Жанр: История
Москва купеческая
... тоне, - и никто не
знал, что надо делать, а, может быть, и не понимал сущности
происходящего.
В той же книге Полнера приводится свидетельство и М. В.
Челнокова, в гостиной которого мы тогда сидели, подтверждающее
оценку Астрова и также устанавливающее, насколько кн. Г. Е. Львов был
далек от этих, не казавшихся серьезными "конспирации".
С этого собрания мне пришлось идти вместе с моим большим другом
- по общественной работе в городской думе и в Союзе городов, - С. В.
Бахрушиным, будущим лауреатом сталинской премии. У него настроение
было необычайно подавленное; положение казалось ему безнадежным и
безысходным. Общественная Москва жила тогда исключительно работой
на военные надобности, главным образом в области так называемой
красно-крестной деятельности.
Бахрушину, как и мне, казалось, что если произойдут крупные
революционные беспорядки, то они непременно вызовут военную
катастрофу, следствием которой будет занятие немцами большей части
России, в частности - Москвы.
Единственным забавным моментом, как мне помнится, на фоне
обрисовавшейся перед нами мрачной картины, было упоминание имени
М. И. Терещенко, которого в Москве знали очень мало. Его общественным
стажем было председательство в Киевском Военно-промышленном
комитете; знали, что он - один из магнатов свекло-сахарной
промышленности, что для чина и для приобретения и придворного
звания он служит чиновником особых поручений при конторе
Императорских театров в Петрограде, что он светский и весьма приятный
в обхождении человек, но никто не мог себе представить, что это и есть
один из главных конспираторов.
Самый переворот в Москве произошел тихо и без особых внешних
событий. Стрельбы на улицах, баррикад или каких-нибудь внушительных
демонстраций не было; старый режим в Москве по истине пал сам
собою, и никто его не защищал и не пытался этого и делать. Конечно,
Москва не составляла в этом смысле какого-либо особого исключения:
никто и нигде с оружием в руках не боролся за царский режим. Везде
созрело сознание, что должно произойти коренное изменение
существующего строя и, самое главное, что этого требуют обстоятельства
военного времени.
Во время войны большой популярностью пользовался фельетон В. А.
Маклакова, напечатанный в "Русских ведомостях" о безумном шофере,
который, обычно, истолковывался, как указание, что во время войны
нельзя делать революцию. Уже не говоря об огромной, чрезмерной и
несуразной мобилизации (называли цифру в 22 миллиона призванных
под ружье), сосредоточившей в городах большое количество запасных,
которых нельзя было как следует учить, и которым, в сущности говоря,
нечего было делать, в результате чего они и стали солдатами не армии, а
революции, - всё "приятие" переворота и в высшем командовании, и
среди чиновничества, не говоря уже об общественных кругах, исходило из
того сознания, что если ничего не изменится, то Россия победить не
может. Уверенность, что случившаяся революция нужна для войны, для
победоносного ее исхода, заставила всех ответственных и
государственных деятелей признать революцию во время войны, как
единственную необходимость для успешного ее окончания.
Нужно еще прибавить, что огромную роль сыграла несомненная
непопулярность династии и самая личность последнего Императора.
Трудно теперь себе представить, какую важную и роковую роль в
ходе войны и в ходе русской истории сыграло вступление в августе 1915
года Государя в верховное командование. Редко когда русское
общественное мнение было столь единодушно, как в оценке этого акта. И
в общественных кругах, и в высшей административной иерархии -
достаточно вспомнить выступление Совета Министров - все были
единодушны в отрицательном отношении к этому акту. Не то, чтобы
высоко оценивали предшественника Государя по верховному
командованию, - вел. князя Николая Николаевича. В военные таланты
великих князей в общественных кругах вообще мало верили.
Известная думская речь А. И. Гучкова о той опасности, которую
представляет для дела обороны страны фактическая безответственность
великих князей на высоких командных постах, несомненно отражала
настроения широкой публики.
