Жанр: История
Москва купеческая
...ение тактики. Естественно, что эти
взгляды проводили и в контролируемом им печатном органе. У
октябристов же лидером был А. И. Гучков, вышедший из московской
промышленной среды, но совсем от нее отошедший, а его помощники,
остававшиеся в промышленности, как, например, Н. В. Щенков или М. В.
Живаго, не были яркими общественно-политическими фигурами.
Сам по себе факт, что паи той или иной газеты находились в
купеческих руках, еще не имел решающего значения. Во многих
московских газетах издательство было под купеческим контролем, но от
этого одного газеты не становились еще печатным органом буржуазии.
Самая распространенная в Москве газета "Русское слово" принадлежала
паевому товариществу, где крупнейшим пайщиком и фактическим хозяином
был И. Д. Сытин. Этот русский самородок не только формально
принадлежал к купеческой среде, но и на самом деле, был прекрасным,
талантливым коммерсантом.
Сытинское книгоиздательство и книжная торговля были и хорошо
организованы, и сыграли немалую роль в развитии русского
просвещения, способствуя проникновению книги в деревню. Но и коммерческий
талант И. Д. Сытина, и его торговые заслуги отнюдь не делали
Сытинскую газету органом московского купечества. Редактором газеты
был зять Сытина, Ф. И. Благов, а негласным руководителем известный
фельетонист В. М. Дорошевич.
И. Д. Сытина я очень хорошо знал. Он был нашим соседом по
имению и летом мы постоянно ездили вместе "в город". Он был большим
приятелем моего отца, который, вскоре стал пайщиком Сытинского товарищества.
Не раз Сытин рассказывал в моем присутствии моему отцу о
своих новых предположениях, и по многим вопросам с ним советовался.
Часто говорил он и о газете, которую, естественно, очень любил.
Никогда не было речи о том, чтобы она должна была стать органом
буржуазии, даже либеральной, или даже радикальной. Стремлением
Сытина было создать из "Русского слова" внепартийную, внеклассовую,
хорошо осведомленную газету, с большим тиражем и большим влиянием.
В сильной степени это и удавалось и Сытину, и его ближайшим
сотрудникам. Коммерческий талант Сытина помогал ему в
организационных вопросах, связанных с газетой, но коммерческого характера
она от этого не получила.
В самой солидной, самой серьезной, не только московской, но и
русской газете "Русские ведомости", возможность влияния лиц торговопромышленной
среды была не менее значительной. Жену главного руководителя
газеты профессора В. М. Соболевского В. А. Морозову
называли, как одну из главных пайщиц. В свою очередь, вся деятельность
Варвары Алексеевны была окрашена близостью к одному из самых
значительных культурных московских центров, каковым и были "Русские
ведомости".
Газета не была партийно-кадетской, как, например, петербургская
"Речь", но все-таки кадетское влияние в ней было сильным, тогда как в
торгово-промышленной среде оно таковым не было. Те из кадетов,
которые имели значение в партии, - были иногда купеческого происхождения
(будущий Московский городской голова М. В. Челноков) или
же не имели влияния в купеческой среде (А. И. Шамшин, С. А. Попов, С.
А. Смирнов).
Полную противоположность "Русским ведомостям" представляла
небольшая, не читавшаяся интеллигенцией газетка "Московский листок"
(редактировал его Н. И. Пастухов). О ней вообще можно было бы и не
упоминать, ввиду ничтожности ее влияния, но она имела прочно
установившуюся репутацию газеты купеческой: главной массой ее
подписчиков и читателей было среднее и мелкое купечество и торговые
служащие, - класс приказчиков, пополнявших ряды купечества.
И по своему содержанию пастуховская газета была купеческой. Мне
уже приходилось упоминать, что одним из главных ее сотрудников был
доверенный К. Т. Солдатенкова, И. И. Барышев, писавший под
псевдонимом Мясницкий. Он был, несомненно, не без таланта и живо
изображал в своих писаниях средней руки московскую купеческую
жизнь. В те времена это являлось почти единственным отражением этого
своеобразного быта. Вышедший из той же среды писатель И. С. Шмелев
лишь много позднее дал в литературе картину этой, близкой ему,
общественной группы.
