Жанр: История
Аттила
...прямой нос и красиво очерченные каштановые брови...
Вдруг тяжелый экипаж покатился назад: передний конь, чего-то испугавшись,
захрапел, попятился на задних и поднялся на дыбы. Казалось, что вот-вот экипаж
вместе с конями свалится вниз, в долину.
С пронзительным криком обе подруги королевны побежали назад, вверх по
холму. Она же бросилась вперед, сильной рукой схватила за узду вставшего на дыбы
коня, и, наклонив голову, что-то внимательно рассматривала на земле. Затем
твердо и решительно ступила ногой.
- Теперь вернитесь - сказала она спокойно, носком отбрасывая в сторону
что-то, извивавшееся в пыли. - Она мертва.
- Что такое? - боязливо спрашивала одна из подруг, снова появляясь возле
повозки, при чем она с любопытством, смешанным с робостью, вытягивала вперед
свою темную головку, держа перед собой в виде защиты свой темно-зеленый плащ.
- Медянка, Ганна. Лошади их очень боятся.
- И справедливо, - заметила вторая подруга, осторожно подходя к повозке с
другой стороны. - Люди также боятся ее. Если бы я знала, я убежала бы еще
скорее. Мой двоюродный брат умер от укуса змеи.
- Нужно их давить, прежде чем они успеют укусить. Посмотрите, как я ей
наступила на шею.
- Ильдихо! - с ужасом воскликнула Ганна, всплеснув руками.
- Госпожа! А что, если бы ты наступила не туда, куда следует! - жалобно
проговорила вторая.
- Я не ошибусь, Альбрун. Меня хранит милостивая Фригга.
- Да, конечно! Без ее помощи... - воскликнула Альбрун. - Ты помнишь,
Ганна, - то было прошлой весной, - как я, там, у ручья полоская белье, вдруг
упал в воду. Кричишь ты и все другие двадцать, вы бежите по берегу, а меня
уносит течением...
- Еще бы не помнить! Но она не кричала. Она спрыгнула в воду и схватила
тебя за твой красный плащ - этот самый плащ и теперь на тебе - те его носишь
всегда, потому что знаешь, что он тебе к лицу.
Схватив тебя одной рукой, другой она вытащила тебя на берег.
- И когда я расчесывала, - улыбнулась Ильдихо, - свои мокрые волосы...
- То в них оказалась раковина, которую мы называем пряжкой Фригги...
- Когда мы ее раскрыли... - продолжала Альбрун.
- Нашли внутри огромную жемчужину, которой не могли вдоволь надивиться.
- Да, конечно, - серьезно произнесла Ильдихо слегка проводя рукой по лбу,
- меня хранит и милует Фригга. Иначе как я могла бы так возрасти и телом и душой
без матери, которая умерла при самом моем рождении. Фригге вместо матери поручил
меня отец. Она - светлая родоначальница нашего рода! По вечерам при мерцании
очага он рассказывал мне о ней, самой лучшей, самой первой из всех женщин. И
часто, часто, когда я после того засыпала, видела во сне, будто прекрасная
белокурая женщина стоит у моей постели, я чувствовала, как она гладит меня по
лицу своей белой рукой. Я просыпалась, и тогда еще чудилось мне, будто ее белое
платье уносится от меня по воздуху. Волосы мои трещали, из них сыпались икры,
когда в сладком ужасе я дотрагивалась до них. Незримо повсюду сопровождает и
охраняет меня эта белая женщина. Но довольно праздных разговоров! Пора снова за
работу!
- Нет, госпожа, - возразила Альбрун, качая головой и останавливая ее за
руку, - ты уже сделала гораздо больше того, что тебе следовало сделать.
- Ведь все эти тяжелые корзины, - подхватила Ганна, - которые мы вдвоем с
трудом доносили сюда с ближайшего луга, ты одна поднимала на высокую повозку.
- Ты не позволила даже тебе помочь при этом. И почему это?
- Потому что вы слишком нежны. Еще пожалуй сломались бы обе, - засмеялась
Ильдихо, выпрямляясь. - Но, может быть, вы устали. Тогда на этот раз довольно.
