спасаться бегством ни от кого, даже от Аттилы! О если бы ты последовал моему
совету! Восстание! Немедленно!
- Рано, мой сын, слишком рано! Еще другие не готовы... И вот я отправляюсь
вместе с вами в его лагерь... Тяжело на сердце!.. Кто знает, что замышляет этот
ужасный человек, как он решит? И откуда он только мог узнать так рано все это?
Ильдихо покраснела и отвернулась. Отец это заметил.
- Эллак! - воскликнул он. - Ты ему понравилась. И он хочет у своего отца
твоей руки...
- Пусть только попытается, - сказал с гневом Дагхар, хватаясь за меч.
- Нет, - возразила девушка, - я не думаю об этом... странном отпрыске
гунна. И он знает мою твердость. Ему известно, что я люблю Дасхара, ему
известно, что Ильдихо никогда его...
Король пожал плечами. - Ни я, ни Дагхар, не гораздо сильнейшие нас, -
сказал он, - не защитят тебя он насилия. А что как Аттила прикажет... ведь в его
лагере мы будем беззащитны... Что как Аттила прикажет тебе быть женой Эллака...
Что можешь ты сделать...
- Я могу умереть! - воскликнула девушка, хватая за руку Дагхара, который,
нахмурившись, неподвижно смотрел перед собой. - Ты, Дагхар, не беспокойся! Я
буду твоя или умру! И горе тому, кто только захочет овладеть мною.
ГЛАВА II
В эту минуту где-то далеко в лесу громко и пронзительно прозвучал
охотничий рог. Это один из стоявших на страже воинов трубил в знак
предостережения. Все сидевшие тотчас вскочили на ноги. Мужчины схватились за
оружие...
Но вот снова протрубил рог. На этот раз тихо, успокоительно, и вскоре два
руга привели всадника, который, спрыгнув с коня, медленно приближался к палатке.
Он низко поклонился Ильдихо и протянул левую руку мужчинам.
- Эллак! - сказал Визигаст, недоверчиво осматривая его с ног до головы и
нерешительно протягивая ему руку. - Это вы? Что заставило вас сюда приехать?
- Забота о вашем благополучии. Отец разгневан. Самовольная помолвка...
- Он узнал о ней очень скоро...
- Даже скорее меня, - сказал Эллак. - Я... я только догадывался... у
источника Фригги... Но что король ругов так скоро, так неосторожно, вопреки
приказа, помолвил дочь, этого я не думал. Только что возвратился я тогда, после
нашего свидания у лесного источника, в лагерь, как повелитель, встретив меня,
воскликнул... Я уже ранее замечал его недоверие к германцам...
- Только не к королю Визигасту и не ко мне, - прервал Дагхар.
- И к вам, хотя я и старался рассеять это недоверие... Но тут он
воскликнул, обращаясь ко мне: "Полюбуйся теперь каковы верность и послушание
твоих соплеменников! Король Визигаст помолвил свою дочь без спросу. Вопреки
закона!"
"Откуда ты это знаешь?" - спросил я в испуге.
"Это все равно", - возразил он. - "Это тебя не касается. Мне было открыто
это ночью. Я прикажу их, всех троих, привести сюда, заковав в цепи."
Дагхар хотел было возражать, но Визигаст знаком просил его молчать.
- Я старался его успокоить. Я умолял его не прибегать к насилию. Я
поручился за вас, что, если он пригласит вас, вы добровольно прибудете в лагерь.
- Он взглянул на меня испытующим взором, потом сказал (странно при этом и не
понятно было выражение его лица. Будто молния блеснула в его глазах): "Хорошо,
пусть будет по твоему! Я приглашу их в лагерь. Ты прав: так будет умнее.
Ты, конечно, не понимаешь, почему так будет умнее". Он усмехнулся... Но
сколько злобы было в этой усмешке! - Вот я и поехал к вам навстречу, чтобы
поторопит вас: заставляя его ждать себя опасно. Кроме того я хотел попросить вас
быть благоразумнее в лагере. Не будь упорным, отважный Дагхар, а ты, благородная
княжна, не будь слишком гордой!