О той страшной роли, которую сыграл вел. князь и в особенности его
жена, одна из "черногорок", в деле насаждения нездорового мистицизма
в Царском Селе, тогда уже выродившегося в распутинщину, знали мало,
но говорили много, и это не способствовало увеличению популярности
Верховного главнокомандующего. И все-таки об его вынужденном уходе
сожалели, рассматривали его, как жертву распутинской клики, и
надеялись, что рано или поздно он возвратится в ставку. Всё это нельзя
объяснить иначе, как сугубой непопулярностью перемен, произведенных
в верховном командовании и общим нерасположением к Государю.
Говорили еще о личном обаянии Николая II, о его прекрасных,
удивительных глазах, очарововавших тех, с кем он разговаривал. Конечно,
нам, людям из московской городской или промышленной общественности,
не имевшим никакого соприкосновения ни с царской семьей,
ни с придворной жизнью, судить об этом довольно затруднительно. Был,
однако, один эпизод, заставивший нас в этом сильно сомневаться: в
конце 1915 года Государь приезжал в Москву, ознакомиться с тем, что
делалось в ней для войны. Ему были представлены в одной из зал
Кремлевского дворца все, кто нес мало-мальски ответственную краснокрестную
работу. Он делал общий обход, а затем подробно беседовал с
теми, кто руководил отдельными областями этой деятельности. Таких
было человек 8-10.
Я входил в их число, как заведующий по -городу Москве отделом
помощи семьям призванных в войска. На меня эта обязанность легла
потому, что я был председателем пенсионной комиссии городской думы.
Государь подробно нас расспрашивал о том, как организована работа
и какие она дает результаты. Он был очень внимателен, но говорить было
необычайно трудно: он не смотрел на своего собеседника, глаза его были
опущены, и совсем нельзя было понять, какое впечатление производит на
него делаемый ему доклад и, в конечном счете, всё это было чрезвычайно
тягостно. После приема, когда мы обменивались впечатлениями,
оказалось, что все были единодушны в своих оценках.
Отношение к императрице было еще более враждебным. Кроме,
может быть, небольшого круга близких ей людей, ее нигде не любили и
раньше. Во время войны ее обвиняли в двух вещах: во-первых, в том, что
она немка и сочувствует немцам - в этом она, конечно, не была
виновата, а во-вторых, в покровительстве Распутину, в чем она была,
несомненно, повинна.
До революции сравнительно мало знали о действительном
положении дела, о том роковом влиянии, которое на императорскую
семью оказывали всякие проходимцы, вроде предшественника Распутина,
французского целителя Филиппа или небезызвестного доктора Папюса.
Некоторые наивные историки революции, вероятно, добросовестно
не подозревали, говоря о "жидо-масонских" ее корнях, что единственным
моментом несомненного масонского влияния на судьбы российские была
мартинистско-масонская деятельность Папюса и создание в недрах
Царского Села мартинистской ложи "Крест и звезда".
О придворных оккультистских похождениях Филиппа и Папюса в
Петербурге в начале текущего столетия много говорили. Об этом
свидетельствуют дневники А. А. Половцева и Н. А. Бобринского, а также
воспоминания Витте.
Но мало кто представлял, куда это поведет Россию и что именно это
погубит монархию. Во всяком случае, трудно не согласиться с Витте, что
пресловутые "черногорки", Милица и Анастасия Николаевны,
толкнувшие царственную чету на путь нездорового мистицизма, "много
зла наделали России".
В торгово-промышленных кругах Москвы непопулярность царской
семьи, конечно, весьма сильно сказывалась, но, помимо соображений
общего политического характера, были и свои собственные основания
для своеобразной фронды.
Как это ни покажется странным, до самой революции (а в некоторых
"обломках крушения" это настроение живо и поныне), в некоторой части
так называемого высшего общества и крупного чиновничества было
необычайно презрительное отношение не только к торгово-промышленным
деятелям, в огромном большинстве недворянам и часто
недавним выходцам из крепостного крестьянства, но и к самой
промышленности и торговле.
Иногда это прикрывалось своеобразными экономическими теориями,
вроде того, что Россия, мол, страна исключительно земледельческая и в
промышленности не нуждается, либо политическими, - что Петр
Великий, начав создавать в Росии промышленность, свел страну с ее
исконного пути и от этого пошли все несчастья. Как бы то ни было, это
по меньшей мере пренебрежительное отношение существовало и, нужно
сказать, довольно болезненно переживалось в Москве, в особенности в
тех наиболее культурных промышленных кругах, которые имели общение
с Западом и знали, какую роль в современном государстве играют
вопросы народного хозяйства и что делается для поднятия и развития
производительных сил страны.
