Жанр: История
Москва купеческая
... Наш последующий разговор с ним был гораздо менее приятен, или,
вернее сказать, не был облечен в рамки внешней и поверхностной
вежливости. В двадцатых числах мая первый министр торговли и промышленности
Временного Правительства А. И. Коновалов вышел в
отставку. Князь Г. Е. Львов предложил мне заступить его место.
Помню, был праздник Св. Троицы, и я на два дня поехал к своей
семье, которую я видал сравнительно редко и которая жила в нашем
подмосковном имении по Николаевской железной дороге. Первый день
моего там пребывания прошел спокойно и без всяких событий, а на
второй, Духов день, - неожиданно появился автомобиль городского
головы, - роскошная по тому времени машина Панар-Левассер, - и
шофер Зябкин вручил мне письмо Астрова, в котором тот извещал меня о
вызове кн. Львова и просил немедленно приехать в Москву и быть
готовым в тот же вечер ехать в Петербург.
Заканчивал Астров свое письмо просьбой по приезде в Москву
немедленно приехать в городскую управу, где он в 4 часа будет меня
ожидать. Мне оставалось подчиниться и я отправился на том же автомобиле
в Москву; дачные поезда в то время ходили довольно нерегулярно.
Астрова я нашел в назначенное время, в его, столь знакомом мне
кабинете городского головы, где всегда происходили собрания
важнейших городских комиссий, в частности - финансовой, и он
подтвердил мне, что кн. Львов срочно меня вызывает и что я,
несомненно, немедленно по приезде в Петербург буду назначен
министром торговли.
Мне было ясно, что Астрову не хочется, чтобы я покинул свое место в
управе и думаю, что это было не только потому, что он считал, что я и
впредь сумею доставать для города деньги, но и потому, что к этому
времени мы трое, - он, Юренев и я - уже хорошо "сработались" и
работали довольно дружно. Он заметно удивился, когда я ему сказал, что
не хотел бы принимать назначения, так как мне самому жалко уходить из
управы, где, как мне кажется, я могу принести, может быть, и не
большую, но реальную пользу.
На другой день я отправился к кн. Львову. Его кабинет находился в
доме № 3 по Театральному переулку. Я уже несколько раз перед этим у
него бывал и всегда он встречал меня очень радушно, обычно приглашал
у него позавтракать, и я с удовольствием встречал у него своих добрых
знакомых по Земскому Союзу, которых он взял с собой в Петербург.
И на этот раз он был чрезвычайно приветлив, сказал, что указ о моем
назначении уже заготовлен и что я могу сегодня же вступить в
должность. Когда я ему сказал, что не хотел бы бросать свою работу в
Москве, то он, как мне показалось, искренно огорчился. Он указал, что
работа, на которую он меня зовет, имеет более важное значение, но
согласился со мною, что я должен повидаться предварительно с
некоторыми из членов правительства. Я имел в виду Терещенко, Шингарева
и Коновалова.
Не помню почему, но с Шингаревым мне не удалось в то утро
встретиться. Терещенко уже находился в министерстве иностранных дел,
куда я к нему и заехал. Он был чрезвычайно любезен, наговорил массу
лестных вещей по моему адресу и советовал принять назначение, заверяя,
что он лично будет очень рад со мною работать.
Я был слишком избалован своими успехами в общественной
деятельности, чтобы добиваться какого либо места при явном
сопротивлении моих политических друзей. Я привык, что меня встречали
с распростертыми объятьями все те, с кем мне доводилось работать. Но в
основе мне все-таки было жаль оставлять свое место в управе, тем более,
что в Петербурге слишком чувствовалась непрочность всякой новой
министерской комбинации, и пребывание на высоком посту министра
могло оказаться весьма кратковременным.
Когда во второй половине дня я опять появился у кн. Львова, то, к
моему удовольствию, тон его был уже несколько иным. Я понял, что он
не раз, за мое отсутствие, беседовал с Москвой. Князь сказал мне, что он
понимает мое нежелание бросать роботу, которая началась так удачно -
он, конечно, имел в виду Банковский комитет - что он сохраняет свое
предложение, но не настаивает и предоставляет мне решать самому. Я
поблагодарил, отказался и в тот же вечер вернулся в Москву. Расстались
мы с князем друзьями и в дальнейшем, часто бывая в Петербурге, я
попрежнему заезжал к нему.