Они уже расстилают там на лугу последние одежды. Подождем вот тут под буками,
пока они высохнут. Воз пусть проводят домой другие. Девушки наверно
проголодались, а коровы уже подоены: молоко готово. Пойдемте, нужно сказать им,
чтобы кончали.
ГЛАВА III
И у ручья, и на лугу, и на дороге воцарилась тишина.
Смеющиеся, болтающие девушки вместе с повозкой скрылись в широких воротах
амбара, стоявшего возле дворца, на вершине возвышенности.
Ильдихо с обеими подругами прогуливалась по опушке букового леса,
окаймлявшего луг с востока. Солнце стояло уже высоко. Девушки охотно прятались в
тени.
Золотистые солнечные лучи, просвечивая сквозь светло-зеленые купы буков,
трепетали на темном бархатистом мху, образуя на нем золотисто-желтые пятна,
сменявшиеся причудливыми, колеблющимися тенями.
Царевна срывала с деревьев тонкие ветви, обрывала листья и, связывая их
жесткими стеблями, плела красивую гирлянду.
Из глубины леса, с невысокого холма пробирался по лугу к речке с тихим,
мелодическим журчаньем прозрачный ручеек.
Быстрые гольцы, испуганные шагами приближающихся девушек, как темные
стрелы, летали по его каменистому дну.
Красивая стрекоза с длинными, узкими темно-голубыми сетчатыми крыльями
доверчиво опустилась на блестящие волосы Ильдихо, впивая в себя нежный аромат.
Она долго не улетала, хотя девушка, не останавливаясь, шла далее.
- Посланница Фригги! - воскликнула Альбрун.
- С приветом от богини, - прибавила Ганна. Но Ильдихо вдруг остановилась и
молча показала пальцем на верхушку одного из высоких буков. Там кто-то нежно
ворковал.
- Дикий голубь! - прошептала Альбрун. Глаза ее радостно заблистали.
- Ты, госпожа, первая услыхала, сказала Ганна.
- Это обозначает...
- Свадьбу, - улыбнулась Ганна, прижимаясь к руке госпожи. - Слушай, как он
нежно воркует. Видно, и Фрейя тебя любит: ведь это - птица богини любви.
Ильдихо покраснела до корней волос. Она опустила длинные ресницы и еще
быстрее пошла вперед.
- Слушайте, - воскликнула она немного погодя, как бы стараясь заставить
подруг думать о другом. - Это - другой звук. Издалека, издалека, из самой
глубины леса! Слушайте же! Вот опять! Короткий, но очаровательно сладкий,
таинственный звук.
- Это желтогрудый черный дрозд, - объяснила Альбрун.
- Та самая птица, которая может сделать невидимой себя вместе с гнездом.
- Да! да! Ведь это заколдованный королевич! Заколдован он за то, что
подсмотрел, как прекрасная богиня Остара купалась в глубине леса.
- Он не должен был разбалтывать того, что видел.
- Невольный восторг звучит еще в его голосе.
- Впрочем, девушка, родившаяся в день Водана, может освободить его...
- Если только поцелует с любовью в золотистую головку...
- Трижды!
- Птицу! Да ведь это могла бы сделать даже самая строгая девушка не правда
ли, Ильдихо? - спросила Альбрун.
- Да, но если бы ты была на месте этой девушки, то думала бы не о птице, -
заметила со смехом Ганна - Когда он стряхнул бы с себя перья и клюв...
- Ну, тогда наступила бы его очередь целовать.
- Вы болтливые дети, - строго остановила их Ильдихо. - Что это вы говорите
так громко о поцелуях! Удивляюсь, как это вам только не стыдно!..
- Ну, пока говорят о поцелуях в шутку...
- Так еще не думают серьезно о поцелуе одного...
- О котором не говорят ни слова!
Ильдихо немного нахмурилась и сжала губы. Ганна это заметила. Она
предостерегла подругу, дернув ее за черный локон.
