Жанр: История
Аттила
... Его
кровь залила мне лицо и руку, в которой был меч. Не знаю, как он очутился у меня
в руке.
Ни слова более не мог он произнести. Он только взглянул на меня. Но я стал
бесчувствен и холоден, как железо, бывшее у меня в руке.
- Да, - воскликнул я ликуя, - это волшебный меч. Ведь я ничего больше не
чувствую. Взор брата угас...
Так Аттила закончил свой рассказ. Он с трудом переводил дух.
ГЛАВА Х
Долго они сидели молча. Наконец Хельхал прервал молчание.
- Выйдя из палатки, - начал он, спокойно смотря на убийцу, - ты сказал
гуннам, что брат, упившись вином, по неосторожности наткнулся на меч. Не все
этому поверили. Некоторые вздумали было роптать...
- Но я не дал им времени. В тот же день начал я войну с Византией, с
остготами, с маркоманами, с сарматами...
- У Бледы детей не было, - прервал его Хельхал. - Вдова, оставшаяся
беременной, под строгим надзором была отправлена в изгнание. И кто у нее
родился, никому не известно.
Аттила с досадой взглянул на него.
- Мальчик... он умер, - нетерпеливо тряхнув головой, сказал он. - А я во
всех четырех войнах одержал победу. С тех пор гунны всюду слепо следуют за мной,
когда я, размахивая мечом, еду впереди. Они знают, что этот меч Бледа мне
оставил в наследство. Да, это победоносный меч?.. Еще ни разу я не был разбит.
Ни разу! - вдруг грозно закричал он, топнув ногой, - ни разу. Даже там, в
Галлии, когда римляне составили с вестготами свой бессмысленный союз... Ты
пожимаешь плечами, старик?.. Ни разу! говорю я тебе. Разве они преследовали нас,
когда мы отступали? И на четвертый день в четвертый раз я мог бы напасть на них
(у меня еще довольно было гуннов), если бы ночью (в эту ночь кровь хлынула у
меня горлом, и я едва не умер) мне во второй раз не явился бог войны. - А через
три года приходи снова, втрое сильнейший, и победи!
И будущей весной я пойду снова и одержу победу. А мои завистники решили,
что мой меч бессилен против одного врага - против римского папы.
Глупцы! Они думают, что я отступил тогда, боясь гнева христианского Бога,
которым грозил мне седобородый священник на улице в Мантуе. Да почему мне
бояться Христа или Св. Петра больше, чем других богов, в которых я также не
верую? У нас, как и у германцев, есть пословица: "кто попадет в Рим, становится
римлянином или умирает". Давно уже знаю я эту пословицу и ни во что не ставлю. А
правда, когда в Мантуе отдал приказание идти на Рим, мне было как то не по себе.
В тот же день вечером попался мне на встречу римский епископ с священниками. Они
умоляли меня о пощаде и, став на колени, предлагали подарки. Но совсем не потому
я отступил. Во всю эту ночь я не мог сомкнуть глаз: во всю ночь мне слышались
просьбы и предостережения какого-то старца. Только под утро я забылся и тут как
раз увидел сон (а ты знаешь, что сны под утро бывают в руку). Мне снилось, будто
из высокой заросли покрытой камышом реки поднимается царственная голова юноши.
Белокурые кудри спускались до самых плеч. Он стряхнул с мокрых волос приставший
к ним камыш и раковины и, грозя пальцем, сказал: "Берегись Аттила! Имя мое -
Аларих. Я когда-то напал на Рим, но тотчас же умер. Больше ничего не скажу волны
мешают". И он исчез в волнах.
Вдруг над моей головой раздался треск. Я проснулся и в испуге вскочил с
постели. Был уже день. Я увидел, что у моего лука, висевшего у изголовья,
оборвалась крепкая тетива. Концы ее висели, покачиваясь из стороны в сторону.
- Дурной знак, - ужаснувшись, прошептал Хельхал. Я тоже принял это за
дурной знак и приказал отступить. Так вот чем я был побежден, а не папой
римским, не Аэцием и не вестготами.