Таким исходом дела Астров был явно доволен.
Все лето 1917 года прошло у меня между Москвой и Петербургом,
куда мне постоянно приходилось ездить по тем или иным делам города, а
отчасти и Союза городов. В последнем произошли перемены. После
собранного мною апрельского съезда, за что меня сначала очень
осуждали, говоря, что я "сдаю позиции", - был избран новый комитет
на "паритетных началах". Был несколько изменен "регламент" и
упразднена должность "главноуправляющего". Астров стал
председателем главного комитета, а я - председателем
"исполнительного бюро". В своих "политических выступлениях" я
должен был действовать в согласии со своими "социалистическими
коллегами". Помню, что утверждение редакции приветственной и
совершенно невинной по содержанию речи, которую я должен был
сказать от имени Союза городов Альберу Тома на торжественном
собрании, устроенном в его честь, представило много технических
трудностей.
Вообще с приездами "знатных иностранцев" у меня было немало
хлопот, несомненно, потому, что я был один из немногих, более или
менее свободно изъяснявшихся на иностранных языках. Самым
значительным событием этого рода был описанный мною выше приезд
двух французских социалистов, Мутэ и Кашэна, и сопровождение их
мною по нашим знаменитым картинным галлереям, начиная с
Третьяковской... Удивляясь богатству русских коллекций, они и многому
другому удивлялись. Мутэ говорил, что он знает, что многие его
собеседники сомневались в искренности его социалистических
убеждений, видя, что он носит крахмальные воротнички и хорошие
ботинки. Он долго говорил мне о глубоком различии французской и
русской психологии, приводя, как пример, что никто не просит, а скорее
отказывается от возможности получить орден Почетного Легиона,
каковой, видимо, наши французские гости могли легко выхлопотать. Мне
показалось, что это был лестный для меня намек, но я, конечно, сделал
вид, что ничего не понял, - с самого начала войны в нашей группе было
соглашение не "исходатайствовывать" никаких награждений. Я не
припомню, чтобы кто-нибудь отступил от этой общей линии.
Абсолютное непонимание приезжими гостями того, что происходило
в России, было общим и, так сказать, раз навсегда установленным.
Некоторые уже тогда - помнится Вандервельде, - говорили о "Востоке
и Западе".
Астровская управа просуществовала недолго. Во второй половине
июля состоялись выборы в новую Думу. Это были первые выборы по
"четырехвостке" и с применением пропорциональной системы. Всех избирательных
списков - во всяком случае таких, по которым были
избраны новые гласные, - было пять:
четыре социалистических и один "буржуазный", - партии Народной
свободы, включивший нескольких беспартийных, в частности меня. Не
принадлежал официально к партии, кажется, и Л. Л. Катуар. По этому
списку прошло немногим более двадцати человек, почти столько же,
сколько и у большевиков. Список № 3 - социалистов-революционеров
- получил абсолютное большинство.
Сразу, конечно, стал на очередь вопрос о выборе новой управы. На
должность городского головы была выдвинута кандидатура В. В. Руднева.
Вне его партии Руднева никто не знал. Он был, конечно, выбран и, по
условиям того времени, выбор оказался очень удачным. Ближайшим его
заместителем был назначен Студенецкий, также социалистреволюционер.
Я его очень хорошо знал, так как он был управляющим
делами городского комитета по отсрочкам военнообязанным, где я
сначала был членом от Союза городов, а потом председателем.
Студенецкий, сразу после выборов, стал настаивать, чтобы я остался
товарищем городского головы, говоря, что мои перевыборы обеспечены.
Руднев, познакомившись со мной, сделал мне официальное предложение.
Я был склонен согласиться, но положение было сложным и деликатным.
Дело в том, что выборы, по признаку пропорционального
представительства, как будто предрешали и пропорциональный состав
управы, т. е. в состав "президиума", состоявшего из товарищей
городского головы, которых предполагалось избрать несколько, должны
были войти представители всех списков. На самом деле, однако, ни
большевики, ни меньшевики в число товарищей городского головы не
вошли. Кадеты же, к моему некоторому удивлению, охотно дали мне
инвеституру. Я счел это недостаточным и решил получить также и
мандат от биржи, т. е. фактически от Третьякова. Наш разговор на эту
тему был ему не по сердцу, и он пытался уклониться от прямого ответа,
но я ему заявил, что если он письменно мне не подтвердит, что Биржевой
комитет хотел бы видеть меня в составе управы, как представителя
"цензовых элементов", то я немедленно заявлю о своем отказе
баллотироваться и причиною приведу именно позицию, занятую
Третьяковым. Для него это было нежелательно, так как это обострило бы
его отношения с левыми, что в свою очередь затруднило бы ему в будущем
вхождение в состав правительства, что все время было его затаенной
мечтой.