- Моя невеста, - воскликнул Дагхар, - никогда не может быть достаточно
горда, так она прекрасна! Эллак глубоко вдохнул.
- Ее жениху не к чему мне это говорить, - возразил он. - Она может быть
горда как богиня, она поневоле горда! - Он сдержал порыв чувства, вспыхнувшего в
его груди, и затем начал снова: - Но вы оба не правы, повелитель прав. По-моему,
вы не должны раздражать его!.. Не все сыновья повелителя к вам благосклонны.
Если я заступаюсь за германцев, то другие возбуждают его против них. А он больше
слушает их, чем меня.
- Почему так? - спросил Визигаст.
Эллак пожал плечами. - Он больше расположен к суровости, чем к кротости.
Он не любит германцев, не любит и меня. А любит он...
- Эрнака - этого злого ребенка и это чудовище - Дценгизитца, - воскликнул
Дагхар.
- Горе нам, - прибавил король ругов, - если только они когда-нибудь будут
править нами!
- Этого не будет никогда! - засмеялся Дагхар.
- А почему не будет? - строго взглянув на него, спросил Эллак.
- Потому что прежде чем... потому что еще раньше...
- Молчи, Дагхар! - вмешался король. - Потому что мы попросим Аттилу, когда
он будет делить свое царство между многочисленными наследниками, - ведь у него
больше ста сыновей! - отдать нас германцев тебе.
- Он не исполнит вашей просьбы! - возразил Эллак, качая головой.
- Конечно, нет! - с гневом воскликнул Дагхар. Ильдихо приложила палец к
губам.
- Слишком обширным, слишком могущественным покажется братьям мое царство!
Да кроме того Дценгизитц уже добился согласия отца: отец уже обещал ему отдать
некоторые из ваших племен
- Да ведь он нас ненавидит, - заметил Дагхар.
- Потому-то отец и обещал!..
- Горе тем, которые попадут под его власть, - повторил король, отходя к
коням. - Он бесчеловечен!
- Еще бы, - засмеялся Дагхар, - ведь он гунн!
- Скир! - грозно, хотя и сдержанно, воскликнул Эллак.
- Прости его, - просила Ильдихо. - Это тебя ведь почти не касается. Ты
ведь наполовину германец.
- Но Дценгизитц, - продолжал с гневом Дагхар, - настоящий гунн,
чистокровный гунн! Гордость и украшение своего народа.
- Потому-то его и любит отец, - сказал печально Эллак.
- И как могут быть гунны человечными! - продолжал горячиться Дагхар. - И
откуда могут они только знать, что такое человеческое сострадание! Ведь они
совсем не люди!
- Что ты хочешь сказать? - спросил Эллак.
- У германцев есть сказание, и вполне справедливое.
- Я слышал о нем, но никогда не слыхал, как его поют. - Там на дереве
позади тебя Дагхар, висит твоя арфа. Много я слышал о твоем искусстве. Покажи же
его, спой мне песню - "О происхождении гуннов". Так она, кажется, называется.
- Да! Но... - нехотя взял Дагхар свою небольшую треугольную арфу, которую,
сняв с дерева, подал ему Эллак.
- Лучше не надо! - вмешалась Ильдихо. - Не требуй, чтобы он пел. Тебе
будет больно слушать!
- Ничего, я уже привык к боли. - Начинай'.
- Ты хочешь?
- Я прошу.
- Ну хорошо, так слушая же!
Дагхар быстро дважды ударил по струнам и затем начал речитативом,
сопровождая пение ударами в струны.