- Подождите здесь, - сказала Ильдихо, - вот на этой моховой скамье. Моя
гирлянда готова. Пойду, возложу ее на то место, где берет начало источник. Я
дала обет.
- Источник посвящен Фригге и обладает даром глубоких прорицаний, - сказала
Ганна серьезно. - Пусть идет одна... Не станем подсматривать! - Она схватила за
плащ Альбрун, которая собиралась было наблюдать за госпожой, и усадила рядом с
собой на скамью.
Быстро шла Ильдихо, постоянно наклоняясь под ветвями, с обеих сторон
нависшими над узкой, едва заметной Тропинкой, покрытой мхом.
Все дальше и дальше углублялась она в лес, чаще росли здесь деревья,
скупее сквозь их листву проникал солнечный свет...
Скоро достигла она цели - того места, где, как живое существо, таинственно
из темных недр земли с пеной вырывался ключ.
С незапамятных времен был он выложен красивым темно-красным песчаником,
который в изобилии доставляла лесная почва.
На верхнем камне этого безыскусственного сооружения была высечена надпись,
гласившая: "Этот живой источник обложил камнем в честь Фригги мирный гость,
благочестивый князь наездников-ругов. Фригга, сдружи с нами женщин в нашем
жилище!" - Камень был обвит плющом, среди темных листьев которого резко
выделялись большие голубые колокольчики. Венок весил здесь уже целую неделю, но,
постоянно обдаваемый водяной пылью источника, вполне сохранил свою свежесть.
Ильдихо опустилась на колени, положивши возле себя на мох буковую
гирлянду. Затем, осторожно снявши с камня плюшевый венок, она ослабила связки,
соединявшие обе его половинки, не разрывая их совсем, и, вставши, сказала
задумчиво, серьезно и торжественно: "Фригга, я спрашиваю! Венок пусть предскажет
будущее. Направо пусть течет его жребий, налево пусть бежит мой! Фригга, я
спрашиваю!" - С этими словами она бросила венок в воду.
С напряженным вниманием следила она за ним. Обе половинки лишь недолго
плыли вместе - вдруг они разорвались: одна, поплывшая направо, быстро понеслась,
погрузилась в воду и исчезла, другая, понесшаяся налево, сразу остановилась,
зацепившись за темный камень, острием выдававшийся со дна реки. Напрасно,
подхватываемая сильным течением, старалась она освободиться: крепко держал ее
черный камень, и самый красивый из голубых цветков, бывших на ней, погрузившись
в воду, казался утопающим...
Девушка, вся подавшись вперед, так внимательно наблюдала за судьбой венка,
что и не заметила, что кто-то быстро шел к ней из глубины леса. Правда, шаги
были осторожны и не слышны на мягком мху. То была легкая походка опытного
охотника, привыкшего подстерегать и дальнозоркую рысь и чуткого тетерева.
Она только тогда узнала или, скорее, угадала того, кто так неожиданно
явился, когда тень его упала из-за ее спины на светлую поверхность ручья.
- Это ты! - сказала она, быстро обернувшись. На щеках ее вспыхнул румянец.
- Что так печальна? - спросил прекрасный, стройный юноша, ростом несколько
повыше ее. Он наклонился вперед, держась за рукоять охотничьего копья. - Что ты
так усердно рассматриваешь?.. А, вижу. Там висит, зацепившись за камень, цветок,
а там ниже несется по воде, крутясь, плющ. А знаешь ли, почему? Потому что венки
не имеют воли. Они должны терпеть все, к чему принуждает их сила? Но сердца, но
люди свободны. Я помогу этому цветку. - Впрочем, посмотри - этого не нужно! Он
сам освободился и радостно плывет далее. А там, на корне ивы - ты видишь? -
снова цветок соединился с плющом и они вместе плывут далее?
- Фригга свела их снова вместе, - сказала царевна (в голосе ее слышались
благоговение и благодарность), и благородный взор ее прояснился.
- Но ты, - спросила она юношу, обернувшись в сторону, - чего ты здесь
ищешь?