Поэтому, скрепя сердце, он написал соответствующее письмо
Астрову. Я счел однако все эти предосторожности недостаточными и на
время выборов уехал из Москвы, на несколько дней, в Кисловодск, на
отдых, написав Астрову, что прошу его решить вопрос о моих выборах. В
это письмо я вложил два заявления: одно о согласии баллотироваться,
другое с отказом и просил Астрова подать в день выборов то, которое
кадетская группа найдет нужным. Я был переизбран в моем отсутствии и
оказался единственным в России товарищем городского головы,
избранным "цензовой" думой и переизбранным "социалистической".
Должен прибавить, что все приведенные выше предосторожности не
помогли.
Меня не раз обвиняли, что я нарушил "буржуазный фронт", которого,
кстати сказать, никогда не было, и пошел поддерживать эс-эров из-за
симпатии к их политическим убеждениям, что уже было совершенной
чепухой. Управская моя работа продолжалась в общем на прежних
основаниях, но круг моих обязанностей значительно сузился. Некоторые
отрасли - воинское присутствие и комитет по отсрочкам - по условиям
времени сошли на нет. Остались, главным образом, финансы, в
отношении которых дело стало гораздо более сложным. Работать с
Рудневым было легко, легче, чем с Астровым. Он без труда брал на себя
ответственность по разным вопросам, и я был спокоен, убедившись на
опыте, что если с ним договориться о том, как нужно действовать, то он в
точности выполнит всё, что было условленно.
Продолжались и мои постоянные поездки в Петербург. В одну из
таких поездок произошел эпизод, который мог бы оказать, если бы я того
захотел, огромное влияние на всю дальнейшую жизнь, мою и моей семьи.
Я всегда останавливался в "Европейской гостинице", где меня хорошо
знали и где я всегда мог получить комнату. Однажды утром ко мне
неожиданно приехал мой лицейский одноклассник М. С. ДмитриевМамонтов,
по лицейскому прозвищу "Лимон". В лицее мы с ним были
очень дружны, но по окончании курса в 1905 году наши пути разошлись и
мы ни разу не встретились. Оказалось, что он служит в министерстве
финансов. Он мне сразу сказал, что приехал по делу и, когда я спросил,
что он от меня хочет, то он мне ответил, что имеет ко мне поручение от
группы своих сослуживцев.
- О тебе у нас много говорят, - сказал он, - как об одном из
возможных кандидатов в руководители нашего ведомства. Ты можешь
использовать это благоприятное для тебя положение тем, что мы, учитывая
твое возможное назначение, поможем тебе перевести заграницу, по
казенному курсу (который был тогда, если память мне не изменяет, 12
рублей за 1 фунт стерлингов) твои деньги. Всего твоего состояния
перевести, конечно, нельзя, но три-четыре сотни тысяч фунтов
стерлингов перевести вполне возможно.
В то время денег у нас было достаточно, контрвалюту я мог бы
вычесть без всякого труда, но я не стал его слушать дальше, прекратил
разговор и даже не пригласил его с собою позавтракать, что обычно
делал, когда ко мне кто-нибудь заезжал в гостиницу. Тогда и в голову не
могло придти, что можно переводить деньги заграницу, настолько это
казалось непатриотичным. В московских общественных кругах такое
мнение было единодушным, исключения были чрезвычайно редкими и
касались лиц, с общественной деятельностью совсем не связанных.
Конечно, после советского переворота настроение изменилось.
Мой лицейский сотоварищ был прав, говоря, что меня прочили в
кандидаты "в министры"; прочили меня и в министерство торговли, и в
министерство финансов, и в государственные контролеры. Я попрежнему
никуда идти не собирался, но разговаривать - разговаривал. Когда
кн. Львов ушел из министров-председателей и его заменил Керенский, то
мы с ним часто беседовали о возможных назначениях.