Он пел о том, что все германские племена имели родоначальниками различных
богов, что же касается гуннов, то происхождение их было совсем иное. Когда-то
готами правил благородный Амбль, прародитель амелунгов. Как то взял он в плен
финских женщин. Финки были искусны во всем: и в тканье и пряденьи, но кроме того
и в чародействе. Они губили скот, уничтожали посевы, насылали на жилища пожары,
мор и болезни. Много гибло народа!.. Но что всего хуже, мужчины не могли любить
девушек. Матери не могли кормить детей грудью: груди их полны были вместо молока
кровью! Дети рождались чудовищно безобразные... Объятые ужасом и гневом, готы
решились удалить этих страшных, чудовищных женщин. Убивать их было нельзя, чтобы
не осквернить готскую почву и не навлечь проклятия богов на обездоленную землю.
Они выгнали их из готской земли далеко на север, в песчаные, каменистые сети,
думая, что они умрут там от голода... Но увы! Случилось иначе. Злые духи
соединились с этими отвратительными ведьмами и не на брачном ложе, не у
священного домашнего очага, на спинах коней произвели они на свет ужасное и
многочисленное племя, алчное, желтолицее, прожорливое, кривоногое, сутуловатое,
грязное, узкоглазое и лукавое, на гибель и проклятие народам, на горе всему
миру. То были дикие, как волки, отвратительные гунны.
Чем дальше пел Дагхар, тем сильнее разгоралась страсть в груди его, тем
громче и грознее звучал его прекрасный голос, тем порывистее ударял он по
струнам.
Ильдихо нежно положила ему на плечо свою белую руку и в то же время с
участием глядела на Эллака, который неподвижно, потупясь, слушал пение.
Когда Дагхар кончил, он взглянул сперва на девушку, потом на певца.
Глубокая печаль светилась в этом взоре.
- Благодарю тебя, - сказал он спокойно. - Песня поучительна. Ты прекрасно
передал все отвратительное в ней. Очевидно, всему этому ты веришь. А это всего
хуже.
- Почему так?
- Сильна стало быть ненависть к гуннам, если даже ты можешь верить
подобным бабьим сказкам...
- Да, я верю, - упорствовал Дагхар, - потому что я хочу верить. Сага не
лжет! - Но для тебя я пел ее не охотно: мне не хотелось обижать тебя. Мне
хотелось бы спеть ее другому в его дворце в присутствии всех его приближенных и
гостей. Да, я охотно повторил бы ее для него! Ведь и ненависть воодушевляет и
заставляет яснее звучать струны арфы.
- Но мне хотелось бы послушать, как ты поешь, когда тебя воодушевляет не
ненависть, а любовь. Спой же мне, пожалуйста, песню любви. Ведь ты знаешь, что
такое любовь, знаешь и то, что значит быть любимым.
- Ты прав, - с сияющим взором воскликнул королевич. - Для такой песни мне
не нужно даже подготовки. Стоит только ей взглянуть на меня.
И сильно ударив по струнам, он запел песню в честь Ильдихо, дышавшую негой
и страстью.
Окончив песню он с восторгом взглянул на невесту. Она отвернулась и
покраснела, стыдливо потупив глаза. Быстро отбросил он арфу и хотел было
схватить ее за руку, но она строгим движением руки остановила его...
Между тем Эллак поднял брошенную на траву арфу и, слегка дотрагиваясь до
струн, запел про себя гунскую песню. Спев песню, он повесил арфу на дерево.
Дагхар взял его за руку. - Печальна твоя песня, - сказал он, - но и
прекрасна, хотя у нее и гунский напев.
Ильдихо спокойно посмотрела на Эллака и медленно произнесла: Эллак, все,
что есть в тебе доброго, благородного (при этих словах в отуманенных печалью
темных глазах Эллака засветилась глубокая благодарность), что привело тебя
сегодня сюда, чтобы предостеречь нас, помочь нам, это в тебе не гунское, а
готское. Никогда я не буду больше называть тебя гунном. Для меня ты - сын
Амальгильды, а не Аттилы.
- Но ты ошибаешься, княжна. Ты не справедлива к моему отцу и повелителю.
