Жанр: История
Москва купеческая
...оставляет основу Музея старой
Москвы.
Как не было нами создано "музея", так и не было благотворительных
учреждений, носивших наше имя. Были, как я говорил, аудитории и
лаборатории в Коммерческом институте. Это отнюдь не значит, что
благотворительность была чужда нашей семье. В конторе нашей фирмы
был особый "стол", этими делами только и занимавшийся.
Но делалось все это без всякого шума, даже я, при жизни моего отца,
многого не знал. Как человек, сам вышедший из народа, благодаря
учению, отец мой, главным образом, имел большое количество
стипендиантов, причем таковыми бывали люди, впоследствии
достигавшие известности. Помогал он и престарелым и в особенности
откликался на всякого рода несчастья, - "на погорелое место". Во время
моих скитаний по России, после революции, мне постоянно приходилось
сталкиваться с людьми, сохранившими по отношению к нему благодарную
память.
Приведу один пример, довольно характерный для того времени: при
нашем имении Поварово отец выстроил и школу, приют для престарелых
и фельдшерский пункт. Когда моя сестра кончала медицинские курсы, он
предложил ей выстроить в деревне Поварове больницу, которой она
должна была бы заняться. Сестра моя, кстати, была очень рада такой
мысли и начала подготовку. Но отец, как и все мы, считал, что больницу
надо строить или в самой деревне или поблизости, и предложил
крестьянам - а деревня была одной из самых богатых в нашем
Звенигородском уезде - отвести небольшой клочок земли. Собрался
сход и отказал. "Афанасий Васильевич хочет больницу устроить "для
спасения своей души", - пусть и землю жертвует".
Небезинтересно сопоставить этот приговор с тем, как характеризуют
"заботу о душе" современные советские историки. Вот что, на пример,
пишет Лященко в "Истории народного хозяйства СССР":
"Богатство растрачивалось на самые дикие некультурные
выходки. Откупщик Кокорев купил у разорившегося князя дом и
поставил около него на улице серебряные фонари, а дворецким сделал
обедневшего севастопольского генерала. Один из владельцев
фабрики Малютин прокутил в Париже за один год свыше миллиона
рублей и довел фабрику до разорения.
"Заботы о душе" заставляли именитое купечество, при жизни,
или после смерти, передавать миллионные состояния на
благотворительность: на построение церквей, больниц, богаделен.
Едва ли найдется другой город с таким числом "благотворительных"
учреждений купечества: Хлудовская, Бахрушинская, Морозовская,
Солдатенковская больницы. Тарасовская, Медведевская, Ермаковская
богадельни. Елисеевский ночлежный дом, дешевые
квартиры Солодовниковых и другие"...
Вскоре отец умер. Мы продолжали его деятельность в этом
направлении, но началась война и, вместо больницы, мы создали
госпиталь.
Теперь несколько слов о семьях второго поколения, то есть о моих
сестрах и о моей собственной. Я женился рано, еще будучи студентом
университета. Жена моя, Анна Николаевна, урожденная Орчанова, из
судейской семьи Орчановых. Правда, ее мать, Варвара Павловна, была из
семьи шерстяных фабрикантов Кавериных, и в первом браке была
Чижова. Мой тесть, Николай Александрович, был одним из примеров
русского суда, неподкупного и неподдающегося влиянию. Он всю жизнь
провел в Москве, как следователь, и, после почти сорокалетней службы
был сразу назначен в Московскую Судебную палату.
Когда бывший московский градоначальник Рейнбот был отдан под
суд, следствие должен был производить член Палаты. Естественно,
предложили это моему тестю, причем приехавший из Петербурга
эмиссар сказал, что ему своевременно укажут, какие должны быть
выводы. "Выводы будут те, которые укажет следователь", - ответил мой
тесть. Конечно, дело было поручено другому, и тестя "обошли звездой".
Жена моя, Анна Николаевна, была очень красивая и одаренная
женщина. Хорошо читала стихи и танцевала; всегда устраивала
благотворительные концерты; хорошо одевалась, - первая привезла в
Москву изделия Пуаре и надевала их к некоторому смущению тех, к кому
мы ездили в гости.
Есть ее портрет, написанный художником Н. П. Ульяновым. Грабарь
взял его в Третьяковскую Галлерею, но в нынешнем каталоге его нет. Что
с ним сделалось и где он находится - не знаю. Жена моя скончалась в
1940 году.