- Да, - немного помолчав, начал снова Аттила, - с тех пор как я взял в
руки меч, чтобы убить брата, сердце мое стало, как железо: я не чувствую ни
страха, ни сострадания, ни даже гнева.
- Это правда. Ты совсем, как мертвец среди людей. На твоем лице никогда не
видно улыбки. Даже любовные наслаждения, кажется, не доставляют тебе
удовольствия.
- Нет как же так! - сказал повелитель, оттопырив толстую нижнюю губу. -
Должен же человек в чем-нибудь находить упоение. Я ничего не пью кроме воды (да
еще, пожалуй, крови, - прибавил он осклабясь, - как тогда в Галлии, когда в
Марне потекла кровь вместо воды).
Раз как то, когда я еще был мальчиком, брат в опьянении разболтал то, чего
не следовало бы говорить. И я тогда же поклялся не пить ничего, что опьяняет.
Победа, слава, власть, золото - все это мне необходимо, как воздух, но уже более
меня не опьяняет. Мое упоение - женщина, мучение женщины в этих объятиях.
- Но ты выбираешь самых красивых, а в последние год почти всегда германок.
Почему это?
- А это вот почему, Хельхал - сказал повелитель, прищурив, как дикий
зверь, свои отталкивающие глаза. - Это не прихоть (ведь и у других народов есть
красивые женщины), это... это государственная мудрость, или хитрость (что одно и
тоже). - Германцы... много я о них думал и думаю!.. Да, это - моя единственная
забота! Ведь там, в Галлии, на каталаунских полях я растоптал бы копытами
гунских коней Аэция с его мудрыми планами, если бы эти ненавистные готы не
сражались тут же, как...
- Не как люди, а как боги, - дрожащим голосом сказал Хельхал.
- Да, германцев я почти боюсь. Эти мальчики с телами великанов, как
безумные, бросаются прямо на копья. Но такую храбрость я не ставлю ни во что. В
таком случае и дикого лесного буйвола пришлось бы признать величайшим героем:
ведь бесстрашие и сильнее его нет никого на свете... какой-нибудь красный
лоскуток приводит его в ярость, но довольно небольшой отравленной стрелы или
искусно устроенного капкана, чтобы великан беспомощно погиб. Красные лоскутки,
отравленные стрелы и хитрые капканы - вот мое царство. Конечно, нужно повременам
показывать этим взрослым мальчишкам, что и у меня в руках не меньше
силы, чем у их бородатых королей. Потому то я исполнил с удовольствием желание
Чендрула. Ты видел, как удивлялись послы гепидов и других германцев. - Против
этого глупого геройства нужно принимать меры. Их сила кроется в их женщинах.
Женщин и следовало бы уничтожить. Но потопить их всех в Дунае нельзя: их слишком
много, да и жаль: они красивы. Потому то я, вместо того чтобы убивать этих
девушек, отдаю их в жены моим желтым гуннам. Уже много, много тысяч их отдал
гуннам. И теперь вместо германцев, потомков Асгарда, появится новый народ -
гунских германцев. Это не повредит нам, старик, - прищурясь сказал он, - очень
уж безобразны с своими узкими глазами и выдавшимися скулами - мои милые гунны.
- Они проворны, смирны, послушны. Этого, кажется, довольно с тебя,
господин, - с гневом воскликнул Хальхал.
- Конечно, и этого довольно... по крайней мере для покорения мира... Но
сделать гунками самых красивых, самых гордых из этих белокурых полубогинь -
должны вот эти самые руки.
И он с наслаждением поднял свои короткие, сильные руки, сжав их в кулаки и
напрягая мускулы.
- Правда, - продолжал он немного погодя, тряхнув головой, - не всегда мне
удается это смешение. Случалось, родит германка ребенка и, увидя, что он желтый,
кривоногий, безобразный, вместо того, чтобы прижать его к своей груди, убьет его
об стену. Безобразие, как видно, легче передается, чем красота. Германское
молоко свертывается в гунском уксусе... И от своих сыновей, рожденных от
германок, не вижу я радости.
