Жанр: История
Москва купеческая
... их числе. Нужно сказать, что я очень скоро почувствовал
разницу между "Комитетом" и управой.
Насколько в первом жизнь била ключом, настолько в управе была
мертвечина. Собрания бывали очень редко, довольно плохо посещались,
Булочкин нудно председательствовал, мало кто из выступавших обладал
даром слова, а главное - обсуждавшиеся вопросы не представляли
общего интереса; помимо нескольких "сословных" дел, занимались
вопросами, связанными с управлением крупными благотворительными
организациями, выборами и ассигновкой на ремонт. Такое чувство было
не у одного меня, но мнения делились: одни думали, что купеческое
общество вообще себя изжило и нужно его ликвидировать, другие
полагали, что можно его сохранить, сделав какие-то преобразования.
Война сняла все эти вопросы с очереди.
Совершенно иной характер носило Общество заводчиков и
фабрикантов Московского района. Эта организация появилась после
событий 1905 года и носила резко подчеркнутый профессиональный
характер. Целью ее была защита интересов промышленности и торговли,
с одной стороны - против Правительства, с другой - против рабочих.
Во главе общества стояли Юлий Петрович Гужон, очень образованный
француз, крупный металлургический заводчик, человек европейской
складки, сильно обрусевший, энергичный.
Он был прежде всего и только промышленник, и общественной
деятельностью занимался постольку, поскольку, при новых,
складывающихся обстоятельствах, деятельность по защите
профессиональных интересов становилась как бы одним из элементов
производства.
Гужон оставался председателем все время существования общества и
был его представителем в Совете Съездов промышленности и торговли в
Петербурге.
Если Гужон был председателем, то был еще и вице-председатель,
который значил не меньше, если не больше председателя, так как он
свою эту роль сочетал, в сущности говоря, с управлением делами. Это
был Юлиан Игнатьевич Поплавский, чрезвычайно оригинальная и
колоритная фигура даже для Москвы того времени.
Поплавский был музыкант. Он окончил (и очень хорошо)
Московскую Консерваторию, по классу фортепьяно, был одним из
любимых учеников П. И. Чайковского, - во всяком случае, весьма ему
близких, что видно по его воспоминаниям.
Почему он переменил музыкальную карьеру на торговопромышленное
представительство, сейчас не помню. Для этого были какие-то
основания, вероятно, и материальная сторона играла немалую
роль. Лично я музыкантом его не помню, много потом лишь слышал его
играющим на рояле, но по обществу заводчиков и фабрикантов сталкивался
с ним с первых же дней.
Поплавский был человек чрезвычайно одаренный, редко можно было
встретить такую, как у него, легкость слова и легкость пера. Говорить он
мог на любые темы, и самый серьезный сюжет трактовал иногда в легком
тоне. Его манера говорить, а она соответствовала его манере одеваться,
- очень раздражала многих, особенно людей старой складки, как
например, Г. А. Крестовникова, и Поплавского недолюбливали. Как
говорили, его даже "не пускали на биржу"; фактически это было, видимо,
верно: его не приглашали, и это создавало своего рода конфликт между
Обществом заводчиков и фабрикантов и Биржевым комитетом. Он
выступал и в Петербуге, в Совете Съездов, куда он постоянно ездил,
наравне с Гужоном, от своей организации.
Когда нужно было набросать какой-нибудь письменный документ,
проект обращения, или резюме беседы, он был незаменим, делал это с
величайшей легкостью и изяществом. Постепенно к его манерам
привыкли, стали приглашать его на совещания при Биржевом комитете, в
особенности, когда дело касалось рабочего вопроса, поскольку
архаическая организация Биржевого Комитета стала отставать от
времени, главным образом в отношении собирания материалов по
текущей статистике и по всякого рода документам по рабочему вопросу.
У Поплавского, на Мясницкой, где помещалась его канцелярия, дело
было поставлено на широкую ногу, и Обществу удалось весьма быстро
(оно существовало всего 12-13 лет) накопить ценный материал.
Наша фирма была чисто торговой, и в эту организацию мы не
входили, но по другим делам я немало сталкивался с Поплавским, и его
организацией, в частности по воинскому присутствию и по комитету по
отсрочке военно- обязанным. Тут я убедился, что делопроизводство у
них, действительно, хорошо поставлено, и всякого рода "ведомости"
надлежаще составлены и хорошо документированы; когда же они посылали
своего представителя О. Б. Гаркова, то он всегда оказывался ценным
сотрудником.