У нас двое детей, проживающих теперь в Париже. Сын мой был
участником французского подполья в годы немецкой оккупации
Франции.
Старшая моя сестра, Александра Афанасьевна, была замужем за
инженером Сергеем Александровичем Лузиным.
Другая моя сестра, Надежда Афанасьевна, женщина-врач, очень
хороший хирург, была известна с несколько иной точки зрения. Еще
гимназисткой, она бывала в теософском кружке Христофоровой, которая
была близка к Е. П. Блаватской, даже, кажется, состояла с ней в родстве.
Потом, вместе с рядом других лиц, в частности с Андреем Белым, она
перешла к Рудольфу Штейнеру и стала антропософкой. Она вышла замуж
за моего университетского товарища Бориса Павловича Григорьева,
который тоже был штейнерианцем. Они постоянно ездили к Штейнеру, в
особенности, когда он читал свои циклы лекций.
Григорьев был назначен главным "гарантом" русской
антропософской группы. В квартире моей сестры происходили их
собрания, где читались лекции и бывали собеседования. Все это, в
некоторой степени, описано Андреем Белым. Первая версия Гетсенума,
еще в Мюнхене, была выстроена за счет моей сестры, точнее говоря, за
счет нашей фирмы. Мы, другие члены семьи, иногда приглашались на
торжественные собрания, где порою встречались с такими людьми, как о.
Сергий Булгаков, тогда еще не бывший священником, о. Павел
Флоренский.
В заключение приведу анекдот про моего отца,, который
сравнительно недавно мне довелось слышать. Вот в какой версии его мне
рассказывали: приходят однажды к моему отцу из комитета помощи
бедным студентам и предлагают билеты на спектакль в пользу комитета.
Предлагают самый дорогой билет - в сто рублей. Отец будто бы
отказался,, сказав, что дорого. Ему предложили за двадцать пять, за
десять рублей, - отец все говорил, что дорого, и взял за два рубля, и при
этом прибавил: "О студентах вы не беспокойтесь, я утром им чек на
двадцать пять тысяч послал, а в театре я и постоять могу".
Первоначально мне показалось, что это сплошная выдумка, так это
не было похоже на моего отца. По тону рассказа, герой представляется
персонажем в долгополом сюртуке, сапогах бутылками и посещающим
театры вроде одного из героев рассказов И. Ф. Горбунова. На самом деле
отец мой одевался либо заграницей, либо у Деллоса, который был совсем
неплохой портной в Москве. В театре всегда, в особенности когда бывал
один, сидел в первом ряду.
Но отыскивая возможный источник этой "легенды", я вспомнил
один эпизод, который, как я думаю, и был подлинной подкладкой выше
приведенного рассказа. Дело происходило так: в 1907-08 году, в семье
моего зятя, в Лузинской семье, - появился молодой художник, очень
талантливый, которому предсказывали большое будущее.
К сожалению, у него было плохое здоровье - начинался туберкулез.
Сказали, что ему нужно ехать в Крым, и решили: так как у него самого
денег не было, собрать ему необходимую сумму. Остановились на мысли
устроить лотерею, разыграть одну из его картин. Выпустили 30 билетов
по 25 рублей, - сумма, для того времени немалая, - и распределили их
между знакомыми. Один билет был назначен и моему отцу. Организацию
розыгрыша взяла на себя С. М. Б... на, недавно ушедшая от своего мужа и
жившая в гражданском браке с доктором Леонидом Лузиным.
Времена были тогда другие, нравы строгие, и в доме ее бывали не
все, даже не все родственники. Розыгрыш лотереи был хорошим предлогом
для устройства "вечера". Вечер был устроен на славу, принимать она
умела и, казалось, что все будет очень удачно. Розыгрыш должен был
состояться за ужином, но вдруг оказалось, что один билет не взят и не
оплочен - билет моего отца. Тогда одна из приятельниц хозяйки, Е. И. В
... на, дама очень красивая и интересная, с большой иронией обратилась к
моему отцу и сказала: "Что же, Афанасий Васильевич, четвертного
жалко". - "Четвертного мне не жалко, - спокойно отвечал мой отец, -
получите, пожалуйста.
Жалко, пожалуй, что для того, чтобы собрать небольшую сумму,
устраивается такой дорогой вечер, лучше бы деньги художнику дали. А
впрочем, о нем не беспокойтесь: сегодня он был у меня в конторе.