Мне очень много приходилось в моей жизни сталкиваться с
октябристами, как с организацией. Помню, в студенческие времена,
когда я был "примыкающим" к студенческой фракции Народной свободы
(я не состоял в партии), в Университете, где все было полно
социалистами разных оттенков и направлений, был небольшой кружок
студентов-октябристов, во главе которого стоял С. С. Ольденбург. Все
отдавали должное его мужеству идти против течения. Но общением с
Ольденбургом почти и исчерпывались мои встречи с октябристами. С А.
И. Гучковым я никогда не был близок, это перешло мне от моего отца,
который всегда был далек от семьи Гучковых.
Международным правом в университете я занимался мало и плохо
знал профессора Л. А. Комаровского. Зато очень хорошо знал Н. В.
Щенкова, усердного городского деятеля и плохого политика. Со
Щенковыми мы были знакомы домами. Жена его, Екатерина Степановна,
была влиятельной московской городской деятельницей. Но о политике с
Щенковыми мы как-то не беседовали, - он знал мое нерасположение к
октябризму. Я лишь смутно припоминаю, кто был в Московском
городском комитете октябристом. Все это пишу потому, что никакого
касательства к "Голосу Москвы" у меня не было. Газета была тусклая,
скучная, и за пределом группы единомышленников успеха не имела.
Зато "Утро России" я знал хорошо. Газетное дело меня всегда очень
интересовало. "Утро России", по настроению, было мне ближе
сытинской газеты, и я с большим удовольствием согласился, по
приглашению П. П. Рябушинского, войти в редакционный комитет
газеты. Правда, за это удовольствие приходилось платить: газета была
убыточная и от времени до времени сочувствующим ей и прежде всего
редакционному комитету надо было делать не очень большие денежные
взносы.
Организация редакционного комитета была, так сказать, "де факто";
юридически все это было шатко. По существу, хозяином являлся П. П.
Ему лично принадлежала типография, где газета печаталась, и дом, где,
кроме типографии, находились и редакция, и собрание нашего комитета.
У П. П. было желание придать руководству газетой коллективный
характер: в этом он видел, - и был, конечно, известным образом прав, -
выявление значения "Утра России", как органа прогрессивной и
либеральной части московской купеческой массы, не находившейся в
зоне кадетского влияния.
В редакционный комитет, кроме самого П. П., входил его брат,
Владимир Павлович, а также С. Н. Третьяков, С. А. Смирнов и я. Как
будто еще кто-то был, но постоянно присутствовали только
вышеназванные лица, да и то Третьяков не был аккуратным посетителем,
сам же П. П. приезжал только в каких-нибудь чрезвычайных случаях.
Издателем газеты юридически состоял И. Ф. Родионов, личный
служащий Павла Павловича, управлявший его домом. Он, что называется,
заведывал хозяйственной частью, и на его обязанности лежало собирать
те взносы, о которых я упоминал. Он заходил ко мне в амбар и постоянно
жаловался на трудности своей задачи.
Фактически редактором был известный в то время в Москве, очень
талантливый журналист, автор нашумевшего фельетона, посвященного
министру внутренних дел, - "Прыжок влюбленной пантеры". П. П.
находил, что он недостаточно стремится подчеркнуть "классовый"
характер газеты. Впоследствии он ушел, и его заменил тоже очень
способный журналист С. С. Раецкий.
Для характеристики позиции, занятой "Утром России", и тона
печатавшихся в нем статей, можно привести несколько выдержек,
дающих ясное представление о том, что думали тогда руководители газеты.
Вот, например, несколько строк из "Новогоднего приветствия":
(Цитирую по книге П. И. Берлина, "Русская буржуазия".)
"Наш новогодний тост, - писала газета, - обращен к буржуазии,
к третьему сословию современной России. К той крепнущей, мощно
развивающейся силе, которая, по заложенным в недрах ее духовным и
материальным богатствам, уже и сейчас далеко оставила за собой
вырождающееся дворянство и правящую судьбами страны
бюрократию.
Мы, прозревающие высокую историческую миссию этой
крепнущей ныне буржуазии, приветствуем здоровый творческий
эгоизм, стремление к личному материальному совершенствованию, к
материальному устроению каждым из нас своей личной жизни. Этот
созидательный эгоизм, эгоизм государства и эгоизм отдельной
личности, входящей в состав государства, не что иное, как залог
наших будущих побед новой, сильной, великой России над Россией
сдавленных мечтаний, бесплодных стремлений, горьких неудач."