Во время войны Общество заводчиков и фабрикантов прославилось в
Москве защитой интересов Электрического общества 1886 года, с
которым сражался город, желая "муниципализировать" это крупнейшее
предприятие.
Я уже указывал на то, что немцы, после войны "с головой" выдали
своих защитников, которые старались представить своих немецких хозяев
швейцарцами.
Отмечу сейчас, что это дело упорно вел сам Поплавский, правда
прикрывшись авторитетом Гужона. Это, несомненно, парадоксальное,
положение еще больше изолировало Общество заводчиков и
фабрикантов, и многие из его участников поддерживали с ним
отношения только на узко профессиональной почве. Это, в свою очередь,
явилось причиной того, что эта профессиональная группировка, которая
могла бы способствовать выявлению "буржуазного" самосознания в то
время, когда этого было естественно ожидать, также не сыграла роли в
этом направлении.
Нижегородский ярмарочный биржевой комитет не был, в
собственном смысле слова, московской организацией, но московское
влияние было там очень сильно, и неоднократно именно московский
человек возглавлял "всероссийское торжище". Так было, когда
председателем комитета пребывал Савва Тимофеевич Морозов, К. А.
Ясюнинский и даже - скромный часовщик, П. М. Калашников.
Не буду подробно останавливаться здесь на том, что к началу века
Макарьевская, как ее называли, ярмарка, уже утратила былое свое
значение во всем русском народном хозяйстве и перестала быть
всероссийской. Когда-то в ней происходил важный процесс, процесс
экономический, всего народного хозяйства России, - переход товаров,
потребляемых на огромной русской территории, как и на европейской и
азиатской, от производителей или из первых рук, во вторые
коммерческие руки, и в третьи, имеющие дело непосредственно с
потребителем. На ней грандиозные пространства России, Европейской и
Азиатской, запасались большей частью предметов своего потребления и
оттуда они распределялись по всем местам торговым и промышленным.
Поэтому в период своего наибольшего расцвета - шестидесятыесемидесятые
годы прошлого столетия-Макарьевский торг являлся
главным ежегодным регулятором между спросом и предложением, между
производством и потреблением, всех, без изъятия, товаров.
Но если, стечением времени, вследствие развития путей сообщения,
всероссийская роль ярмарки несколько убавилась, она все-таки сохраняла,
благодаря окско-волжской водной системе, свое краевое
значение для севера и юго-востока России и для Сибири. Руководящее же
значение во внутреннем торговом обороте перешло к Москве. Выезд на
ярмарку перестал быть обязательным, не осуществлялся более под
руководством самих хозяев, в особенности в предприятиях
промышленных, - и дело ярмарочного представительства стало
приобретать иную внешность: московское влияние в нем ослабло,
председатель перестал быть москвичом и состав выборных стал более
серым.
В административном отношении ярмарочная территория
представляла обособленную единицу, находившуюся в ведении
Нижегородского губернатора, но не входившую в состав городской черты
Нижнего Новгорода. Поэтому Комитету приходилось ведать не только
вопросами руководства, ходом ярмарочной торговли, или торговопромышленным
представительством, а в миниатюре быть как бы
городским самоуправлением, со всеми, свойственными таковому
функциями. Это требовало создания постоянного органа, ведающего
ярмаркой, и ярмарочный комитет Нижегородский, в отличие от других
ярмарок, был организацией, которая действовала круглый год. Собрания
комитета происходили периодически, разница между ними и
"ярмарочными" была в том, что они имели место в Купеческой управе, в
Москве, а не в главном доме на ярмарке.
Отмечу еще, что, как это часто бывает с соседями, "ярмарка"
постоянно воевала с городом. В последнее время это усиливалось личной
неприязнью, существовавшей между председателем комитета А. С.
Салазкиным и городским головой Д. В. Сироткиным.
В состав комитета мне пришлось вступить в том же 1912 году, когда
исполнилось мое гражданское совершеннолетие. В октябре 1911 года
умер Андрей Александрович Титов, мануфактурный торговец в РостовеЯрославском,
знаток русской старины и коллекционер. Он был
"старшиной" ярмарочного комитета и, следовательно, с его смертью,
открылась вакансия. Выборы имели место во время ярмарки 1912 года.