Ужасен он - это правда, но и велик, ведь он может быть даже добрым и
благородным. Заметь, это говорит тот, которого он так глубоко ненавидит... Но
пойдемте, не медлите долее. Садитесь на коней! Я поеду вместе с вами и проведу
вас ближайшей дорогой.
КНИГА IV
Долго пришлось послам дожидаться Аттилы в лагере. Они размещены были в
нескольких лучших домах. Обходились с ними вежливо и снабжали всем необходимым.
Вигилий избегал встречаться с ними так же, как и они с ним.
Эдико исчез. На расспросы о нем, гунны отвечали, пожимая плечами: никто не
знает тайн господина и его приближенных.
На византийцев и римлян нравы и обычаи этого деревянного города
производили странное впечатление: наряду с варварской дикостью они встречали
вдруг то необузданную роскошь, то какую-то ничем необъяснимую простоту.
Как-то раз вечером послы прогуливались по широким улицам лагеря,
разговаривая между собой.
- Не удивительно, - говорил Приск, - что от таких успехов у этого варвара
закружилась голова, и он потерял всякую меру.
- Действительно, - согласился Максимин, - в истории это первый пример: ни
Александр Македонский, ни Юлий Цезарь не достигли в такое короткое время столь
многого.
- Ведь под его властью, - вздохнул Примут, - вся Скифия. А это что-то
неизмеримое, необозримое.
- Да, - сказал Ромул, - от Византии до Фулы и от Персии до Рейна
простираются его владения.
- Его неутомимые наездники, - продолжал Приск, - достигли границ Мидии,
Персии и Парфии и отчасти силой принудили все эти народы вступить в союз с ним
против Византии.
- К сожалению, нельзя утешать себя и тем, что эта громадная власть
основана только на слепом военном счастьи. Этого гунна, пусть он даже чудовище,
нельзя назвать ничтожеством.
- Несомненно, в его характере есть черты величия, - согласился Приск.
- Однако ведь только гунны, сарматы и поневоле еще германцы переносят его
господство.
- Германцы просто скрежещут зубами, - заметил Ромул.
- А греки и римляне, - начал снова Примут, - под его ином придут в
отчаяние.
- Пожалуй что и нет, мой друг, - возразил оратор. - Есть примеры, когда
греки добровольно оставались под его властью.
- Этому трудно поверить! - сомневался патриций.
- А вот послушай. Это было не дальше как вчера. Хожу я один по лагерю.
Вдруг слышу греческое приветствие: Xaipe. С удивлением я обернулся. Смотрю, мне
кланяется грек из Афин в греческой одежде. Я спросил его, как он здесь очутился.
И он рассказал мне, что по торговым делам прибыл он в Виминаций, когда город
неожиданно был осажден гуннами. Город был взят, и он вместе с товарами и
деньгами попал в плен и именно в ту часть добычи, которая досталась Аттиле.
Гелейос, так зовут моего нового гостеприимного знакомца (он пригласил меня в
свой великолепный дом, внутри обставленный совсем по-гречески, и угостил
настоящим самосским вином), отличился вскоре на войне с антами и акацирами и, по
возвращении из похода, выкупил себя у Аттилы тем золотом, которое досталось на
его долю в добычу. Он мог бы свободно возвратиться в Византию или Афины, между
тем живет здесь и решился остаться здесь до смерти. Ему, по его словам,
предоставлен доступ к столу повелителя, и живет он здесь, у гуннов гораздо
счастливее, чем раньше жил на родине.