Я, конечно, сильно виноват в том, что, попрежнему не собираясь
уходить из Москвы, никогда не отказывался от разговоров. В свое
оправдание могу сказать, что все подобного рода переговоры
чрезвычайно помогали иметь большую чем у других, осведомленность об
общем положении в данный момент, а я всегда любил знать в
подробностях, что происходит. К моему упорному нежеланию покидать
Москву прибавились и новые соображения. В ходе этих переговоров о
формировании правительства - а от половины июля до половины
сентября их было немало, - мне пришлось не раз встречаться с
кандидатами, стоявшими на диаметрально противоположной, чем я,
точке зрения в вопросе об их участии в правительстве. Они всяческими
путями добивались "высокого назначения", доказывая всем и каждому,
что они будут полезны в деле спасения Родины. Русским общественным
традициям вообще несвойственны приемы, широко распространенные на
Западе, в частности во Франции, ставить самому свою кандидатуру. У
нас обычно "предлагали избрание", просили поставить свой
избирательный ящик, уговаривали баллотироваться. Даже те, кто сами
хотели быть избранными на какую-либо должность, обычно шли
окольными путями, через друзей и знакомых. Поэтому кандидаты,
предлагавшие свои услуги для несения министерских обязанностей, представляли
на фоне русской действительности, смешные и жалкие фигуры.
Мне не очень хотелось быть в их числе.
Другая причина - это начавшееся со второй половины лета почти
открытое противодействие Москвы моему назначению. Милюков в своей
"Истории" второй русской революции пишет, что Керенский хотел меня
назначить, но московская промышленная группа была против. Это верно,
- с тем добавлением, что я и сам был "против". Теперь, тридцать четыре
года спустя, мне трудно утверждать, пошел ли бы я, если бы меня со всех
сторон просили, но этого не было. Вступить же в борьбу на этой почве я
не собирался.
В ходе работ в новой городской управе на меня было возложено
поручение, выполнение которого я считаю одним из самых интересных
моментов моей очень богатой впечатлениями жизни. Во время одной из
очередных поездок в Петербург меня неожиданно попросил заехать к
нему Н. Д. Авксентьев, тогда министр внутренних дел. Мы были с ним,
до той поры, незнакомы, и я понял, что дело идет о каком-то важном
поручении. В самом деле, он сообщил мне о решении правительства
созвать в Москве Государственное Совещание, и дал ряд указаний, как я
должен был словесно доложить Рудневу и городской управе.
Я выполнил эту миссию на другой же день и, вероятно, потому, что я
был первым докладчиком по этому делу, на меня и была возложена
техническая подготовка совещания, состоявшегося в десятых числах
августа и происходившего в Московском Большом Театре. Опасались
каких-то беспорядков, и мне было поручено по возможности лично
вручить входные билеты всем участникам совещания. Это не представило
особых трудностей: почти все, кто должен был на нем участвовать,
охотно являлись сами за получением билетов, и через мой кабинет, где я
образовал маленькую канцелярию, прошли все мало-мальски заметные,
общественные и государственные деятели того времени, а это
обстоятельство дало мне возможность со всеми ними познакомиться и со
многими из них беседовать. Я видел всю общественную Россию времен
февральской революции, за исключением большевиков, которые в
совещании отказались участвовать. В этом же порядке мне пришлось, от
имени Москвы, встречать на Александровском вокзале генерала
Корнилова, приглашенного из ставки на совещание.
С начала октября опять начались переговоры о министерстве, и
опять я был вызван в Петербург.
В "Истории" Милюкова весь этот последний этап февральской
революции описан очень подробно и достаточно объективно. Я делаю
эту оговорку потому, что считаю всю эту книгу вообще трудом не
историка, а полемиста, написанную с целью оправдать позицию
кадетской партии и свои собственные действия. Но в этот период
переговоров "социалистической демократии" с "буржуазными
элементами" на первом месте была не кадетская партия, а московская
промышленная группа. Сам Милюков находился, как помнится, в
отсутствии; в Петербурге, в кадетских кругах, одну из первых ролей играл
М. С. Аджемов, а в Москве переговоры с кадетами шли через Н. М.
Кишкина, который был горячим сторонником создания коалиционного
министерства. Это участие Кишкина на первом плане в переговорах
сказалось на мне неожиданным и курьезным образом: Троцкий, для
характеристики участия буржуазии во власти, пустил тогда свою бутаду:
"Кишкины-Бурышкины".