Выбирали "уполномоченные" - представители отдельных торговых
рядов. Уполномоченным я не был, но это и не требовалось. Достаточно
было иметь ценз. Председатель, член Государственной Думы, А. С.
Салазкин, с которым я был едва-едва знаком, предложил мне
баллотироваться. Предполагалось, что на место "старшины" продвинут
кого-либо из младших членов комитета, а я войду в состав комитета, как
его член, но не старшина. На самом деле, оказалось, что меня сразу
избрали старшиной, а тот нижегородец, который метил на это место,
избран не был.
Во время войны наступил товарный голод, и ярмарка сразу сошла на
нет. Замерла и деятельность комитета. В силу этого, мое участие в его
работе было недолговременным. Состав был немногочисленный. Из
участников, кроме председателя, который был очень толковый,
культурный и знавший свое дело человек, помню его заместителя,
крупного торговца металлическими изделиями, Сергея Дмитриевича
Кон-дратова. Это была очень характерная, подлинно русская фигура, -
человек с образованием, но оставшийся - и сознательно - членом той
среды, из коей вышел. Был также К. П. Бахрушин, большой мой приятель,
неизменно звавший к себе играть в "преферанс" после каждого
заседания.
В деятельности комитета в то время главное место занимала
подготовка столетнего юбилея, который должен был праздноваться в
1917 году, а в деле подготовки центром являлось юбилейное издание,
коим руководил А. А. Кизеветтер. Дело было задумано широко и обещало
явиться ценным вкладом в историю русской экономики. Война многому
помешала. В сущности, от него остался только ряд статей П. Остроумова,
напечатанных уже за рубежом.
Отраслевые организации появились в Москве сравнительно очень
поздно, только после событий 1905 года, когда вопрос о вертикальной и
горизонтальной организации промышленности стал на очередь. Отраслевые
группировки в металлургии, в угольном деле и в машиностроении
существовали уже давно, когда впервые зашла речь об организации
хлопчатобумажников.
Объясняется это тем, что Московский Биржевой комитет, в сущности
говоря, и был организацией хлопчатобумажников. За
хлопчатобумажниками последовали льнянщики и суконщики. Потом
пришли остальные. Но особое значение имели лен и грубая шерсть. Обе
эти организации - Третьяковы и Каштановы - быстро заняли заметное
место. Есть мнение, что в своих отраслях эти группировки играли большую
роль, чем хлопчатобумажный союз, среди тех, кого он объединял. Я
думаю, что это так и было.
Общество хлопчатобумажных фабрикантов Московского района
возникло примерно в 1906 году. Оно обединяло все ветви
хлопчатобумажной промышленности, - и прядильщиков, и ткачей, и
ситцевых фабрикантов, и работавших одежный товар. Все почти без
исключения мало-мальски значительные фирмы входили в общий состав.
Общество имело профессиональный, но не синдикальный характер, и
вопросы цен, например, разрешались частными соглашениями, а не
постановлениями совета общества.
Первоначально организационная связь была довольно слабой, но
впоследствии, во время войны и, особенно, в эпоху февральской
революции, - общество начало становиться подлинной отраслевой
профессиональной группировкой.
Во главе Общества стоял Н. П. Рябушинский, как председатель, но
фактически руководил совет, куда входили А. М. Неведомский, Л. Л.
Рабенек, А. А. Ценкер, Ф. Г. Карнов и др. Управление делами было сначала
у А. К. Витт, политехника-экономиста, служившего сначала в
Куваевской мануфактуре, а после у В. Ф. Гефдинга. Последний являлся
одним из выдающихся экономистов, хорошо знавших хлопчатобумажное
дело.
К этим же отраслевым организациям принадлежало и Общество
оптовых торговцев мануфактурой, которое мне, правда с некоторым
трудом, удалось создать в 1915 году. Не знаю почему, между
московскими "скупщиками" никакой общности не было, разве что были
друг с другом знакомы, да и то более домашним порядком, а не по
деловым отношениям.
Совершенно не было в обычае обмениваться справками о кредитоспособности
покупателя или иными деловыми сведениями. Считалось
неуместным заходить в чужой амбар, даже к знакомым. Очевидно
боялись, что таким путем можно было выведать какие-либо
коммерческие тайны и создать "недобросовестную конкуренцию".