А вот излюбленная тема Рябушинского: взаимоотношения между
купечеством и дворянством. Газета жаловалась, что, например, во время
юбилея Отечественной войны слишком много уделяли внимания дворянству
и очень мало купечеству. Во время приезда в Россию президента
Французской Республики, его возили к цыганам, но не возили к купцам.
В газете появилось письмо в редакцию, под заголовком: "Буржуа или
дворянин", где ставился вопрос, могут ли и дворянство, и купечество
оставаться попрежнему "на плечах у народа".
"Ныне, после годов революции, - писал автор, - грубый остов,
действующих в конституционной России политических сил, не
оставляет уже места ни прежней идеализации, ни вере. Руки
интеллигенции беспомощно опускаются, народ обеднел и обнищал,
донышко казенного сундука стало показываться все яснее и яснее, и
вся огромная храмина, которую представляет ныне наше отечество,
начинает расползаться по швам. Поэтому дворянину и буржуа нельзя
уже вместе стало оставаться на плечах народа, и одному из них
придется уходить. Это обстоятельство и вызывает конфликты,
которые, время от времени, возникают между ними. Чем скорее
буржуа сделается один хозяином положения, тем легче будет жить и
всему народу"...
И, наконец, вот что писал, под псевдонимом В. Стекольщиков, сам
руководитель газеты, лидер этой торгово-промышленной группы, П. П.
Рябушинский, в статье, озаглавленной "Аршинники поднялись":
"В 1905 году, - читаем мы, - буржуазия помогла людям старого
режима подавить революцию. Но теперь реакция, такая же
некультурная, как и анархия, в свою очередь начинает вызывать
отпор со стороны буржуазии. И вот, победители видят, что купец как
будто бы начинает мешать. Сначала это приписывается случаю, небрежности,
невниманию, а чиновник делает вид, что он не замечает.
Но долго не замечать нельзя. Подъячий, по свойственной ему
трусости и осторожности, некоторое время колеблется, наконец,
решается и говорит: "Любезный аршинник, отойди в сторону, разве
ты не видишь, что мешаешь пятиться моему другу красной фуражке и
мне. Я, конечно, уверен, что злой воли у тебя нет, что это лишь
недосмотр с твоей стороны, так что тебе бояться нечего, но все-таки
- отойди". И вдруг происходит неслыханное: аршинник, всегда
такой уступчивый, такой молчаливый, внезапно очень определенно
заявляет, что ему попятное движение красной фуражки и приказного
кафтана не нравится, что он им мешает вполне сознательно и что и
впредь будет мешать. В той схватке купца Калашникова и опричника
Кирибеевича, которая начинается, конечно, опять одолеет Калашников.
Может быть, и на этот раз его потом пошлют на плаху. Но идеи
буржуазии, идеи культурной свободы, - эти идеи не погибнут".
Когда с 1913 года в Государственной Думе образовалась довольно
сильная группа "прогрессистов", и А. И. Коновалов принял в ней
большое участие, - многие стали считать "Утро России" партийным
органом этой группы. Это не верно. "Утро России" оставалось до конца
внепартийным и внегрупповым печатным органом. Иначе и быть не
могло: газета оставалась под контролем П. П. Рябушинского и его
ближайших друзей. Сам П. П., по свойству своей натуры, не мог быть
человеком партийным, связанным партийной дисциплиной. Таковой
пребывала и созданная им газета.
В начале десятых годов текущего столетия, в Москве, а может быть и
в Петербурге, очень много говорили об "экономических беседах", об
"единении науки и промышленности". Под этими названиями разумелись
собрания, которые с 1910 года имели место у А. И. Коновалова, на
Малой Никитской, а впоследствии у П. П. Рябушинского, в
"Третьяковском" доме, на Пречистенском бульваре. О них много
рассуждали, стремились быть приглашенными, читали в газетах отчеты о
происходивших собеседованиях, словом рассматривали их, как одно из
самых крупных явлений торгово-промышленной активности того
времени. Вряд ли, однако, ныне вспоминают о них, сорок с лишним лет
спустя. Теперь можно отнести эти нашумевшие когда-то беседы в число
достижений торгово-промышленной общественности.
Инициатором бесед был А. И. Коновалов. По Коммерческому
институту он был знаком, часто близок со многими профессорамиэкономистами.