Наша беседа с Керенским - она происходила в Зимнем Дворце, в
знаменитом кабинете Императрицы, - свелась к тому, что он сказал мне
о своем намерении обратиться к московской промышленной группе, из
числа членов коей, по его мнению, несколько человек могли бы войти в
будущий состав правительства. Керенский выразил при этом надежду,
что и А. И. Коновалов вернется к активной правительственной деятельности.
Как известно, в это время шло так называемое
Демократическое совещание, и самый вопрос о коалиционном составе
будущей власти был под большим сомнением.
Я не мог не согласиться с тем, что если на очередь поставлен вопрос
о коалиции разных общественных группировок, то нужно говорить
именно с группами, а не обращаться к отдельным лицам, даже в том случае,
если их можно считать представителями той или иной группы (в
данном случае я имел в виду А. И. Коновалова).
Формирование коалиционного правительства встречало большие
препятствия со стороны левого сектора общественности. Я благополучно
вернулся в Москву, куда приехал и А. И. Коновалов и, при его участии, в
Биржевом комитете начались совещания о том, как организованная
промышленная общественность относится к идее создания
коалиционного правительства.
Меня, вероятно, упрекнут в нарочитом злословии или в желании
осветить этот вопрос с точки зрения уязвленного самолюбия, если я буду
утверждать, что разрешению принципиального вопроса об участии
московской промышленной группы в будущей коалиции немало помогло
то, что на первом месте фигурировали имена Коновалова и Третьякова. А
между тем, я и тогда был в этом убежден, и ныне, мысленным взором
обращаясь к прошлому, именно так и думаю. Правда, в совещаниях, где я
участвовал, речь не шла о личных кандидатурах, но они были секретом
Полишинеля. Да и этот секрет Третьяков быстро нарушил, созвав
специальное "расширенное" заседание, чтобы получить от московской
торговли и промышленности особые полномочия, представлять в
будущей правительственной комбинации купеческую Москву. Полномочия
эти ему охотно дали: в тот момент в этих кругах настроение стало
глубоко пессимистичным, но многие думали, что если кто-нибудь
надеется на то, что можно еще спасти положение, то мешать ему не следует.
На собрания, где говорили о личности кандидатов, меня обычно не
звали. Мне было доподлинно известно, что поводом "отвода" было мое
участие в "эс-эровской" управе.
Помню поездку в Петербург, в присланном в Москву министерском
вагон-салоне... Ехали: Н. М. Кишкин, С. Н. Третьяков, С. А. Смирнов и я.
Был еще присяжный поверенный П. И. Малянтович. А. И. Коновалов
уехал раньше.
В Петербурге начались обычные совещания, происходившие в самых
разных комбинациях. Скоро выяснилось, что из приехавших москвичей
больше всех стремятся поработать "на пользу Родине" С. А. Смирнов и
П. Н. Малянтович. С. Н. Третьяков очень нервничал: может быть,
причиной было то, что главной московской фигурой при переговорах был
А. И. Коновалов.
Из всех этих собеседований для меня наибольшее значение имела
одна встреча, происшедшая у М. И. Терещенко в его известном особняке
на Набережной. Кроме хозяина дома, были Коновалов и Третьяков. Я
заметил со стороны Коновалова, в отношении себя, некоторую
враждебность. Решил, что был прав, обещав Рудневу скоро вернуться в
Москву, что для меня нет основания пересматривать это свое намерение,
и в тот же вечер уехал. Перед отъездом, уже из любопытства, я был на
общем совещании членов правительства, кандидатов и особо
приглашенных лиц, которое происходило под председательством
Керенского в Малахитовом зале Зимнего Дворца. Правительство тогда
сводилось к "Директории", - Керенский, Терещенко, Никитин,
Верховский и Вердеревский. Кандидатов было довольно много, я даже не
всех знал в лицо. Собрание было довольно сумбурное. Я сидел рядом с
морским министром Вердеревским, который сказал одну из лучших, во
всяком случае одну из самых спокойных и деловых речей. Говорили о
тревожности общего положения в виду начинавшегося наступления
немцев на Петербург. Я не дождался конца собрания: мне нужно было
ехать на вокзал.