Конечно, и промышленная среда платила тем же:
в купеческой Москве того времени не было пиэтета к
разорившемуся и "ни на что не пригодному" дворянству. П. П.
Рябушинский, сказавший в своей речи на коноваловском юбилее
столетия фабрики в 1912 году, что купцам "не нужно гоняться за званием
выродившегося русского дворянина", отразил, в некотором смысле,
общее настроение.
Рябушинского за его речь осуждали, находили ее бестактной, но
по существу многие думали, как и он. Над теми, кто добивался стать
"штатским генералом", т. е. получить чин действительного статского
советника, что автоматически возводило в дворянство, - обычно
подсмеивались, в особенности, если это касалось дел
благотворительности, т. е. производства по ведомству учреждений
Императрицы Марии.
Был и другой способ достигнуть того же самого: пожертвовать
свои коллекции - а каждый что-нибудь да собирал - не городу или
общественным учреждениям, как сделали это братья Третьяковы со своей
знаменитой галлереей, а Академии Наук, за что обычно жаловали "чин 4го
класса". На моей памяти так поступили А. А. Титов из Ростова
Ярославского, передавший в Академию свое ценное собрание
памятников русской истории, и А. А. Бахрушин, поступивший точно так
же со своей, изумительной по богатству, "театральной" коллекцией. Оба
стали "генералами", получили потомственное дворянство, но
общественное мнение их не оправдывало.
Далеко не во всех общественных кругах, бывших в оппозиции к
прежнему строю, ожидавших перемены, или считавших, по тем или иным
основаниям, перемену эту неизбежной, разразившаяся неожиданно для
них февральская революция вызвала чувство восторженного ликования. В
то время, как в левом секторе переворот вызвал энтузиазм и ощущение
победы, уже в кадетских кругах отношение было двойственное и более
сдержанное. Были энтузиасты, - таким, например, оказался доктор H.
M. Кишкин, фактический руководитель Союза городов и будущий
московский губернский комиссар, засевший в генерал-губернаторском
дворце на Тверской.
Уже у Астрова настроение было иным и скорее преобладало чувство
тревоги. Еще больше тревоги было в промышленной среде. На бирже
знали, что революция только начинается, а до чего она дойдет -
неизвестно. Энтузиасты говорили о "величии совершавшегося", о
"великой бескровной"; скептики утверждали, что "бескровным" было
падение прежнего режима, который рухнул сам, революция же будет, как
и другие были, - "кровавой" и видели подтверждение в начавшихся
зверствах против офицеров, преимущественно во флоте. Эта-то тревога за
будущее и вызывала у людей с больными нервами состояние некоторой
истерики.
После переворота деятельность на бирже притихла. Хотя революция,
в начальном своем этапе, и не была еще ни "социальной", ни
"социалистической", но чувствовалось, что крупным собственникам не
время слишком напоминать о своем существовании. На "Ильинке" как-то
больше ощущалась неустойчивость создавшегося положения,
беспомощность Временного Правительства и неизбежный уклон влево.
Очень характерно, что, несмотря на участие в первом составе
правительства князя Львова, представителей крупной промышленности,
каковыми были Коновалов, Терещенко и лица, вышедшие из московской
торговой среды, как Гучков, - никто в биржевых кругах не считал это
правительство своим, а каждый скорее опасался, что в надвигавшейся
борьбе "личной инициативы" против "огосударствления" всей
хозяйственной жизни названные лица слишком быстро сдадут свои
позиции.
Собирались, однако, часто, может быть, чаще прежнего, но
преимущественно для "информации". И новый уклад жизни, и темпы, в
которых развертывались события, лишали Биржевой комитет его
прежней роли - совещательного органа по вопросам народного
хозяйства. Как пример можно указать, что грандиозная финансовая
реформа, начатая Шингаревым и оконченная Бернацким, прошла без
всякого отзыва со стороны заинтересованных лиц, в частности промышленных
организаций.