- Как бы тебе сказать... предсказания, так же, как и ты, - засмеялся он,
при чем из полуоткрытого рта блеснули ослепительно белые зубы. - Но что ты все
смотришь себе под ноги на сухой мох! Успеешь на него налюбоваться, когда я уйду!
Грациозным движением руки откинул он назад свои густые каштановые кудри,
рассыпавшиеся по лбу и набегавшие на его светло-серые глаза. Темная, низкая
войлочная охотничья шляпа с узкими полями, веткой сбитая с головы, покачивалась
на широком ремне у него на затылке. Правильные полукруглые брови почти совсем
сходились на переносице, что придавало его лицу лукавое и вместе с тем веселое
выражение. Счастливая улыбка играла на его тонко очерченных, несколько надменных
губах. Светло-каштановый пушок завивался на его подбородке. Юный охотник был
очень красив, и Ильдихо, взглянув на него, не могла более оторвать от него глаз.
- Предсказания? - усомнилась она.
- Нет. Это была бы ложь. Мне не нужно более предсказаний! - Царевна, тебя
я искал!
- Но ведь я тебе это запретила! - сказала она, погрозив пальцем. - Ты не
должен был подстерегать меня здесь у источника, как лань.
- Не дурно было бы, - засмеялся он, - если бы лань могла запрещать
охотнику подстерегать ее у ручья. О Ильдихо, не противься более! Ничто тебе не
поможет! Твоя Фригга хочет этого и веселая Фрейя, и я, и ты сама! - Он схватил
ее за руку.
Она мигом ее отдернула. - Царевич, ты не прикоснешься ко мне до тех пор,
пока...
- Пока твой отец Визигаст не отдаст тебя мне. Хорошо. Он уже отдал.
- Дагхар! - Она краснела все более. - Таких слов не говорят в шутку.
- Нет. Ведь они священны, - сказал юноша с благородной серьезностью,
которая шла к нему более, нежели шутка. - Я только что оставил твоего отца на
опушке леса. Он сейчас пошел домой, меня же влекло сюда предчувствие.
- Так он возвратился с большой охоты?
- С охоты?... с большой охоты? - повторил Дагхар серьезно. Он сжал в руке
копье, а другой рукой скинул с себя темно-коричневый плащ из оленьей шкуры. -
Большой охоты еще не было, она даже не начиналась. Мы только условились. Злобный
кабан со взъерошенной щетиной и налитыми кровью глазами еще не окружен. Не один
еще охотник падет, пораженный на смерть его лютыми клыками, прежде чем чудовище
издохнет.
- Дагхар! - вся трепеща, с отчаянием воскликнула она.
- Я... я угадал мысли твоего отца. Я сказал это ему прямо. Я просил
позволения ехать вместе с ним на Дунай. Там встретились мы с другими охотниками.
Но они не согласны идти вместе с нами. Не хотят, не могут! На возвратном пути я
посватался к тебе, на что уже давно решился и на что получил позволение от моего
слепого отца. Седовласый герой ответил мне на это: "Я согласен. Но прежде ты
должен..." Он умолк. "Королевский сын из нашего народа, который не может угадать
того, что я хотел сказать, - продолжал он, - не достоин был бы"... -
"Прекраснейшей из всех германских девушек", - воскликнул я. И тихо, ведь это
страшная тайна! - прошептал я ему на ухо условие, им не досказанное. Всего
только три слова! Радостно взглянул он мне в глаза и пожал правую руку. - "Не
прежде, отец!" - воскликнул я. - "Прежде ведь ни девушка, ни замужняя женщина не
могут быть уверены в своей безопасности".
- О Дагхар, какой риск! Какой страшный риск! - она с ужасом закрыла глаза.
- Да, но кто совершит это, приобретет высшую славу - благодарность всего
мира! И этот самый день, моя Ильдихо, который сделает свободными все германские
народы, будет днем нашей... Но чу! заржал конь! Далеко в лесу! Не новый ли
охотник, который хочет подстеречь белую лань у источника?
Он быстро обернулся и слегка приподнял копье.
Звук донесся с севера, с дороги, пролегавшей по опушке леса. Там, где
начиналась лесная чаща, остановился всадник на прекрасном вороном жеребце.