Он замолчал и мрачно потупился.
- Эллак - благороден.
- Он - сумасброд, мечтатель, - с досадой воскликнул отец. - От своей
матери унаследовал он все это, и эту жалостливость! Ему хотелось бы великодушием
обезоружить всех врагов! Быть великодушным с Византией, с этими жалкими
императорами! Сын готки любит готов больше, чем гуннов! Мне даже кажется, -
закончил он с гневом, - что он ненавидит меня за то, что я - гунн осмелился
сделаться его отцом! Амальгильда убаюкивала его, напевая ему готские песни, она
постоянно рассказывала ему на ухо готские сказки на готском языке, пока... пока
мне наконец это не надоело, и она вдруг... умерла.
Губы его слегка задрожали.
- Я помню это, - сказал спокойно Хельхал. - Ты не велел ей более напевать
мальчику по-готски. - Позволь только кончить о славной смерти короля Ерманриха,
моего предка, - просила она...
- Но она не успела кончить, - вскричал Аттила. -
В гневе я толкнул ее ногой...
- Она была беременна и умерла тут же. Эллак все это видел. Как же ты
хочешь после этого, чтобы он тебя любил?
- Он должен меня бояться и не надеяться, что будет когда-нибудь моим
наследником. Ведь этот калека даже сражаться более не может.
- Правой рукой. Левой он сражается превосходно, как ты сам это очень
хорошо знаешь. Не раз он одерживал для тебя победы, с тех пор как ему раздробили
правую руку, которой он хотел удержать камень, направленный из римской
катапульты прямо тебе в голову. Это было под Орлеаном.
- Так что ж, я не был бы убит этим камнем так же, как - стрелами и копьями
на каталаунском поле. Ты теперь уже знаешь, я тебе уже сказал, как я умру... Но
и от других моих сыновей, - продолжал он угрюмо, - хотя их у меня и много, не
много жду я толку даже и от моего красавца - Эрнака, как ни люблю я его.
- Эрнака ты испортил своей слепой любовью. Для
Эллака лучшим воспитанием была твоя ненависть. - А Дценгизитц?
- Ну, конечно, Дценгизитц совсем тебе по сердцу, старик. Он настоящий
гунн!
- Да! Он у нас лучший наездник и стрелок.
- Ну да! Он не плох. Мне нравится этот дерзкий юноша, - сказал
благосклонно Аттила. - Но его мать... уж как она была безобразна!
И он сморщился, будто хлебнул чего-нибудь кислого.
- Она происходила из нашего самого древнего рода, - заметил Хельхал, -
даже более древнего, чем твой род.
- Потому-то мне отец и приказал взять ее в жены. Но от этого она не стала
красивее. И наш сын - Дценгизитц вышел в нее. Он, кажется, даже еще безобразнее,
чем отец и мать вместе. И хоть в нем нет и капли той мягкости, какой отличается
Эллак, но и он не годится в правители мира. Наездничеством и стрелянием ласточек
он не расширит моего царства. Для этого годится скорее Эрнак, мой красавец!
- Господин, - воскликнул Хельхал, - неужели ты хочешь этого избалованного
пятнадцатилетнего мальчика сделать правителем мира?
Но нежный отец не обратил внимания на вопрос.
- Его мать! - тихо рассуждал он сам с собой. - Она была лучшим моим
сокровищем. До нее только гунки без отвращения, добровольно отдавались мне. Но
она!.. Но Либусса!.. Раз как-то в лагерь, - продолжал он, погрузившись в
воспоминания, - прибыла дочь одного из склабенских князей. Она хотела говорить
со мной в моей палатке наедине. Я уже приготовился к удару кинжала. Но она,
войдя, бросилась к моим ногам (О, как она была прекрасна!..) и нежно прошептала,
обращаясь ко мне: "До народа моего на крайнем востоке достигла слава твоего
имени. Как только услышала я, что нет никого сильнее тебя на земле, вспыхнуло в
груди моей страстное желание... Я не могла больше спать... Мне захотелось иметь
сына от сильнейшего человека на земле. Я собралась в дорогу и несколько месяцев
под ряд ехала день и ночь... Теперь я тебя вижу Ты не красив, но очень силен.