Лично в мою общественную работу февральский переворот внес
весьма существенные перемены. Состав гласных московской городской
думы после революции автоматически переменился. Как известно,
выборы нового состава гласных, имевшие место в конце 1916 года и
давшие абсолютную победу "прогрессивному списку", не были
утверждены городским присутствием, и продолжал действовать прежний
состав, деливший думу на две почти равные части: правую и левую.
После переворота состав гласных, избранный за три месяца до того,
вступил в отправление своих обязанностей. Стал на очередь вопрос .о
выборе городского головы и его товарища. В прежнем составе городским
головой был член Государственной Думы М. В. Челноков, из московской
купеческой семьи, ранее работавший больше в земстве. Он был правым
кадетом и не пользовался большим авторитетом в городском комитете
партии. Были даже затруднения при его выборах, так как отдельные
члены комитета, в особенности профессор Кизеветтер, не состоявшие
гласными, очень противились его избранию.
Был он также и главноуполномоченным Всероссийского Союза
городов, где впрочем нес лишь представительство по сношению с
Петербургом. Текущее руководство было почти целиком в руках Н. М.
Кишкина и отчасти у меня, как второго "заместителя главноуполномоченного".
Союз городов в сильной степени был "кадетской"
организацией. И в Союзе городов у Челнокова отношения с кадетами
были, что называется, прохладными. Как-то так получилось, что после
революции Челноков сразу стал "несозвучен эпохе". Вопроса об его
кандидатуре в новом составе, насколько помню, вовсе не ставилось.
Сразу вышла на очередь кандидатура лидера прогрессивной группы
гласных и одного из главных лидеров всей московской общественности
Н. И. Астрова. С выборами товарища головы дело было сложнее.
Товарищем городского головы в течение последних десяти лет был В. Д.
Брянский, человек очень одаренный, но скорее чиновник, чем
общественный деятель. Он хорошо знал городское хозяйство, имел
известный авторитет, но политически был фигурой неясной. Человек
правых убеждений, он действовал, часто и подолгу исполняя обязанности
городского головы, при левом большинстве в думе; не всегда это хорошо
удавалось. "Прогрессивную группу" он не любил, а ее руководители
платили ему тем же. Конечно, у него не было никакой возможности сохранить
свою должность. Но так сказать естественного кандидата на его
место не было.
Конечно, нужно было искать заместителя Брянскому среди членов
управы. Выдвинулась кандидатура одного из самых дельных среди
таковых, ценнейшего работника по городскому хозяйству, к тому же партийного
кадета, - инженера П. П. Юренева. Юренев согласился, но он
не был специалистом в деле городских финансов. Тогда решили выбрать
не одного, а двух товарищей городского головы, - одного преимущественно
для заведывания финансами. Эту должность предложили
мне. Я согласился.
Работа в городском общественном управлении меня очень
интересовала. Я с молодых лет к ней готовился, о чем уже говорил
подробно в этой книге.
С Н. И. Астровым мне много приходилось работать вместе и это
было не очень легко, несмотря на то, что отношения между нами были, в
общем, хорошие. Работа в Союзе городов не должна была, казалось мне,
препятствовать этому совместительству, во-первых, потому, что это был
тот же круг вопросов и те же постоянные поездки в Петербург, а вовторых,
после революции, в виду фактического затишья на фронте, темп
работы сразу сильно замедлился и, хотя я остался один во главе комитета,
- Кишкин ушел в губернские комиссары, а Челноков вообще отошел от
активной деятельности, - ежедневная работа в главном комитете брала
у меня гораздо менее времени, чем раньше. На бирже, как я уже указывал,
дела стало тоже меньше, а в торговом деле, из-за большого недостатка в
товарах, начиналось полное затишье.
Среди гласных моя кандидатура встречена была с сочувствием,
выборы были обеспечены. Помню, что я посоветовался с Третьяковым,
который к моим предположениям отнесся довольно кисло, утверждая,
что вся общественная жизнь идет к развалу, и что мне ничего не удастся
сделать.
Сейчас же после моего вступления в должность - ввиду
революционного времени все прочие формальности были устранены -
для меня начались неприятные сюрпризы. Когда на утро после выборов я
приехал в управу, рассчитывая встретиться с В. Д. Брянским, ожидая, что
он мне сдаст дела, я с удивлением узнал, что в то же самое утро мой
предшественник уехал в Крым, оставив ключи на своем письменном
столе, в котором деловых бумаг почти не было.