Повидимому, это существовало издавна: об этом можно судить по
воспоминаниям П. И. Щукина, который, много говоря о своих
покупателях, совсем не упоминает о конкурентных фирмах, хотя многие
из них, как например Грибовы, не только уже существовали, в описываемое
им время, но и пользовались заслуженной известностью.
Так было не только в Москве, но и на Нижегородской ярмарке, и в
провинции, например, в Харькове.
Положение несколько изменилось в начале войны 1914 года. Хотя
никто не думал, что война будет продолжаться более четырех лет (ждали,
что она окончится к Рождеству), но ряд принятых сразу мероприятий по
стеснению торгового оборота произвел сильное впечатление, и появилась
мысль, что прежняя разобщенность не соответствует моменту, и нужно
периодически собираться, дабы обмениваться мнениями и сведениями о
текущем положении. Это начинание встретило живой отклик среди
заинтересованных лиц, и в "Славянском Базаре", в отдельном помещении
стали устраивать регулярно, раз в неделю, завтраки. С. И. Щукин отнесся
к этим завтракам с большим сочувствием и стал сам бывать на них, что
предрешило их успех, настолько авторитет его был велик. Собиралась
почти вся московская группа: Щукин, Решетниковы, Оконниковы,
Болдырев, Дунаев, Пермяков, Талановы, Серебрянников, Ижболдин,
Удалов-Вавилов и др. Грибовы заявили о своем "сочувствии", но бывать
не бывали. Нашу фирму представлял я.
С течением времени стало ясно, что эти завтраки можно
использовать, как базу для создания профессиональной организации:
отраслевые группировки, правда, больше в промышленности, - росли,
как грибы, и можно было попробовать пробить еще существовавшую
деловую косность и создать одно из первых торговых объединений.
Посетители "завтраков" решили легализироваться и поручили все
хлопоты мне, как юристу "общественнику". Опять скажу, что большую
роль сыграл С. И. Щукин, не только одобривший эту мысль, но
обещавший свое полное содействие, которое потом и понадобилось.
Устав составить было нетрудно, - по трафарету. По его изготовлении я
собрал у себя учредителей, и дело двинулось. Устав должен был быть
утвержден министерством торговли и промышленности, куда мы и
направили соответствующее ходатайство. Вскоре обнаружилось, что дело
затягивается.
Это происходило весной 1915 года, в то время, когда были
перевыборы в Биржевом обществе. После выборов я вступил в состав
Биржевого комитета. Каково же было мое изумление, когда, в первые же
дни, я обнаружил, что наше ходатайство об утверждении устава было
прислано на заключение Биржевого Комитета (это было естественно) и
что Комитет готовился дать отрицательный отзыв (это было
ненормально, так как учредителей даже не запросили). Конечно, это был
эпизод исконного противопоставления фабрикантов торговцам и
удивляться не приходится. Разумеется, без особых затруднений, в новом
составе Комитета, я добился благоприятного заключения, за каковым
сейчас же последовало и министерское утверждение.
Общество было организовано. В нем удалось объединить многие
крупнейшие фирмы по всей России. Кроме Московской группы, вошли:
Второвы (Сибирь), Тарасовы (Северный Кавказ), Соколовы-Жмудские
(Харьков), Котляревский (Одесса), Бажанов-Чувалдин (Петербург),
Щетинкины (Казань), Шварцман (Киев), Понизовский (Москва-Харьков)
и многие другие. Группа получилась очень внушительная. Я был избран
председателем. Управляющим делами я пригласил, на первое время, А. К.
Витта, который тогда управлял делами и у хлопчатобумажников. К
сожалению, дело не удалось развернуть как бы следовало: наступил товарный
голод, и торговые дела стали сходить на нет. Торговали мы за
деньги и никакого особого вопроса не возникало.
К началу февральской революции уже существовал целый ряд
отраслевых группировок, и почти все главнейшие отрасли
промышленности и торговли Московского района были организованы.
Помимо упоминавшегося мною Общества фабрикантов хлопчатобумажной
промышленности, объединявшего все ветви этой отрасли
производства, было еще Общество суконных фабрикантов, во главе с
Каштановым; льнопромышленное, с председателем Третьяковым;
шелковщики группировались около Щенковых; были кожевенные
заводчики с их председателем Новоселовым; аппретурщики во главе с
Чернышевым, и наша, "скупная" организация. В последнее время
появилось еще объединение цементных заводчиков и некоторые более
мелкие торговые группировки, например, Союз торговцев обувью и др.