Спрыгнув с коня и бросив ему на шею поводья, он приложил ладонь к его ноздрям.
Конь снова заржал и, закачав головой, лизнул господину руку
Оставив коня, всадник пешком направился к источнику.
Он был лет на десять старше Дагхара ростом значительно ниже его, но
плотнее. Дорогой византийский шлем покрывал его черные волосы, длинными, прямыми
прядями ниспадавшие ему на плечи и затылок. Темный пурпуровый греческий плащ из
очень тонкой материи, изящно вышитой золотом, окутывал всю его невысокую, хотя и
не лишенную благородства, фигуру.
Медленно, как бы торжественно, подошел он к разговаривавшим у ключа.
- Опять он! - с тревогой, но без гнева прошептала Ильдихо.
Дагхар смерил прибывшего взором серьезным, но не враждебным.
Пришедший поклонился девушке. Этот поклон был так горд и сдержан и в то же
время так глубоко почтителен, что она невольно ответила ему легким наклонением
головы: так стройная лилия наклоняет свою головку при легком дуновении ветерка.
- Простите, благородная княжна, - сказал он на ругском языке (его голос
был мягок и звучен, но как бы подавлен печалью), - что я пришел сюда, как будто
затем, чтобы искать вас. Приветствую вас, искусный игрок на арфе, сын короля
скиров.
Последние слова он произнес на чистом скирском наречии.
Дагхар дружелюбно протянул ему правую руку, которую тот взял и пожал
левой.
- На самом деле, Ильдихо, я ищу здесь не вас. Я пришел сюда по обещанию.
Когда, во время моего последнего посещения, вы позволили мне сопровождать сюда
вас и ваших подруг и когда вы так тихо, так усердно здесь молились, тогда
решился я передать и мое сердечное желание богине этого источника.
- Вы - Фригге? - воскликнула резко Ильдихо, высокомерно надув губки. Какое
дело Фригге, этой белокурой, чистой, радостной богине до гунна?
Скорбью, глубокой скорбью отразились эти слова на лице гунна.
Это было странное лицо, как бы составленное из двух частей, совсем не
похожих одна на другую.
Низкий, крутой, чисто монгольский лоб, обрамленный прядями волос, и
правильные, овальные брови. Выдавшиеся скулы, а в глубоких впадинах осененные
длинными, черными ресницами чудные, темно-карие с поволокой, грустные,
светящиеся страстью глаза. Небольшой, несколько плоский, но не гунский нос и
совсем не гунские изящные губы, не знакомые со смехом и лишь изредка озарявшиеся
печальной улыбкой. Мягкий и для мужчины, пожалуй, слишком мягко закругленный
подбородок с редкой растительностью. И все-таки, несмотря на эти противоречивые
черты лица, выражение его совсем не было безобразным, а скорее казалось
привлекательным, так как эти черты оживляла нежная душа...Тихого очарования этой
нежной грусти не могла избегнуть и гордая девушка, когда он с легким упреком во
взоре взглянул ей прямо в глаза. Она уже раскаивалась в своей резкости... Но вот
снова раздался его мягкий, тихий и приятный голос.
- Я почитаю богов всех народов нашего царства, и стараюсь научиться тем
языкам, которыми говорят они. Притом вы забываете, благородная княжна!.. Вы
происходите по прямой линии от той белокурой, чистой и радостной богини, - чтобы
убедиться в этом не нужно преданий, достаточно взглянуть на вас. - Он
остановился, закрыв глаза, в которых слишком заметно блеснула страсть, смешанная
с удивлением. - Но ведь и я на половину германской крови: моя бедная мать была
из племени амалунгов. Поэтому и я имею право обращаться к белокурой богине. Я
дал обет, чтобы выпросить у нее исполнения моего единственного желания, принести
ей в жертву кольцо. Оно должно было украшать этот верхний камень...
Он вынул из кармана, бывшего у него на перевязи, очень широкое кольцо.