Валентин Анатольевич нашел, что ему, действительно, пожить в Крыму
нужно. Послезавтра он поедет. Пока отправляем его на год, а там дальше
посмотрим. А то, что вы собрали, тоже годится: семья у них очень
бедная".
Художник прожил в Крыму около полутора лет, совсем поправился и
умер сравнительно недавно, в эмиграции, где он составил себе крупное
имя в специальной области. До конца дней своих, он с волнением
вспоминал Афанасия Васильевича.
ГЛАВА III
В течение прошлого столетия была Москва "Войны и мира", Москва
грибоедовская, Москва славянофилов, и наконец, в третьей четверти
века, с легкой руки Боборыкина и позднее "Нового времени", -
появляется Москва купеческая. Это Москва, где купеческое засилье, где
купец повсюду, - и в амбаре, и в городской думе, и в университете, и в
театре, где без купца нельзя ничего сделать, своего рода "диктатура
прилавка".
(Этим картинным термином монархический журнал эмиграции характеризовал
торгово-промышленный Съезд, в Париже, в 1921 году.)
Что купец был в "амбаре", в этом нет ничего удивительного, - где
же ему, собственно, быть? Можно даже сказать, что в это время он не
один был в амбаре: там начинают появляться и новые элементы, уже не
говоря про то, что ряд более молодых представителей "темного царства",
- сами люди с высшим образованием. В составе правлений паевых товариществ
начинают появляться чистой воды интеллигенты, инженеры и
юристы, присяжные поверенные. Таковые быстро занимают заметное
место, иногда появляются и в представителях. Этим слегка меняется его
характер, но оно становится иногда более способным к защите своих
интересов.
О роли "купца" в искусстве, в науке, в благотворительности и в делах
просвещения мне немало пришлось говорить при характеристике
"купеческих династий". Все подобного рода действия носили личный
характер. Многие действовали одинаковым порядком, но каждый
выступал за свой страх и за свою совесть. "Для спасения своей
собственной души", - сказали бы советские историки.
И так как такая активность была правилом, а не исключением, то
результат сказывался на всех. Как я уже говорил, история русского
купечества есть один из истоков русской культуры.
Купец был не только в городской думе, он был во всей городской
общественности, что объяснялось цензовой системой выборов. Городское
домовладение в Москве преимущественно находилось в купеческих
руках. Естественно, что по всякого рода выборам в городах
представители купечества избирались в первую очередь. Иначе было в
уездах. Правда, среди купцов было очень много землевладельцев, иногда
даже помещиков, но своеобразная система выборов, стремившаяся
построить земское представительство на дворянах землевладельцах и
отчасти на крестьянах, фактически совершенно устраняла из земских
собраний торговцев и промышленников. Даже в самых промышленных
уездах дело обстояло именно таким образом.
Я не помню сколько-нибудь заметного проявления купеческой
активности в земской работе. Лично я никогда в ней не участвовал, хотя
мог бы быть избранным в состав губернского земства, как представитель
городской думы.
Небезынтересно провести параллель между общественной
деятельностью в России прошлого времени и Западной Европой, в
частности с Францией. На Западе - это устройство своих собственных
дел, личной своей карьеры; в России, - это, прежде всего, служение.
Причин было две, на первый взгляд резко противоположных друг другу:
общественная, частью интеллигентская традиция и цензовая система.
Общественная деятельность в России появилась очень поздно, в связи с
великими реформами. Нельзя считать таковою выборы старосты в
гостиной сотне или в сретенской слободе.
Подлинная общественная работа началась с мировых посредников и
земских гласных. Конечно, с давних пор в Москве были городские головы
и шестигласные думы, но настоящая работа общественного порядка
началась с введения Городового положения. Вошедшая в жизнь, в связи с
эпохой великих реформ, общественность была пропитана духом этого
знаменательного времени.
С другой стороны, цензовая система - а ценз был довольно высокий
- сводила на нет возможные выгоды от избрания в гласные городской
думы. Почета это также давало мало. Гласные большей частью были
купцы - толстосумы, и к ним так и относились: доминировало их
купеческое качество, а не участие в управлении городскими делами.