Поцелуй же меня или умертви!.. Из всех женщин одна только она меня любила. И ты,
Либусса, ты умерла, как только родила мне его, мальчика, моего..."
- Господин, неужели ты сделаешь этого ребенка...
- О, нет, - сказал он, встрепенувшись. - Ведь мне предсказано, что Эрнак
переживет меня только на один день.
- Неужели? - с ужасом воскликнул Хельхал.
- Успокойся. Это предсказание жестоко, очень жестоко, это правда. Но есть
у меня еще и другое предсказание. Фессалийский прорицатель...
- Это тот, который предсказал тебе смерть в женских объятиях?
- Он самый. Я ему верю Он угадал мои тайные мысли. Я спросил его: "О чем я
думал прошлую ночь?" - "О выборе наследника", - отвечал он, не задумавшись. -
"Не беспокойся, великий король. Твой наследник уже выбран.." - Я удивился. А он
продолжал: "Есть на свете белокурая девушка, которую как только ты увидишь,
загоришься такой страстью, какой не испытывал еще ранее. Она одна может родит
тебе сына, который унаследует все твое величие. Он покорит себе народы всего
мира". - С тех пор я с жадностью жду эту девушку.
- Ты веришь льстивому прорицателю?
- Да, я ему верил.
- А теперь больше не веришь?
- Теперь верить можно только живому
- А разве он умер?
- Выслушав предсказание, я велел его умертвить.
- За что? Тебе показалось, что он тебя обманул?
- О нет! Но ты знаешь (это еще в старину было известно нашим жрецам), что
только тот прорицатель говорит правду, на печени которого есть маленькая звезда
с белыми лучами. Чтобы узнать, верно ли было предсказание, я и велел убить его.
Белая звезда оказалась на печени. И всякое сомнение исчезло. - Однако, старик,
пора идти. Уже поздно. Хочется спать. Во сне, быть может, увижу я ту девушку,
которая родит мне повелителя мира.
На следующее утро обоим посольствам было объявлено, что они будут приняты
повелителем в шестом часу.
В назначенное время к послам явились Хельхал, Эдико и другие знатные лица,
в сопровождении которых они и отправились во дворец Аттилы.
Вся обширная полукруглая приемная зала была обита и увешана по всем стенам
с верху до низу белыми блестящими полотняными занавесами вперемежку с
разноцветными коврами, подобно тому как греки и римляне украшали спальни своих
новобрачных.
Пол из утрамбованной, окрашенной в красный цвет глины был почти сплошь
устлан коврами.
Деревянные, четырехугольные, искусно раскрашенные столбы с красивой
резьбой поддерживали крышу, образуя вокруг стен род галереи. Столбы и стены были
увешаны оружием, отнятым на войне или принесенным в дар соседними народами.
Зала была уже полна и представляла пеструю, оживленную и живописную
картину: тут были римляне и греки в своих одеждах, при всем своем великолепии
отличавшихся пластической простотой, и финны с оленьими шкурами на плечах, и
полунагие, с раскрашенными телами кельты из Британии, и венды, кутавшиеся в
бараньи шкуры, и германцы в медных панцирях и шерстяных плащах. Но все это были
лишь отдельные островки среди моря гунской знати, воинов и слуг повелителя.
В глубине залы, на возвышении, на которое вело несколько ступеней,
покрытых дорогими, затканными золотом коврами, сидел Аттила. Троном повелителю
мира служило простое деревянное кресло. На одежде его по-прежнему не было ни
малейшего украшения.
Послы, по указанию Эдико, остановились у двери и низко поклонились.
Максимин хотел было взойти на возвышение и передать Аттиле письмо
императора. Но один из гунских князей - Чендрул вырвал из рук патриция пурпурный
свиток и, столкнув его с нижней ступени, сам вбежал на возвышение. Преклонившись
пред повелителем, он положил письмо ему на колени.