- Опасность и тяготу военной службы, - говорил он, - и там, и здесь
одинаковы. Разница только в том, что византийцы по трусости, подкупности и
неопытности своих полководцев постоянно терпят поражения, в то время как гунны
под предводительством Аттилы почти всегда одерживают победы. Но в мирное время
жизнь под властью императоров в Византии и Равенне - проклятие, а жизнь под
властью Аттилы - благословение. Там ничем нельзя застраховать себя от алчности и
вымогательств сборщиков податей. Там никогда не добьешься справедливости на
суде, если только не имеешь возможности подкупить или запугать судей. Истцу в
Византии приходится подкупать в суде всех поголовно, начиная с привратника и
кончая главным судьей. Здесь же напротив повелитель всегда воздаст должное
каждому без малейшего лицеприятия. Недавно был случай: один сарматский князь
украл у бедного гунна жеребенка. Час спустя виновный был уже распят... Только он
один по произволу может отнять у меня все, даже жену. Но у того, кто остается
ему верным, он не тронет и волоса на голове, не позволит тронуть и другому. Да,
- закончил он, - я предпочитаю иметь одного господина, чем десять тысяч
палачей...
Наконец, на следующий день, несколько гунских всадников прискакало в
лагерь с известием о предстоящем возвращении "господина".
Весь лагерь, будто встревоженный муравейник, поднялся и заволновался.
Улицы и широкие площади кишели народом. Мужчины, конные и пешие, женщины, дети,
свободные, рабы, служанки, гунны и представители покоренных племен - все это
устремилось на юг, навстречу повелителю.
Вскоре затем явился в лагерь Эдико. Он разыскал послов и пригласил их
вместе с собой смотреть въезд.
Угрюмо следовали за ним послы, воздерживаясь от всяких расспросов: они
знали по опыту, что расспрашивать о чем бы то ни было молчаливого гота будет
напрасно. Вигилий не был им приглашен, хотя послы и слышали от лиц своей свиты,
что он имел с ним продолжительный тайный разговор.
Гунны почтительно расступались, где появлялся приближенный "господина".
Два воина ехали впереди, временами выкрикивая его имя.
Длинная, длинная вереница молодых девушек растянулась по широкой римской
дороге за южными воротами лагеря. Более высокие из них, расставленные друг
против друга по обеим сторонам дороги, держали в руках, на подобие зонтов,
тонкие полукруглые деревянные обручи с натянутыми на них широкими разноцветными
тканями. Между ними двигались девушки по две в ряд, делая в такт четыре шага
вперед и два назад. Каждые четыре пары были одеты в платья одинакового цвета.
Тут были собраны красивейшие девушки всех племен и народностей, входивших в
состав лагеря. Все они двигались, грациозно покачиваясь, сгибаясь и разгибаясь,
в такт под звуки монотонных гунских песен.
С изумлением смотрели чужестранцы на это своеобразное, не лишенное красоты
зрелище...
Но вот вдали на дороге столбом поднялась пыль. Аттила приближался.
Впереди ехала густая толпа гунских всадников на маленьких косматых
лошадках. Всадники были одеты в широкие, развевавшиеся по ветру плащи, так
называемые "sarmatica". Их можно было стягивать прикрепленными к ним ремнями, но
можно было и распускать, при чем они покрывали не только всадника, но и лошадь.
Под плащами были надеты короткие куртки без рукавов из недубленой конской шкуры.
Пристегнутые к ним широкие пояса покрывали нижнюю часть тела до ляжек. Руки и
ноги ничем не были закрыты. Обуви гунны не знали. Только на пятке левой ноги
привязан был ремнем крепкий, острый шип терновника, заменявший шпору
Лица и другие не закрытые части тела у этих монголов, желтые от природы,
вследствие палящих лучей солнца и никогда не смывавшейся степной пыли,
превратились в темно-коричневые.
Всадники ехали с не покрытыми головами. Только у более богатых были
высокие остроконечные шапки из черной мерлушки. Темные волосы их длинными,
прямыми прядями ниспадали с низкого, покатого лба на лицо до безобразно
выдавшихся скул, закрывая их узкие, черные глаза. Бровей у них почти не было.
Ресницы были черны и коротки. Вместо бороды под подбородком торчало несколько
клочков жестких, щетинистых волос.