Технически организовать встречу науки и
промышленности было нетрудно: нужно было просто позвать тех и
других к себе, "чай пить". Александра Ивановича в Москве любили, на
приглашение его откликнулись, и тогда и начались "беседы".
У Коновалова собрались раза три-четыре. Я уже указывал, что в это
время он несколько отходил от общественной работы. Беседы
продолжались, но уже в особняке Рябушинского, в большой зале его пречистенского
дома.
Мне довелось бывать на этих собраниях почти с самого начала их
возникновения. Кажется, я не был только на первом. Я уже говорил, что
попал на них, как "человек науки". Ввел меня туда А. А. Мануйлов.
Но был и другой московский деятель, о котором, боюсь, нынче все
забыли, но который в культурной жизни Москвы играл первенствующую
роль: С. В. Лурье. Не устану повторять, что это был один из самых
примечательных людей, связанных с торгово-промышленной средой
тогдашней Москвы.
Он много помог Рябушинскому в организации дальнейших собраний.
К сожалению, задача оказалась неразрешенной. Общения между наукой и
промышленностью не произошло, и об этих собраниях можно
вспоминать, как о приятно проведенных вечерах, но не более. А между
тем, по замыслу, именно на такого рода собраниях могла бы
выработаться та "идеология" московской буржуазии, отсутствие которой
так сказалось в эпоху февральской революции. На ком вина? Приходится
думать, что не нашлось людей, которые могли бы стать подлинными
руководителями, настоящими лидерами. Может быть, один Лурье
понимал, что нужно делать. Помню, как он горько жаловался, что от
больных вопросов хотят отмахнуться.
Воспоминания о С. В. Лурье наводят меня на мысль сопоставить
экономические беседы у Рябушинского и философские собрания у М. К.
Морозовой (С. В. Лурье и там, и тут играл заметную роль). "Морозовские"
собрания были, несомненно, крупным московским
достижением. В развитии философской и отчасти религиозной мысли в
Москве они сыграли весьма значительную роль. Во-первых, они удались.
Собрания Рябушинского не "выковали" идеологию "класса
производителей". Собирались, пили чай, очень хорошо сервированный,
"говорили", вернее сказать, - "участвовали в прениях", и этим дело
кончалось. Большое значение имела недостаточность подготовки этих
собеседований. По личному опыту помню, как трудно было говорить,
когда просили "сказать несколько слов". Приходя на собрание, не знали,
о чем будет беседа. Поэтому почти всегда говорившие оставались в плане
"общих мест". Да и говорили-то всегда одни и те же. А на собраниях
бывали весьма замечательные люди. Помню, например, что на одном из
таких собраний многие из москвичей в первый и единственный раз
слышали П. Г. Виноградова. Председательствовал обычно, и делал это
прекрасно, - профессор С. А. Котляревский.
На одном собрании выступил П. Б. Струве: это было одно из первых
выступлений редактора "Освобождения" в буржуазной среде. Он читал
доклад на тему о развитии производительных сил в России. Естественно,
что докладчик подчеркнул необходимость условия незыблемых
осуществлений права, равного и одинаково обязательного: "Необходимо
известное политическое спокойствие и довольствие на основе
осуществления права и порядка, не мирящегося с произволом, откуда бы
он ни исходил".
В происходивших прениях было указание на значение политически
старого вопроса. "Обсуждая меры специального характера, - заявил
один из ораторов, - которые были бы полезны для улучшения народного
хозяйства, мы не найдем выхода и вращаемся все время в заколдованном
кругу. В этом кругу специальных мероприятий нет точки опоры,
инвестирование которой ставит вопрос о рынке сбыта. Расширение
рынка стоит в зависимости от поднятия покупательной силы населения.
Надежды на внешний рынок не может быть, так как внешний рынок
завоеван другими. Сколько бы мы ни искали философского камня, мы не
найдем его на пути поисков специальных мероприятий, и мы естественно
переходим к необходимости осуществления общих мер. Хотя эти меры не
дают быстрых эффектов, но зато будут иметь прочные результаты.
Необходимо устранить препятствия для осуществления общих мер.
Промышленный класс заинтересован в их осуществлении, но досель его
удельный политический вес вне сферы узко практических вопросов -
крайне недостаточен.