Позднее, когда в состав думы, по разным цензам, стали проникать небогатые
элементы населения, тогда еще можно было говорить о
стремлении попасть в члены управления, но последние вовсе не обязаны
были быть гласными, и в Москве членов управления обычно выбирали
"со стороны". За время моего участия в двух составах Московской думы я
не припомню, чем и как звание гласного принесло кому-нибудь
денежную пользу. Поэтому вовсе не было такого наплыва желающих
баллотироваться, и шли преимущественно те, которые хотели взаправду
служить своему городу, так же, как земцы хотели служить своей деревне.
Во всяком случае, со стороны московского купечества никогда не
проявлялось тенденций, - ни путем постановлений его
правительственных органов, ни в порядке отдельных мнений, - целиком
захватить думу. А в принципе думали, что это возможно. Наоборот, было
определенное желание провести в состав гласных представителей
интеллигенции, из числа лиц, не имевших ценза. Это было возможно,
благодаря тому, что в числе избирателей были разные научные и
благотворительные общества, обладавшие не движимым имуществом.
По закону они могли выдать доверенность кому угодно, а не
непременно кому-либо из своего состава. Этим путем и были введены некоторые
лица, игравшие в думе заметную роль. Когда началось деление
на правых и левых, оказалось, что почти все общества "прогрессисты", и
это дало возможность немало пополнить левые кадры.
Этот же процесс инфильтрации интеллигенции начался и в чисто
профессиональных промышленных группировках, но там это дело шло,
конечно, значительно медленнее.
Московское Биржевое общество, или, как обычно его называли - по
имени его руководящего органа - Московский Биржевой комитет, было
самой значительной, самой влиятельной представительской
организацией торговли и промышленности в Москве, а ранее, и в течение
долгого времени, и во всей России.
Его всероссийское значение сильно умалилось после возникновения
общероссийского объединения. Его внутренняя мощь оставалась
прежней, и к голосу его постоянно прислушивались правительственные и
даже общественные круги, - конечно те, которые вообще считались с
"буржуазной" общественностью. Это свое значение Биржевой комитет
сохранил, и после февральской революции опять стал гегемоном среди
промышленных группировок. Именно из его среды руководители
последнего состава временного правительства хотели почерпнуть те
силы, которые помогли бы выправить положение.
Московская биржа была организована в 1831 году. Она была
четвертой по старшинству создания, уступая С. Петербургской,
учрежденной одновременно с построением северной столицы в 1703
году, Одесской (1790) и Варшавской (1818). После Москвы был создан
целый ряд бирж во всех, более или менее значительных центрах и к
началу Первой мировой войны их насчитывалось более ста. Биржевые
комитеты существовали, но это не значит, что существовала подлинная
биржевая деятельность.
Окончательная форма организации Биржевого общества сложилась
не сразу. Если не ошибаюсь, первый председатель был выбран в 1853
году. Структура была такая: общее собрание, Биржевой комитет и
председатель. Москва, а кажется и Петербург, представляли некоторое
исключение: у них существовала посредствующая инстанция: выборные
биржевого общества.
Для участия в Московском Биржевом обществе был установлен ценз,
повидимому, очень высокий, потому что число членов было
сравнительно невелико - менее 500. При том престиже, которым
пользовалась биржа в московских торгово-промышленных кругах, вряд ли
можно думать, что тот, кто имел право участия, добровольно бы от него
отказался.
Эти члены Биржевого общества составляли общее собрание,
единственной функцией коего в Москве, кроме уплаты причитающихся
взносов, было избрание выборных Биржевого общества. В других биржевых
обществах общее собрание несло те функции, которые в Москве
выполняли выборные.
Выборы этих последних происходили раз в три года, обычно в мае
месяце. Кандидатов заявляло предвыборное собрание, собиравшееся
незадолго до выборов, - обычно очень малочисленное. Каждый был
волен и сам поставить свой собственный ящик.
Раньше выборных было сто. Кандидатов двадцать. В самые последние
годы первых было сто двадцать, вторых - сорок. Из этого следует, что
практически избирательной борьбы не было. Биржевой комитет негласно
составлял свой список, который и проходил, без большого труда. Мест
было много, много и желающих, но мест хватало. От каждой фирмы был
один представитель в числе выборных, а среди членов их могло быть и
несколько. Редко бывали случаи, когда кого-либо, по тем или иным
основаниям, считали неподходящим и старались забаллотировать.
Обычно, и это удавалось, так как делалось это не зря: в семье не без
урода. Конечно, лица, принадлежавшие к фирмам-неплательщикам - в
выборах не участвовали. Словом, все было гладко и мирно.