Плащи и куртки у более богатых из них были усеяны множеством золотых и
серебряных обломков от римских чаш и кружек, а также обрывками от обшивки
повозок и дверей. Поперек шапок были нашиты продырявленные золотые и серебряные
монеты, такие же монеты, нанизанные на тонкий ремешок, были у них и на шее. Все
эти украшения, при малейшем движении лошади, громко звякали, что доставляло
носителям их большое удовольствие.
Вооружение всадников состояло из длинного лука и большого количества
маленьких коротких черных стрел из камыша или дерева, по большей части
отравленных соком какого-нибудь ядовитого растения. Стрелы торчали за . спинами
гуннов в больших липовых колчанах, нередко украшенных резьбой и богато усыпанных
жемчугом и драгоценными каменьями. Перед нападением и во время самого нападения
гунны осыпали неприятеля целой тучей таких стрел. Делать это им было тем
удобнее, что руки их были свободны: сидя на не оседланных лошадях, они даже и во
время самой быстрой езды держались только ногами, бросив повод на шею коня.
Кроме лука и стрел у них были еще длинные, тонкие копья. На копьях пониже
острия у иных можно было видеть привязанный красной лентой пучок человеческих
волос с головы убитого врага. Но самым употребительным оружием гуннов были их
смертоносные бичи. К короткой деревянной или кожаной рукоятке было привязано
несколько крепких ремней из буйволовой кожи с большими узлами на концах, в
которых были зашиты куски свинца или тяжелые камни. Гунны образцово владели
своим ужасным оружием, без промаха поражая врага прямо в голову и сокрушая ему
кости...
За этим передовым отрядом гунских всадников следовали гунские, германские
и славянские предводители, князья и вельможи в богатом вооружении. На гуннах
звенело золото, сверкали и искрились драгоценные каменья в ярких лучах
полуденного солнца.
Позади них на значительном расстоянии, совсем один ехал Аттила на
великолепном вороном коне. Ни на коне, ни на всаднике не было ни малейшего
украшения.
Благодаря высокой остроконечной барашковой шапке, которая была на нем
надета, этот приземистый человек казался выше ростом, нежели он был на самом
деле. Длинный, широкий плащ, весь в складках, из тонкой темно-красной шерстяной
материи развевался по ветру во все стороны, закрывая мощную фигуру всадника.
Обнаженные руки были продеты в прорези плаща. В левой руке он лениво держал
простой ременный повод, а провой отвечал временами на воодушевленные приветствия
своих гуннов (приветствия эти были подобны вою волков), медленно, почти
торжественно двигая ею в воздухе сверху вниз, как будто с этих коротких,
мясистых, отвратительных пальцев должно было излиться счастие и благословение на
его подданных.
За повелителем, также на значительном расстоянии, следовала вторая группа
знатнейших представителей всех покоренных народностей. Все шествие замыкал
большой отряд гунских копейщиков, охранявших добычу, которую везли на
многочисленных низких и широких повозках, запряженных четвернею.
Чудовищный буйвол, убитый самим Аттилой один на один, занимал отдельную
повозку. Другие повозки были нагружены разными зверями: буйволами меньших
размеров, медведями, волками, оленями, кабанами, рысями.
Разнообразной болотной птицей: цаплями и журавлями. Тут же в живописном
беспорядке лежали охотничье оружие и снаряды. Охотничьи рога, ножи, копья, луки,
стрелы и колчаны ярко блистали на солнце между густой листвой, которой были
прикрыты убитые на охоте звери. Не мало тут было и живых зверей, попавших в
капканы, арканы и сети. Глухой рев, хрюканье и громкий вой сопровождались
сердитым ворчаньем множества больших охотничьих собак, которые, чуя вблизи живых
врагов, неодержимо рвались к ним, при чем увлекали за собой ведших их на своре
гуннов.
- Посмотрите только, что это за люди, что за наездники! - восклицал Ромул.
- Это не люди и не наездники, - заметил оратор, - это центавры. Люди,
сросшиеся с конями.
- Взгляни-ка! - удивился Примут - Вон тот спрыгнул, ударив лошадь ладонью,
и она убежала.