Доселе нет промышленной группы, как политической организации,
влиятельной и авторитетной, которая имела бы влияние на общее
направление политики, и разрешение проблем, затрагивающих народные
слои. Правительство будет прислушиваться к голосу промышленности в
широких вопросах политики, когда оно почувствует в представителях
промышленности силу, и для этого они должны сойтись с
общественными элементами и определенным образом, с определенной
программой, войти в политическую жизнь страны. Общественные и
промышленные элементы одинаково заинтересованы в вопросе поднятия
экономических сил страны, внутреннего рынка и потребительских масс.
Это создаст почву для сближения и контакта между ними".
Это выступление рассматривалось, как призыв к сближению
промышленников с интеллигенцией. Было мнение, что раньше
промышленность в интеллигенции не нуждалась. Никакого общения
между "купцами" и лицами свободных профессий не было. Весь уклад
общественной работы в современных условиях производства зиждется на
интеллигенции.
Министр народного просвещения Л. А. Кассо, сам еще недавно
профессор Московского университета, уволил трех профессоров
университета. В знак протеста, большое количество профессоров и
приват-доцентов подали в отставку, и университет оказался разгромленным.
В общественных кругах Москвы это вызвало сильное волнение, и
отдельные группы стали резко и определенно реагировать против
действий правительства по отношению к университету. Московские промышленники
не остались безучастными к разгрому старейшего русского
университета. В газете "Русские ведомости" появилось открытое письмо
нижеследующего содержания:
"Бывают моменты в жизни общества, когда его молчание может
быть истолковано, как знак сочувствия. Не порочит людей уступка
материальной силе. Иное поражение почетнее победы. Но отказ от
всякой защиты дела в области права и правды, есть уже несомненный
симптом поражения и разложения духовных сил общества.
Мы, нижеподписавшиеся, члены торгово-промышленной среды, в
сознании того огромного значения, какое имеет, в сфере нашей
деятельности, высшее образование, не считаем себя в праве
молчаливо присутствовать при том распадении высшей школы,
которому нам приходится быть свидетелями.
Мы являемся убежденными сторонниками необходимости
настойчивой и непреклонной борьбы со студенческими
забастовками, но полагаем, что борьба эта не может вестись
средствами, которые затрагивают в корне все существование высшей
школы.
Нелепые, а подчас даже преступные приемы насилия и
обструкции, к которым ныне прибегает кучка фанатиков, не могут
класть клейма на те мотивы, которые легли в основание отношений к
учащейся молодежи, не могут стать точкой отправления и оправдания
всех мероприятий, на которые, видимо, ныне решилась
правительственная власть.
Молодежь вообще, а русская интеллигентская в особенности
чрезвычайно чутка к вопросам права и правды и ни на что так быстро
не, реагирует, как на нарушение таковых. Это ее свойство, давая ей
подчас выдающуюся моральную силу, дает, вместе с тем, каждому
желающему руководить ею верное указание того пути, которого следует
держаться.
Революционная волна среди нашей учащейся молодежи уступила,
за последние годы, несомненному стремлению отдаться делу учения.
Можно с уверенностью сказать, что еще несколько месяцев назад
подавляющие массы студентов были совершенно чужды мысли о
каком-либо активном протесте.
Если эти протесты, в силу последних мероприятий
правительственной власти в сфере высшей школы, ныне состоялись и
вылились в резкую, подчас даже антикультурную форму, то неужели,
со спокойной совестью, можно самую высшую школу делать
объектом воздействия. Нет, в великом деле народного строительства
гнев плохой советчик, и одними приемами материальной силы не
улаживаются конфликты, так глубоко затрагивающие духовные силы
русского народа. Плохую услугу оказывает общество правительству и
стране, когда в моменты их духовного разлада оно своим молчанием
дает правительству повод думать, что за ним моральная поддержка
страны".
Следует 66 подписей.
Инициатива этого письма принадлежала А. И. Коновалову, П. П.
Рябушинскому и С. И. Четверикову. Текст был выработан таким образом,
чтобы получить возможно большее число подписей, и не из одного
только "левого" лагеря.
Это в известном смысле и удалось: так, в числе подписавшихся был
например Николай Владимирович Щенков, лидер московской группы
октябристов, но, конечно, главная масса подписавшихся была кадеты и
будущие прогрессисты. Но это были все представители самых крупных
предприятий. Какая-то газета подсчитала финансовую мощь поставивших
подписи и определила ее в полмиллиарда золотых рублей.