Солнечный луч, пробившись сквозь листву буков, упал на драгоценный камень,
искусно вделанный в кольцо. Камень заиграл всеми цветами радуки. Блеск был так
силен, что Ильдихо опустила свои длинные ресницы. Даже привычный охотничий глаз
Дагхара не выдержал.
- Что за чудный камень! - воскликнул он. - Это алмаз! Но как велик, как
блестящ...
- Из последней дани византийского императора. Но, - продолжал гунн,
пристально смотря на помолвленных, - я вижу, что пришел слишком поздно с моим
желанием и моим обетом. - Все равно! - воскликнул он оживляясь, - не возьму я
назад того, что раз обрек белокурой богине. Но кольцо уже не будет украшать
посвященного ей источника. У меня теперь нет больше желаний в жизни! - Прими,
светлая богиня, и смой без следа тебе принадлежащее! И никто не должен найти
кольца! И никто не должен догадаться, чего хотел принесший его сюда по обету.
С этими словами он бросил кольцо далеко от себя в воду.
- Что вы делаете? - воскликнул Дагхар.
- Жаль! Это было сокровище! - сказала Ильдихо.
- Да, это было сокровище!.. Счастливого пути!. Я ухожу и никогда уже не
увижу более жилища короля Визигаста.
Слегка кивнув головой обоим, он направился к своему коню, который, увидев
господина, опустился пред ним на колени, а затем, заржав, снова стал на ноги.
Вскоре конь и всадник исчезли в лесу.
Дагхар, опершись на копье, задумчиво смотрел вслед ушедшему
- Гм, - сказал он наконец, - если мы только задушим когда-нибудь старое
чудовище со всем его родом... этого только его сына мне будет жаль.
КНИГА II
В это самое время, на расстоянии почти одного дня пути от последнего
пограничного византийского города Виминация (теперь Виддин) двигался
великолепный поезд из всадников, повозок и пешеходов. Поезд направлялся на
север, на берега Тиссы, в царство гуннов. Впереди ехал и указывал дорогу отряд
гунских наездников на маленьких, мохнатых, тощих, но чрезвычайно выносливых
лошадках.
Гунские наездники разъезжали и по обеим сторонам дороги. То была старая
римская дорога, еще довольно хорошо сохранившаяся. Несмотря на то, поезд
подвигался вперед чрезвычайно медленно.
Сопровождаемые гуннами богато одетые чужестранцы ехали на превосходных
конях, но тяжелые, нагруженные доверху повозки замедляли движение, хотя в каждую
из них было впряжено по шести, восьми и даже десяти мулов или лошадей.
Некоторые из этих повозок, похожие на громадные сундуки с выпуклыми
железными крышками, были заперты крепкими железными засовами и замками, другие
были тщательно покрыты серыми кожами или прочными кожаными чехлами.
На замочных скважинах и завязках кожаных чехлов были наложены широкие
печати. Возле повозок шли рослые, белокурые, голубоглазые воины в полном
вооружении, с крепкими ясеневыми копьями на плечах. Серьезно, задумчиво, зорко
осматривали они окрестность, но не веселы были их взоры, и шли они в глубоком
молчании, в то время как византийские рабы и отпущенники, ехавшие впереди и
позади каждой повозки, не переставая болтали между собой на испорченном
греческом и латинском языке, нещадно, с ругательствами били лошадей, бранили
колеса, плохую дорогу, рытвины и камни, попадавшиеся на пути.
Несколько таких отпущенников и рабов пеших и конных, двигались вместе
толпой, но если кто-нибудь из них приближался к одной из запечатанных повозок,
молчаливый страж, следовавший за ней, останавливал его копьем.
Римляне и византийцы несли несколько богато вызолоченных носилок. Из одних
носилок, закрытых с подветренной стороны деревянными ставнями, выглядывала чьято
голова. Когда мимо носилок проехал богато одетый и вооруженный всадник,
человек, сидевший в них, стал делать ему знаки, подзывая его к себе.
Этот всадник, статный воин, но наружности германец, находился, повидимому,
во главе всего поезда: он часто останавливал своего скакуна,
выслушивал известия, приносимые гонцами с севера из авангарда, давал краткие
приказания и ответы.