- Но он уже уцепился за гриву и снова вспрыгнул на нее на бегу.
- А тот на белой лошади! Он упал, чуть держится! Он погиб.
- Не погибнет: - успокаивал послов Эдико, - смотрите, он горизонтально
лежит сбоку, одной рукой держась за гриву, а другой за хвост. А вот, вот уж он
опять сидит, как следует!
- А этот, который ближе всего к нам, вместо того чтобы сидеть, стал на
спину лошади, да так и едет стоя.
- А тот там слева. Он упал, голова внизу под лошадью. Волосы волочатся по
земле.
- Нет, он не упал, - объяснял Эдико, - он ногами держится за брюхо и спину
лошади.
- Вот он уже опять сидит и смеется!
- Лучше сказать, скалит зубы, - поправил Приск. - Но посмотрите на того в
увешанной золотом шапке!
- С золотым колчаном.
- Он вынимает стрелу из колчана.
- Он натягивает лук.
- Он целится вверх.
- Во что он целится? Я ничего не вижу.
- В ласточку!
- Стрела летит.
- Ласточка упала.
- Послушайте, как ликуют гунны!
- Это Дценгизитц, второй сын господина, - сказал Эдико. - Он у гуннов
лучший стрелок и наездник.
- Но вот он опять выстрелил!
- Туда, в чепец на голове ребенка.
- Какое злодеяние!
- Какое же злодеяние: ведь он не задел ребенка? - возразил Эдико...
- Но что это за ужасный шум и звон?
- А это военная музыка. - сказал Эдико, - вместо ваших римских труб и
наших германских рогов, у них, как видите, простые, тонкие деревянные обручи с
маленькими бубенчиками и колокольчиками по краям.
- Но как пронзительно звенят они.
- На обручах натянута кожа.
- Они ударяют по ней деревянными колотушками.
- Все это так, - подтвердил Эдико. - Но знаете ли вы, чья это кожа? Это
человеческая кожа. Он изобрел такой музыкальный инструмент сам. - "Короли, -
говорил он при этом, - которые не были мне верны при жизни, пусть служат мне
после смерти, пением и звоном сопровождая мои победы".
- Хорошая музыка и при том поучительная для королей, остающихся в живых, -
сказал Приск...
Когда Аттила въехал чрез южные ворота и почти поравнялся с первым домом
лагеря, дверь отворилась, и из нее вышла молодая женщина, закутанная в белый
пеплон с широкой золотой каймой, в сопровождении многочисленных служанок и слуг.
На руках она держала грудного ребенка.
Молодая мать, став как раз перед конем повелителя, опустилась на колени и
положила ребенка на землю. Конь остановился и, стоя на месте, нетерпеливо рыл
копытами землю. Аттила молча кивнул женщине головой. Тогда только она подняла
ребенка, поцеловала его, встала и, низко поклонившись, возвратилась с ребенком в
дом.
- Что это значит? - допытывался патриций.
- Кто эта красивая женщина? - спросил Ромул, глядя ей вслед.
- Гречанка из Малой Азии, - объяснял Эдико. Господин признал этого ребенка
своим. В противном случае мать вместе с ребенком погибли бы под копытами коней.
- Как прекрасна!.. - повторял Примут и хотел было обернуться, чтобы еще
раз посмотреть ей вслед.
Эдико дружески удержал его рукой: - Не оборачивайся, друг! - сказал он, -
это не безопасно...
Вот у деревянного забора следующего дома, также в сопровождении
многочисленных рабов и рабынь, появилась старая женщина в гунской одежде, сплошь
увешанной римскими золотыми монетами. Подойдя к повелителю с правой стороны, она
поднесла ему на прекрасном серебряном блюде изящной коринской работы тонко
нарезанные ломти сырого мяса, сильно приправленного луком. Благосклонно кивнув
ей головой, господин пальцами взял с блюда и съел несколько ломтей. С низким
поклоном старуха отошла,
...Закладка в соц.сетях