Я был не только задет таким бесцеремонным поступком, но и весьма
озадачен, опасаясь непредвиденных, серьезных для меня затруднений.
Мои ближайшие сотрудники были возмущены таким необщественным
методом действий и, не за страх, а за совесть, помогли мне сразу
разобраться во всем, что было связано с моими новыми обязанностями. В
моем непосредственном ведении, кроме финансового отдела и казначейства,
были: контрольный отдел, бухгалтерия, воинское присутствие,
городской комитет по отсрочкам, юридическая часть и так называемое
первое отделение, т. е. личный состав, и, наконец, помощь семьям призванных.
Все это оказалось не таким страшным, так как во главе каждого отдела
стояли старые, испытанные руководители, с большинством коих я был и
ранее хорошо знаком. Делопроизводство в московской городской управе
было организовано с большим техническим совершенством, и московская
общественность им, по справедливости, гордилась. Это было подлинное
общественное служение, с весьма своеобразной иерархией и с огромным
накопленным деловым и техническим опытом.
Москва, конечно, не была единственным исключением в цепи
русских земских и городских управлений, но она, несомненно, стояла
среди них на первом месте. И если в Союзе городов приятно было
работать, так как приходилось организовывать новую деятельность и
новое учреждение, то работа в московской городской управе была поистине
приобщением к старой общественной традиции местных
самоуправлений.
Другой сюрприз был еще более неприятным. Московские городские
финансы складывались тогда из двух источников: во-первых, действовал
обычный городской бюджет с обычными источниками дохода:
налогами и сборами, доходами городских предприятий и т. д.; во-вторых,
по красно-крестной работе - в Москве она была целиком в ведении
городской управы - получались ассигновки от правительства, через
Особое совещание по обороне; суммы поступали огромные, но
приходили с запозданием. Так как был проведен принцип "единства
кассы", то всегда был так называемый "кассовый дефицит", -
недостаток оборотных средств, достигавший весьма больших размеров.
Чтобы его покрыть, производился, в московских банках, учет финансовых
векселей на крупную сумму - несколько десятков миллионов. Учет
векселей свершался с правительственной гарантией, предоставлявшейся
главным управлением по делам местного хозяйства, по соглашению с
департаментом Государственного казначейства.
В первые же дни после моего вступления в должность нужно было
совершить очередной переучет городских векселей. Эта операция, как и
все городские операции, были быстро проведены по трансферту, и
векселя отправлены в отделение Волжско-Камского банка. Вскоре,
однако, мне сообщили, что управляющий отделением просит меня лично
приехать в Банк. Я был акционером Волжско-Камского банка и состоял в
учетном комитете московского отделения. Управляющим был К. Ф.
Корженецкий, по прозванию "генерал", так как он имел чин
действительного статского советника (У него в числе служащих был
специальный курьер, главной обязанностью коего было входить в
кабинет управляющего, когда тот беседовал с клиентами и называть
Корженецкого "Ваше Превосходительство". Корженский уверял, что это
сильно помогает ему при деловых переговорах.).
У меня с ним были самые приятельские отношения и потому, с весьма
смущенным видом, он заявил мне, что не может произвести переучета
без санкции банковского комитета и что сам он тут не при чем. Меня это
возмутило, но делать было нечего, и я отправился к А. Д. Шлезингеру,
председательствовавшему в московском банковском комитете.
В Купеческом банке я также был пайщиком и недавно перед этим
присутствовал на общем собрании. Шлезингер очень вежливо и все время
извиняясь, сказал мне, что он тоже тут не виноват, что это от него не
зависит и что вопрос слишком важный, чтобы решать его в Москве. По
его словам, я должен заручиться согласием Центрального банковского
комитета, заседавшего в Петербурге и, если я таковую санкцию получу,
то с его стороны препятствий не будет.
Когда по возвращении в управу, я доложил это дело Н. И. Астрову, то
он, что называется, "скис". Видимо он сразу решил, что чаяния и его, и
его друзей, что я окажусь связующим звеном между городом и
банковскими кругами, не оправдались и что, очевидно, зря меня выбрали.