Были, конечно, и отделения всероссийского синдикаты - Продамета,
Продуголя, Кровли и др. Но эти отделения носили, так сказать, "деловой"
характер, а не представительный, который осуществлялся их
руководящими органами.
Добавлю еще, что объединение московских банков стало регулярно
собираться только после февральской революции.
Для некоторой характеристики настроений в этого рода
промышленных группировках приведу довольно яркий анекдотический
эпизод того времени: в одной из организаций должны были произойти
выборы одного ответственного представителя.
Было два кандидата, и хотели сговориться, а не решать большинством
голосов. Один из кандидатов был промышленник, занятый
исключительно своим делом, хорошо знавший свою отрасль, но человек
не яркий и не обладавший даром слова. Другой был полной ему противоположностью:
он больше занимался общественной деятельностью,
складно говорил и был в больших чинах: имел "действительного
статского" и любил, когда его называли "генералом", на что, конечно,
имел право. Ему не очень симпатизировали, и большая группа
участников собрания хотела его провалить. Один из этой группы
попросил слова, - против его кандидатуры. "Я напомню вам, - начал
он, - один исторический эпизод.
Сначала он покажется вам к делу не идущим, но потом вы увидите, в
чем суть. Когда Петр Великий проезжал по дороге в Крым, через
Донецкий бассейн, то ему показали угольный пласт, выходящий наружу.
В то время каменный уголь еще не эксплоатировался, и мало кто
понимал его значение и пользу. Тем не менее, великий преобразователь
России произнес, увидев угольный пласт, следующие пророческие слова:
"Сей минерал, если не нам, то потомкам нашим зело полезен будет". А я
скажу, - продолжал оратор, - что сей генерал, ни нам, ни потомкам
нашим, и вообще никому и ни на что полезен не будет".
Вопрос был разрешен без дальнейших прений...
К этой теме купеческого "инобесия" я постоянно возвращаюсь,
потому что считаю ее чрезвычайно важной для выяснения общих
настроений, царивших среди московского купечества. Для меня
несомненно, что тяга в дворянство в сильной степени мешала "классовому"
осознанию торгово-промышленной массы. "Облагороженный"
элемент купечества был элементом непрочным и, пользуясь терминами
Кокорева, можно сказать, что генеральские дети не хотели оставаться у
прилавка.
Из не-московских, а общероссийских промышленных объединений
представители первопрестольной столицы входили в организацию
Всероссийских Съездов представителей промышленности и торговли. Я
говорил уже немало и об этой крупнейшей русской группировке и об
истории ее образования, в частности о том, что, когда, после 1905 года,
стал на очередь вопрос о необходимости объединить торговлю и промышленность
в обще имперском масштабе, то Москва этой задачи не
выполнила. Не важно, хотела она или не хотела, сумела, или не сумела,
- важно, что этот вопрос был разрешен в Петербурге и Петербургом, и
к тому же при весьма скромном участии представителей московских
группировок.
Правда, впоследствии москвичи были и на съездах, и в составе
руководящих органов, но по существу положение оставалось прежним:
Москва, если официально не была вне общероссийского объединения, то,
по существу, почти никакого участия в его жизни не принимала и, даже
более того, почти не интересовалась его существованием. Все это
относится, конечно, прежде всего к Биржевому комитету.
Трудно сказать, является эта рознь между петербургскими и
московскими группировками лишь проявлением обычного спора между
северной и первопрестольной столицами, или, наоборот, были какие-либо
особые внутренние причины, которые вызывали несогласие между
двумя промышленными центрами, между двумя методами общественной
и промышленной работы. Вероятно, было и то, и другое, но, как бы то ни
было, их отношения нельзя назвать хорошими. И нужно быть
справедливым: со стороны московских деятелей, враждебность
чувствовалась сильнее.
Нельзя сказать, что в Петербурге были лишь "чиновники", а в Москве
"хозяева": в Совете Съездов, среди главных руководителей, был ряд
"хозяев", в подлинном, московском смысле этого слова. Таковыми были:
П. О. Гукасов и гр. А. А. Бобринский и даже, в известном смысле, С. Г.