Совсем иная картина была в 1915 году.
Первым актом собрания выборных было избрание председателя,
комитета, в составе шести членов, и больших комиссий. Выборы
председателя обычно не давали места состязанию. Так было с выборами
Н. А. Найденова (9 раз), Крестовникова (3 раза)... Опять-таки совсем
иначе было в 1915 году, когда шла ожесточенная борьба между А. И.
Коноваловым и П. П. Рябушинским. Но это было военное время.
При выборе комитета бывали разногласия, но почти исключительно
персонального характера, да и то лишь в последнее время. При
председательстве Крестовникова всегда в составе комитета были немцы.
Понятно, почему он их привлекал: это был культурный и общественный
элемент, но Крестовникова упрекали в том, что он способствует
усилению немецкого засилья.
Выборы комиссий споров не вызывали.
Моя карьера в Биржевом обществе складывается из трех этапов. Я
постепенно продвигался вверх. Началось с того, что еще при жизни моего
отца, еще не будучи выборным, я был введен в состав юридического
совещания. Произошло это таким образом: как я уже говорил, я всегда
бывал на петербургских общественных съездах. Все москвичи обычно
стояли в "Европейской гостинице" и часто вместе обедали.
Хотя я и не был еще "делегатом", но меня все знали и приглашали в
общую компанию. Однажды, - кажется, в 1909 году, - после одного из
моих выступлений по промысловому налогу, от которого Крестовников
меня отговаривал, но который прошел удачно, вечером, тот же
Крестовников пригласил меня, "как юриста", в юридическое совещание.
Это совещание не имело вполне законченного состава; вернее сказать,
его участники делились на две категории: тех, кого звали всегда, в их
число я и попал, - и тех, кого звали по данному случаю. Таковыми были
виднейшие представители московской адвокатуры, специалисты по
гражданским делам. Правда, лиц с ярко левым уклоном, будущих
социалистов, не звали, но левые были обычно защитниками по
уголовным делам. Цивилисты же очень любили приходить, так как это
сближало их с возможным клиентом.
Обычно просили заключения по какому-нибудь вопросу в связи с тем
или иным законопроектом. Нужно сказать, что суждения бывали
чрезвычайно содержательны и интересны. Впоследствии, когда Рябушинский
бывал на фронте, председательствовать в совещаниях доводилось
постоянно мне.
Когда "освоились" с моим присутствием в юридическом совещании,
меня стали приглашать и в другие комиссии.
Выборным я сделался в 1912 году. Это было мое первое избрание на
общественную должность. 29-го февраля того же года мне исполнилось
25 лет, то есть я достиг гражданского совершеннолетия, необходимого
для занятия выборных должностей. 19-го апреля того же года скончался,
после сравнительно долгой болезни, мой отец.
Выборы на бирже должны были иметь место 5-го мая. Конечно, отец
мой, несмотря на болезнь, значился и избирателем, и кандидатом к
переизбранию выборных, каковым состоял немало лет. Когда он
скончался, я не счел уместным сразу же сделать какие-то шаги, чтобы
"подставить" себя на освободившуюся вакансию.
К моему удивлению, я получил из комитета извещение, что я
поставлен в число кандидатов, и что избирательный билет изменен на
мое имя. Выборы состоялись и, к неожиданности для многих, я прошел
очень хорошо. "Вот, что значит быть сыном достойного отца", -
говорили мне.
Я не знаю, был ли я, в мои двадцать пять лет, самым младшим.
Одновременно со мною был избран Никифор Михайлович Бардыгин,
который, в Катковском лицее, был моложе меня одним классом. Дату его
рождения не помню, но ему должно было быть тоже 25 лет.
Выборы прошли безо всякой борьбы, - авторитет председателя Г. А.
Крестовникова стоял чрезвычайно высоко. Не могло быть и тени
сомнения в его переизбрании; не было сомнений также, что на все
должности выберут тех, кого он рекомендует. И в самом деле, в первом
же собрании, которое вскоре было созвано, при выборе председателя
оказалось всего два черных шара из примерно ста десяти. И то все
удивлялись, кому это захотелось испортить единогласие.
Комитет оказался несколько омоложенным: вошли Г. Н. Третьяков,
А. И. Кузнецов; из немецкой группы остались Л. Л. Рабенек и К. К. Арно.