Аттила, не обратив внимания на письмо, продолжал сидеть неподвижно.
- Собственноручное письмо императора Феодосия, - в гневе громко воскликнул
Максимин, стоя внизу.
Аттила не шевельнулся.
- Император желает тебе благополучия и долгой жизни.
Тогда хан медленно сквозь зубы произнес, взвешивая каждое слово: - Я желаю
императору того же самого, как раз того же самого, чего как я знаю, он мне
желает. - Доставлена ли наконец, Эдико, ежегодная дань, которую обязались
платить обе империи?
- Да, господин, посольства привезли ее с собой.
- Ты пересчитал?
- Пересчитал, господин. Все доставлено вполне.
- Хорошо, - продолжал он, помолчав, еще громче и суровее, - но где подарки
обоих императоров? Я выслушиваю только тех послов, которые приходят с подарками.
Хельхал, осмотрел ты их? Достойны ли они меня?
- О господин, нет дара, который был бы достоин твоего величия. Но если
принять в соображение незначительность тех, которые эти подарки тебе приносят,
ими можно довольствоваться.
- Раздели их между моими князьями. Особенно позаботься об Ардарихе и
Валамере, также и о Визигасте. Да не забудь и того пылкого королевича скиров,
который так искусно играет на арфе. Всем воздай по заслугам!.. Но что это? -
лицо его вдруг омрачилось, как будто он увидел, что-то неприятное. - Кажется,
среди византийских послов я вижу одного знакомого - вон того маленького, что
стоит в стороне. - Он грозно взглянул на Вигилия, как будто только что его
заметил, хотя на самом деле давно уже его видел. Имена всех послов давно уже
были ему известны.
- Я уже один раз имел удовольствие в качестве толмача... - заговорил
испуганный Вигилий.
- Эдико, как зовут эту жабу?
- Вигилий, господин.
- Ах да, Вигилий! - и он быстрым движением ноги с досадой сбросил с колен
не тронутое письмо императора. - Как осмелился ты, наглец, негодное животное,
явиться ко мне, когда перебежчики еще не выданы, ведь тогда еще я приказал тебе
перевести о том императору. Или вы думаете, что я потерплю, чтобы под вашими
знаменами сражались против меня мои собственные беглые рабы? Все мои подданные
должны это заметить: никто не убежит от Аттилы, нет спасения от его гнева. Ни
крепость, ни отнесенная стеной столица не защитят от меня. Из золотых дворцов
самой Византии я вырву моих врагов вот этой самой рукой.
Он протянул вперед правую руку.
- Мы прибыли, чтобы сказать тебе, - начал робко Вигилий, - что у нас
остается еще только семнадцать беглецов, - перебежчиков, как ты их называешь -
но и эти уже переданы предводителю войск на границе - Эгипофею, который и
перешлет их к тебе в цепях.
- Семнадцать! - Ты узнаешь потом, сколько их на самом деле... Но вы,
другие, вы, послы императора Равенны, знайте, что я не требую больше выдачи того
утайщика части принадлежащей мне военной добычи, а под каким условием, это вы
услышите... Кто у вас тут Максимин, почетнейший сенатор императора Византии?
- Мое имя Магн Аврелий Максимин. Серьезно и благосклонно посмотрел хан на
благородное лицо патриция.
- Позволь, о повелитель гуннов... - начал Приск.
- Когда ко мне обращаются, говорят: господин.
- Позволь же, о господин... гуннов... Аттила нахмурился, но в душе смеялся
над изворотливостью оратора...