На заявление 66-ти деятелей торговли и промышленности последовал
чрезвычайно резкий ответ председателя Биржевого комитета Г. А.
Крестовникова. Он поместил в газете "Голос Москвы", письмо, в
котором сообщил, что он узнал о вышеуказанном заявлении лишь из
газет, по своем возвращении из Петербурга.
"Будучи председателем Московского Биржевого комитета по
выбору биржевого общества, - писал он, - я являюсь официальным
представителем торговой и промышленной среды московского
района; я почитаю долгом своим заявить, что в числе подписавших
это письмо значится один старшина Московского Биржевого
комитета из состава шести старшин и председателя и 29 лиц
выборных биржевого общества из общего его состава 120 лиц.
Я не сомневаюсь, что большинство состава биржевого общества
разделяет мое мнение о совершенной неуместности и нетактичности
такого выступления, которое ничего не выясняет и лишь способствует
усилению волнений".
В заключение председатель Биржевого комитета указал на
содержащуюся, по его мнению, в заявлении "некорректность"
подписавшихся по отношению к торгово-промышленной среде, за
которую они как бы взяли на себя смелость высказаться, а также по отношению
к нему, "избранному представителю", которому стало известно
об этом выступлении только из газет.
Несомненно, цифра, приведенная председателем Биржевого
комитета, совершенно точна, и из числа выборных биржевого общества
подписи дала одна шестая общего состава. Но дело не в этом. На события
в Московском университете откликнулись наиболее известные в Москве
фамилии, главным образом те, которые вообще были в общественнопромышленной
работе.
Можно отметить, что, кроме самого Г. А. Крестовникова, нет
подписей Н. И. Прохорова, А. Н. Найденова и Н. А. Второва, но
последний всегда был в стороне от вопросов, не затрагивавших непосредственно
промышленность или торговлю.
На резкое письмо Крестовникова последовал ответ подписавших
выступление 66-ти, а именно: А. И. Коновалова, П. П. Рябушинского, С.
И. Четверикова и Н. Д. Морозова.
Они упрекали Крестовникова в том, что он в своем письме совсем не
реагировал ни на события, в университете, ни на правительственные
мероприятия, и свел центр тяжести открытого письма 66-ти промышленников
как бы к фальсификации общественного мнения тем, что
подписавшиеся отметили свою принадлежность к торговопромышленной
среде. Подписавшиеся глубоко уважают и ценят
Крестовникова, как энергичного представителя, защитника интересов
торгово-промышленного класса и вождя и руководителя всех вопросов
торгово-промышленной жизни, но решительно восстают против его
ответа, где он реагирует, как председатель Биржевого комитета, на заявление
66-ти, подписанное ими, как частными лицами.
По мнению Коновалова и его друзей, право исповедывать те или
иные убеждения не зависит от принадлежности к тому или иному классу,
к той или иной общественной организации. К тому же подписавшие
заявление 66-ти не подписали его, как представители торговопромышленной
среды, а как члены ее, на что они имеют полное и
неотъемлемое право. Они считали выступление необходимым,
повиновались голосу своей совести и испытывают нравственное
удовлетворение в сознании исполненного гражданского долга.
На этом дело и закончилось. Крестовников, хотя и считал себя
обиженным, но в отставку не подал. Был слух о том, что он намеревался
это сделать, но его друзья его отговорили, справедливо указывая на то,
что в письме Коновалова, Рябушинского, Четверикова и Морозова было
высказано ему и полное доверие, и уважение.
Как это бывало обычно, выступление группы промышленников не
понравилось ни крайним правым, ни крайним левым.
Сотрудник "Нового времени" А. А. Столыпин, брат председателя
Совета Министров, так характеризовал письмо 66-ти:
"Маниловский протест московских толстосумов, исходящий от
кучки благополучных и безответственных людей, раньше всего
неумен. Но он был бы даже вреден, если бы их сытой и сантиментальной
импотентности не противопоставилось всеоружие
государственной воли, по существу своему не могущей терпеть то,
что в государстве не должно быть терпимо".
С левой же стороны авторов заявления обвиняли в том, что они
действовали только как торгово-промышленники.
"По купеческой логике выходит, ч
...Закладка в соц.сетях