Я сказал Астрову, что нужно ехать в Петербург и что я выеду в тот же
вечер. При этом я его предупредил, что, может быть, возникнут
некоторые вопросы, касающиеся дальнейшего хода городского хозяйства,
и тогда придется звонить из Петербурга по телефону. Мы условились о
времени вызова и о том, что он ответит.
В Петербурге, на другое утро, я прежде всего отправился к H. H.
Авинову, назначенному князем Львовым начальником главного
управления по делам местного хозяйства. Перед этим Авинов был членом
московской городской управы и ведал именно тем первым отделением,
где было городское казначейство. С ним я постоянно работал вместе по
делам о помощи семьям призванных. У нас с Авиновым были самые
лучшие отношения, и я вспоминаю о нем, как об одном из самых
сведущих, авторитетных и приятных в обхождении городских
общественных деятелей, с которыми мне когда либо приходилось
встречаться.
К моему удивлению, он оказался в курсе дела и посоветовал мне
сначала попробовать действовать самому в Банковском комитете, а если
не выйдет, то начать хлопотать через министра финансов, коим тогда
был еще Терещенко. Я так и поступил, и немедленно отправился к
председателю Банковского комитета, А. М. Вышнеградскому. Мы были
знакомы, но очень мало. Он тоже знал, о чем я приехал говорить и
предложил мне собрать Банковский комитет в тот же день, после
завтрака, что я счел, конечно, большой любезностью.
Собрание оказалось довольно многолюдным, но я мало кого знал.
Помню, что В. А. Каминка всячески старался меня ободрить, хотя и не
скрывал, что существует сильное течение против новых "социалистических
городских дум". По отношению к Москве это было совершенно не
верно, так как в составе гласных, кроме А. А. Титова и Д. В. Филатова,
никаких социалистов не было.
Я в первый раз в жизни был в собрании Банковского комитета, хотя
имел для этого ценз, так как состоял членом совета Московского
Торгового банка. Впоследствии, и в Москве, и на Юге России, и в Сибири,
- я неоднократно бывал на таких собраниях.
Меня посадили напротив председателя, а рядом со мною поместился
Каминка. Вышнеградский открыл собрание, сразу предоставил мне
слово, а сам, вынув из кармана газету, стал демонстративно ее
просматривать, очевидно желая показать, что вопрос его не интересует.
Скоро, однако, он газету отложил и стал слушать.
Студенческие сходки научили меня говорить в недоброжелательной
аудитории, которая постоянно прерывает оратора. Здесь никто не
прерывал, но известное недоброжелательство чувствовалось. Я заранее
хорошо продумал, что нужно сказать, и выполнил это с достаточной
точностью.
Я начал с того, что указал, что жизнь города, несмотря на
происшедшие политические перемены, продолжается, и что она нужна
для всех, живущих в нем; что я лично принадлежу к той же общественной
группе, как и те, перед кем я говорю. Поэтому, одно из двух: либо они
докажут мне ненужность, даже вред того, о чем я прошу, либо, если они
этого открыто сделать не могут, или не хотят, то я должен их убедить в
том, что они обязаны дать мне удовлетворение. Закончил я тем, что
напомнил, что при правительственной гарантии переучет городских
векселей не представляет риска, операция теряет финансовый характер, а
противодействие ей приобретает характер политической демонстрации,
банкам же нет основания заниматься политикой.
Свое выступление в Банковском комитете по вопросу об учете
городских векселей я считаю самым крупным за всю мою жизнь
ораторским и общественным успехом. Говорил я довольно долго и к
концу речи ясно чувствовал, что мое дело выиграно.
Вышнеградский стал меня слушать с несколько изумленным
вниманием, Каминка одобрительно покачивал головой и я начал
понимать, что ломлюсь в уже открытую дверь. После моего выступления
Вышнеградский почему-то запросил мнение представителя
Кооперативного банка, тот явно не знал, что сказать, а Каминка заявил,
что вопрос ясен и что не надо и голосовать, так как все согласны.
По возвращении в Москву Астров очень сердечно меня
приветствовал, и видно было, что он передумал и решил, что меня
выбрали "не зря". Больше того, - он решил меня не отпускать и
препятствовать моему уходу.
...Закладка в соц.сетях