- Позволь, по поручению императора и от имени моих сотоварищей по
посольству, изложить тебе ясно и по порядку все, как оно есть в
действительности, а не как описывают тебе твои, к сожалению, так часто
меняющиеся послы Ты требуешь, чтобы император Феодосии выдал тебе всех, которые
(ты называешь их перебежчиками) по каким бы то ни было причинам предпочли
выселиться, покинуть твою кроткую державу. Может быть, и потому, что твои
гунские законоведы не всегда так справедливо и мудро судят как ты того, без
сомнения, хотел бы... Но ведь это жестокость - требовать от императора выдачи
всех тех, которые его покровительство... Но я вижу, ты хмуришься: должно быть я
не прав... Так хорошо, они будут выданы... Затем ты требуешь, чтобы кроме
постоянной дани, лучше сказать, ежегодного почетного подарка, тебе была уплачена
вперед известная сумма. Иначе ты грозишь немедленным нападением... Мы привезли с
собой шесть тысяч фунтов золота. Ты требуешь немедленно еще тысячу двести
фунтов... Мы не могли дать тебе скоро ответа в виду дурных дорог, а ты уже
некоторые из наших городов осадил, много других взял, разграбил, сжег - и все
это в мирное время... За каждого удержанного нами перебежчика (как ты их
называешь) ты требуешь по двенадцати золотых солидов! Ну что ж, мы имеем, к
сожалению, полномочие в случае крайней нужды согласиться на все твои
требования... Но мы умоляем тебя: не настаивай на этом! Ты и представить себе не
можешь, в каком печальном положении - наши провинции. Сколько бедствий причиняют
несчастным жителям, в особенности в придунайских городах, отряды твоих
всадников. Они опустошают окрестности, как стаи волков нападают они на отдельные
хижины и на города, никого не выпуская из них и не позволяя ввезти в них ни
куска хлеба!.. А внутри городов императорские сборщики податей снимают с горожан
последнюю одежду, чтобы собрать назначенную тобой дань. Уже многие в отчаянии
лишили себя жизни... Да и послы твои, являясь в Византию, обыкновенно ждут таких
подарков, что их одних было бы достаточно, чтобы в конец разорить нас. Говорят,
ты потому то и удостаиваешь нас так часто своими посольствами.
Смелость оратора забавляла властелина, и он без всякой злобы заметил: -
Подарки они могут брать, лишь бы не подкупы.
- Император, - печально в свою очередь начал Максимин, - чтобы
удовлетворить тебя, должен был заставить сенаторов продать с молотка фамильные
украшения своих супруг, даже необходимую золотую и серебряную посуду и лучшие
старые вина...
- Я пью только воду, патриций, вот из этого самого деревянного кубка, -
сказал Аттила, подняв кубок и хлебнув глоток воды. - Вы жалуетесь, - продолжал
он, вытирая свои толстые губы всей рукой начиная с локтя, - что сокровищница
ваша пуста... А почему она пуста? Потому что ваши императоры с незапамятных
времен тратят деньги на бессмысленные зрелища, ристалища, пустую роскошь,
чрезмерные удовольствия, бессмысленные постройки. Не знаю, много ли, мало ил у
вас всего этого. Мне это все равно. Но тот народ, у которого уже нет достаточно
железа, чтобы отразить соседа, должен старательно беречь свое золото для этого
соседа, которому оно принадлежит по праву. Как смеете вы расточать мое золото,
лежащее в ваших сундуках?... Но что я однако за бестолковый варвар, не так ли,
мудрый оратор Приск? Прости, благородный патриций, мы гунны учимся только ездить
верхом, а не думать правильно, связно и по порядку Даже и дела то не могу я
разбирать, как следует. - Вот я разговариваю с вами, а еще не спросил даже моего
посла, вон того самого Эдико, как исполнил он свое поручение и что видел и
испытал в великолепной Византии.
Послы с изумлением переглянулись.
- Неужели он действительно еще не расспросил его? - прошептал Примут.
- Очевидно! - отвечал шепотом Приск. - Ну, Максимин, слушай! Сейчас Эдико
откроет свою тайну.
- Только говори откровенно - приказывал хан. - Все скажи. Ничего не
скрывай от этих византийцев. Ведь они - наши друзья. А от друзей у гунна нет
тайн.
Эдико вышел вперед, низко поклонился и затем спокойно начал свой рассказ:
- В несравненной Византии я слышал и видел нечто невероятное. Прав был тот
готский король, который, пробыв там несколько дней, воскликнул: "в этом городе -
множество всевозможных и всеневозможных вещей".