- Остановись же наконец, Едико! На одно слово! Только на одно слово! -
воскликнул по-латыни сидевший в носилках.
Но всадник молча проскакал мимо. Медленно, с трудом поднимались повозки в
гору. Два всадника в блестящей византийской одежде, почти все время ехавшие
вместе, опередив поезд, остановились на вершине холма, откуда открывался вид на
далекое пространство. Они сошли с коней и ходили, разговаривая, взад и вперед.
- Что за унылая пустыня, - вздохнул старший и, очевидно, более знатный из
них. Ему было около шестидесяти лет. Пук белых как серебро волос, выбивавшихся
из под его круглой, войлочной дорожной шляпы, придавал еще более веса его
благородной наружности. - Насколько хватает глаз, - продолжал он, откинув богато
затканный золотом плащ и протянув вперед руку, - ни одного селения! Нигде, даже
на горизонте, не видно ни башен, ни стен городских. Нет даже признаков жилья. Ни
деревни! Ни избы! Ни пастушеской хижины! Ни деревца, ни даже кустика! Только
степь, пустошь, болото! Что за пустыня это царство гуннов!
- Это правда, патриций, - заметил другой, печально качая головой (в голосе
его слышался сдержанный гнев), - но ведь они сами превратили его в пустыню.
Всего лишь несколько лет тому назад это была богатая, цветущая страна.
Прекрасные города, красивые виллы, утопавшие в зелени хорошо возделанных
плодовых садов и роскошных виноградников, - ведь почва здесь отличается
плодородием, страна эта издавна славилась виноделием, - обширные поля, покрытые
золотистыми волнующимися нивами. Это была римская область, заселенная народами
великого готского племени: остготами, гепидами, ругами, скирами, которые искусно
охраняли страну от вторжения других варваров и прилежно и превосходно
возделывали ее. Сколько я ни ездил по белу свету, нигде не встречал лучших
земледельцев, чем германцы. В городах селиться они не любят, они называют их
волчьими ямами, обложенными камнем, в которых нет воздуха и свободы, но поля
обрабатывают охотно и с успехом... Двадцать лет тому назад проезжал я по этой
самой дороге в качестве посланника императрицы Пульхерии к королю остготов.
Тогда совсем иною казалась эта страна! - Но с тех пор пришли гунны!
- Зачем однако эти гунны разрушают все, что даже стало их собственностью?
кто знает, - вздохнул патриций, - может быть, навсегда! Зачем они все
уничтожают?
- Потому что они должны, Максимин! Потому что они не могут иначе! Ведь это
саранча!..
- Ужасный народ!
- А наши императоры вот уже несколько десятилетий подряд ласкают этих
чудовищ, льстят им, делают их своими соседями. Раньше даже добровольно отдавали
они им целые области. И для чего все это? Единственно для того, чтобы вытеснить
германцев. - А ведь это значит - призывать волков в стадо овец, чтобы отогнать
от него орла.
- Мне все еще странно, - сказал Максимин, - что я должен путешествовать по
стране гуннов. Я - честный, благородный римский гражданин, не совершивший
никакого преступления!
- А я, - улыбнулся его спутник, - еще больше тебя должен удивляться, каким
образом очутился здесь на этом холме, вместо того чтобы там, в Византии, в
уютном кабинете продолжать описание своих прежних путешествий. Вместо того,
совсем против воли, я совершаю новое путешествие. И что это за путешествие! К
Аттиле! Ведь его именем римские матери от Тибра до Босфора пугают своих детей! И
кто знает, вернусь ли я когда-нибудь из этой поездки к своим запискам, свиткам и
дневникам, которые в таком образцовом порядке лежат на полках моей библиотеки!
Этот гунн уже очень многих послов, которые ему понравились, оставил у себя на
всю их жизнь. Случалось, впрочем, что оставались у него и такие, которые ему не
нравились. Но такие по большей части жили не долго, - полусмеясь, полусердито
закончил он, сжав губы. Видно было, что он на все решился.
- Прости, друг Приск, -
...Закладка в соц.сетях