Совещания продолжались еще два-три дня. В левых кругах коалиция
была не в моде, и они требовали однородного социалистического
правительства. Но Керенский, с большим упорством и искусством,
проводил коалиционную формулу и, в конце концов, поставил на своем.
С московскими кандидатами у него состоялось соглашение, после чего
они вернулись в Москву. Дольше других оставался в Петербурге С. А.
Смирнов. Московские острословы говорили, что он опасался, что если он
уедет, то министр-председатель забудет о его существовании.
Окончательное формирование правительства задержалось,
кандидаты нервничали, наконец, Керенскому удалось преодолеть все
трудности, и состав правительства был опубликован. Коновалов был
назначен министром торговли и промышленности и заместителем
министра-председателя. Смирнов - государственным контролером.
Третьякову дали место председателя Высшего экономического совета.
Бернацкий сохранил министерство финансов. Этот состав
просуществовал, как известно, около месяца.
Моя работа в управе продолжалась. В это же время происходила
реорганизация Союза городов, получившего ярко социалистическую
окраску. Вскоре, однако, после отъезда новых министров в Петербург, я
получил телеграфную просьбу Третьякова повидаться с ним в первый же
приезд в столицу, просьбу, которую он просил не откладывать. Наше
свидание в Петербурге вскоре состоялось. Он чувствовал себя передо
мною неловко, видимо все еще не мог поверить, что существуют люди,
которые не хотели бы быть министрами. Разуверить его не было никакой
возможности. Сам он чувствовал себя уязвленным малым значением его
министерского поста, а еще больше, кажется, тем, что по этой должности
не полагалось министерского автомобиля и в его распоряжение была
предоставлена лишь коляска, запряженная лошадьми.
Дело, которое он имел ко мне, заключалось в предложении
возглавить торгово-промышленную группу в предпарламенте. Как
известно, демократическое совещание, происходившее в начале сентября,
вскоре после корниловских дней, было пополнено представителями
цензовых элементов и превращено в предпарламент, носивший громкое
название Совета Республики, а в просторечии неуважительно
называвшийся "предбанником".
Торгово-промышленная группа состояла приблизительно из 30-ти
человек, представлявших разные районы и отрасли промышленности. Не
помню, каким путем эта группа была сформирована, т. е., кто указывал
кандидатов, но я уже знал, что вхожу в этот состав от московского
промышленного района. Предземледелия, состоявший тогда
председателем Совета Съездов представителей промышленности и
торговли, съездов представителей промышленности и торговли, куда он
был выбран на место Н. С. Авдакова. Но Кутлер был болен, и
фактическим руководителем группы должен был быть его заместитель.
Это место и предлагалось мне, "в виде компенсации" за то, что меня
"обошли", - прибавил Третьяков. Это предложение мне понравилось и я
сразу согласился, но не "в виде компенсации", так как меня не "обошли",
а я сам ушел.
Прибавлю здесь, что когда, несколько лет спустя, я ознакомился из
воспоминаний Керенского по делу Корнилова, с тем, как нечестно
говорил он о назначенных им кандидатах (речь шла о генерале
Верховском и адмирале Вердеревском), я "задним числом" еще раз
испытал удовлетворение, что избегал становиться в череду
"постулянтов".
Моя парламентская жизнь продолжалась около десяти дней. По
моему возрасту, я не мог баллотироваться в Государственную Думу и
предпарламент был для меня единственной оказией подышать воздухом
законодательных учреждений. Об этих десяти днях моей жизни я
вспоминаю с большим удовольствием. Помню величавую фигуру
Авксентьева, который председательствовал с большим авторитетом.
Помню выступления Верховского и Вердеревского, говоривших о
положении дела государственной обороны. Помню, что при обсуждении
этих сообщений две лучшие речи - это отмечает в своей "Истории" и
Милюков, - были сказаны двумя женщинами: Кусковой и Аксельрод.
Помню и речь Троцкого, во время которой чувствовал себя неуютно.
Дело в том, что торгово-промышленная группа занимала крайне-правый
сектор в зале заседаний, происходивших в Мариинском дворце, где ранее
заседал Государственный Совет. Я, как "лидер", сидел в первом ряду, в
кресле, где в Государственном Совете сидел митрополит Антоний. Это
кресло находилось напротив ораторской трибуны. Когда Троцкий произносил
свою речь перед началом восст
Закладка в соц.сетях