Не без удовольствия переглянулись между собой послы.
- Однако на этого варвара римское величие произвело-таки впечатление, -
прошептал Приск. На что Максимин кивнул головой.
- Даже невозможных? - растягивая слова, переспросил Аттила.
- Суди сам, господин, возможно или не возможно то, что я видел. Если ты
скажешь: не возможно, я сейчас же тебе представлю доказательства.
С живейшим вниманием прислушивались все присутствующие к словам германца,
который продолжал на латинском языке:
- Я жил в одном из домов близ гавани. Как то приходил ко мне Вигилий и
приглашает идти вместе с ним к Хрисафию, самому могущественному лицу во всей
Византии. Мы пошли. Дорога пролегала вдоль целого ряда роскошных дворцов (то был
настоящий небольшой городок), принадлежащих придворным императора и его первым
сановникам. Я вслух, без всякой задней мысли, высказывал удивление перед
роскошью этих дворцов, а мой спутник как-то странно, исподлобья при этом
взглядывал на меня (точь-в-точь как он сейчас смотрит. Только тогда в этом
взгляде не было страха). Я не понимал, что означают эти взгляды. Но едва мы
вошли к всемогущему евнуху, как Виталий начал описывать ему с преувеличениями
мое восхищение пред императорской роскошью...
Вигилий, затаив дыхание, жадно следил за каждым словом Эдико. Безумец, -
скрежетал он зубами. - Что с ним?.. Но, может быть, он просто хитрит притворяясь
здесь моим врагом и противником.
- Он говорил между прочим, - продолжал германец, - и это была чистейшая
ложь, будто я хвалил жителей Византии и называл их счастливыми за то, что они
богаты и ведут роскошный образ жизни...
- К чему это он клонит? - недоумевал Вигилий, чувствуя все большую
робость.
- Тогда Хрисафий сказал: "Ты можешь, Эдико, иметь точно такой же дом с
золотой крышей и купаться в золоте. Стоит тебе только захотеть". - Я изумился. -
"Стоит тебе только покинуть царство гуннов, - продолжал он, - и переселиться к
нам"...
- Он обо мне ничего не говорил. Значит, можно быть покойным, - подумал
Вигилий.
- От удивления я не мог сказать ни слова. Тогда... - вдруг он повернулся к
Вигилию и, указывая на него пальцем, с гневом воскликнул, - тогда в разговор
вмешался вот этот самый Вигилий...
- Он помешался! - в ужасе, не помня себя, воскликнул Вигилий, бросившись
вперед. Холодный пот выступил у него на лбу. Он дважды повернулся на месте,
затем, обернувшись спиной к Эдико, закутался с головой в плащ и бросился было к
дверям. Но восемь сильных рук схватили его за плечи и вернули на прежнее место.
Колени его подгибались, и если бы гунны его не держали, он наверно упал бы на
пол. Дрожа в смертельном страхе, должен был он слово за слово выслушать - перед
лицом грозного Аттилы - весь рассказ Эдико до конца.
- Ты имеешь свободный доступ, - спрашивал меня Виталий, - к самому Аттиле
в его палатку на охоте и во время путешествий и в его опочивальню в лагере?
- Я сказал, что управляю Пэонией, но что когда свободен от занятий по
управлению или не имею никаких поручений от моего господина, то нахожусь при нем
и поочередно с другими приближенными разделяю честь держать стражу в его палатке
или в его опочивальне у его изголовья, охраняя его сон и подавая ему вечером и
утром чистую воду для питья.
- О ты, счастливый человек! - прошептал тогда евнух своим противным,
тоненьким голоском. - Какого благополучия можешь ты достигнуть, если только
сумеешь помолчать и если у тебя есть хоть немного мужества. Я... я сам помогу
тебе достичь и богатства и славы, только
Об этом нужно поговорить на досуге, а я спешу теперь во дворец. Сегодня
вечером приходи ко мне сюда ужинать, но один, без свиты.
- Я только догадывался, но не мог ещ
...Закладка в соц.сетях