Лианозов. Но на них всех был другой отпечаток, - откровенно говоря,
отпечаток этот был в сильной степени "европейский".
Постоянно бывая на съездах, я довольно быстро ознакомился с
обстановкой и завязал много личных "добрых отношений". Видимо, в
Петербурге пригляделись и ко мне, и не удивлялись моей усидчивости, а
другие, - те, кому нужно было бывать "по должности", бывали не
всегда: не очень-то любили москвичи ездить в Петербург.
Нельзя сказать, чтобы эта рознь между Москвой и Петербургом не
вызывала у некоторых стремления найти какое-то согласование, найти
общий язык и устранить вредные трения. И опять-таки приходится
сказать, что это течение шло с севера, а не из Москвы;
в Первопрестольной оно встречало мало откликов. В Петербурге был ряд
лиц, стремившихся создать какое-то единство, справедливо осуждая эту
мало обоснованную московскую подозрительность и даже враждебность.
В борьбе с этим явлением они всегда старались использовать и привести
в свою веру тех отдельных москвичей, которые появлялись на съездах. В
числе этих лиц одно из самых первых мест занимал С. Г. Лианозов.
Уже в то время он имел крупную позицию в русской нефтяной
промышленности: он был председателем русско-английской нефтяной
корпорации и единственным, чьи акции котировались на парижской бирже.
Лианозовское нефтяное предприятие было одно из самых старых в
России.
На первый взгляд С. Г. был мало заметен: невысокого роста, может
быть, несколько даже застенчивый, говоривший просто, без "ораторского
красноречия". Но за этим скрывалось знание дела, большая ясность ума и
необычайное умение подойти к собеседнику. Источником этого умения
была благожелательность, с которой он вообще относился к людям и
которая располагала к нему тех, с кем ему приходилось общаться.
Я говорил уже, что С. Г. считал себя, в известной степени, москвичом
и имел, конечно, к тому основание. Во всяком случае, ему "сам Бог
велел" явиться одним из связующих звеньев между воюющими
сторонами, и эта роль ему удавалась. Мы быстро с ним сблизились;
он всегда очень ценил отсутствие предвзятой враждебности.
Тех же примерно настроений был и Павел Андреевич Тикстон, один
из выдающихся деятелей и в Совете Съездов, и вообще в русской
организованной промышленности. П. А. играл заметную роль: в то время
он был руководителем синдиката "Продамета" (продажа металлов с
южных заводов).
По происхождению он был англичанин, и это очень на нем
сказывалось. В своем некрологе Н. А. Тэффи назвала его "первый
русский джентльмен". Не знаю, был ли он первым, но джентльменом,
несомненно, был. И это его какое-то внутреннее благородство весьма на
всех действовало. Он никак не мог признать целесообразности войны "на
пустом месте". Обладая большой силой убеждения, именно своей
непредвзятостью, он обычно говорил: "Может быть, вы и правы, тогда
убедите меня в этом. Но если вы этого не сумеете, то не мешайте мне вас
убедить", - и часто последнее ему удавалось. Во всех попытках
сближения противников П. А. всегда был одним из первых.
Таким же был и граф Андрей Александрович Бобринский - одна из
замечательнейших фигур на фоне Совета Съездов. Конечно, А. А. был
человеком другого мира, другого прошлого, других традиций, но в Совете
Съездов, где он занимал место товарища председателя, он был своим
человеком, как давний председатель Всероссийского общества
сахарозаводчиков. Это был человек тонкой и глубокой культуры и редкой
внутренней чистоты и светлости, - подлинный старый русский барин, в
лучшем смысле этого слова. Мало кто пользовался таким единодушным
уважением. Разумеется, и он был на стороне тех, кто "воевать" с Москвой
не собирался.
К этой группе надо еще причислить инженера Дмитрия Петровича
Кандаурова, - отца русского консула в Париже. Это был человек старой
складки, вне всяких споров и разногласий, державшийся со всеми
доброжелательно, в особенности как старший к младшим. Мне он очень
помог быстрее освоиться с петербургским климатом.
Не буду останавливаться на тех, кто хотел походом идти против
Москвы и всего московского. Во-первых, это был П. О. Гукасов, человек
очень важный, загадочный и мало доброжелательный; во-вторых,
инженер Н. И. Изнар, который не выносил Москву за ее "политику".
Говоря
...Закладка в соц.сетях