Но Рабенек пользовался единодушным уважением, а Арно знали, как
"ближайшего сотрудника" председателя.
После, на следующем собрании, были выборы в так называемую
постоянную комиссию.
Эта комиссия считалась - и по праву - самой важной. Она
состояла из двадцати пяти членов и была как бы сконцентрированным,
более интимным собранием выборных. Там иногда предварительно,
иногда окончательно рассматривались самые важные вопросы. Участие в
ней считалось весьма почетным и желающих его принимать было
немало. Биржевым комитетом предварительно были разосланы бюллетени
с предложением заявить 25 кандидатов. На собрании Крестовников
предложил баллотировку не производить и считать избранными 25
первых по большинству голосов из числа предложенных, но прибавил,
что если хоть один из присутствующих потребует голосования, будет
баллотировка шарами. Авторитет его и здесь сыграл решающую роль, -
никто баллотировки не потребовал.
Опять скажу: к удивлению некоторых, я оказался включенным в
число избранных. Друзья моего отца, А. С. Вишняков и Д. Д. Хуторев,
поздравляя меня, сказали: "Смотри, на будущее трехлетье в комитет
попадешь". Они оказались правы.
В Биржевой комитет я был выбран в 1915 году, на второй год войны.
О выборах 1915 года я буду говорить подробно в главе, посвященной
военному времени. Я уже говорил о существовании борьбы за пост
председателя, но состав комитета был предрешен, и для меня особого
сюрприза не было.
Было неожиданностью то, что я прошел очень хорошо, одним из
первых после А. Н. Найденова. Некоторые из моих новоизбранных
сотоварищей были не очень довольны, так как я становился первым в
очереди заместительства председателя и после заместителя по должности.
Но этот вопрос был "благополучно" разрешен выбором двух
заместителей: Найденова и Третьякова.
Пребывание мое, хотя и недолгое, в составе Биржевого комитета дало
мне возможность ознакомиться с психикой и особенностями работы этой
крупнейшей московской промышленной организации.
Московская биржа помещалась на Ильинке, на Карунинской
площади, в самом центре Китай-Города. Это было большое здание,
греческого стиля, с широкой, но не длинной лестницей. Главный вход
был всегда закрыт, в биржевой зал проникали боковым входом, где стоял
монументальный служитель и проверял входные билеты. Впрочем, он
почти всех знал в лицо и никогда не ошибался.
Биржевой зал был довольно большой, не такой, конечно, как на
бирже в Париже, и занимал почти весь нижний этаж здания. Была еще
только длинная и узкая зала собраний выборных. Всё остальное составляло
помещение, где собирались посетители биржи.
Их было две категории: хлопчатобумажники и вообще текстильщики,
и "фондовые". Собственно говоря, только последние и ходили на биржу,
чтобы заключать сделки. Текстильщики же там бывали по привычке, -
повидать знакомых и узнать новости. После биржевого собрания шли
завтракать.
У каждой группы и у каждой текстильной отрасли были свои места,
где собирались всегда одни и те же лица. Надо сказать, что далеко не все
посещали биржу: с точки зрения дела, ходить туда было незачем. Помню,
нам всем казалось, что "фондовые" шумят и кричат без удержу. Но если
сравнить московскую биржу с парижской, уже не говоря про Америку, (Я
был в Нью-Йорке в последний раз в 1925 году.) то пришлось бы придти к выводу,
что биржевое собрание проходит спокойно и тихо, - степенно. Да и
число посетителей было совсем не так велико, и объем сделок не так
велик, как в Петербурге, а количество котируемых бумаг не могло
сравниться с западно-европейскими биржами. Но, конечно, нужно
сказать, что в Москве, вероятно, большая часть - в процентном
отношении - деловой жизни проходила вне биржи.
Канцелярия, секретариат и самый Биржевой комитет помещались во
втором этаже. Собственно говоря, у Биржевого комитета никакого
помещения небыло, - был кабинет председателя, где и происходили
заседания комитета. Отдельные члены, приходившие работать по
отдельным отраслям деятельности комитета, что, главным образом,
выражалось в подписи, работали в том же самом помещении.
Канцелярия была не велика; расположена в небольших, но очень
высоких комнатах. Во главе находился "правитель дел" Н. М. Ремизов,
брат писателя, найденовский пле
...Закладка в соц.сетях
