Жанр: История
Загадочные женщины xix века Истории любви в истории Франции 10.
...вливал экипаж с трехцветной кокардой прямо перед дверями возлюбленной..."
Это еще раз доказывает, что министр может позволить себе не скрывать свои
слабости...
ГРАФИНЯ ДЕ ШАМБОР СОЧЛА СЕБЯ СЛИШКОМ УРОДЛИВОЙ, ЧТОБЫ СТАТЬ
КОРОЛЕВОЙ ФРАНЦИИ
Народ может простить королевским особам глупость, но он никогда не простит им
уродства.
Бальзак
Пока Гамбетта резвился в постели мадемуазель Леон, депутаты роялисты пытались
воссоединить старшую и младшую
ветви династического древа, разведенные революцией 1830 года.
Это было совершенно необходимо для реставрации монархии. Граф Парижский по
праву первородства должен был
наследовать графу де Шамбор, который не имел детей. Будущий король и его дофин
находились в состоянии войны, которую
следовало прекратить.
После сложных демаршей, в то время, когда Собрание под носом у республиканцев
трудилось над конституцией, в
которой ни разу не употреблялось слово "республика", глава королевского дома
согласился принять графа Парижского.
Встреча удалась. Претенденты на престол отнеслись Друг к другу с симпатией, и
королевская семья воссоединилась.
После этого все уже не сомневались, что реставрация неизбежна.
Мак-Магон засел за сочинение протокола церемонии прибытия короля.
Во Франции снова будет король!
Народ, по большей части настроенный про монархически, ликовал, и портреты
Генриха V красовались повсюду.
Крестьяне прикрепляли изображение будущего короля к вытяжному колпаку над
камином рядом с портретом императора,
умершего на острове Святой Елены.
Республиканцы, задавленные правыми, с ужасом наблюдали, как таят их надежды
на установление Третьей республики.
Но одно обстоятельство мешало реализации замыслов Собрания: граф де Шамбор не
хотел отказаться от белого знамени.
Огорченные депутаты-монархисты пытались намекнуть ему, что подобное упрямство
бессмысленно и что он рискует
вместе с трехцветным знаменем, которым дорожили народ и армия, похоронить и
надежды на реставрацию Бурбонов во
Франции.
Но их усилия были напрасны.
В октябре к нему был послан месье Шеснелон. На него возлагалась миссия
заставить претендента на престол принять
следующее предложение: "Трехцветное знамя сохраняется, оно может быть заменено
на другое лишь с согласия короля и
Собрания".
Роялисты считали, что такая формулировка понравится Генриху V, так как она
позволяет ему учесть сложившееся
общественное мнение, а затем, после коронования, украсить знамя Вальми
геральдическими лилиями.
Шеснелон с улыбкой предстал перед претендентом на корону и передал ему
предложение Собрания. Граф де Шамбор
взглянул на текст и сказал:
- Мои принципы неотделимы от моего знамени! "Упрямство сумасброда!" -
воскликнул впоследствии Октав Обри.
Шеснелон, расстроившись, предложил использовать разноцветное знамя: с одной
стороны белое, с другой - трехцветное.
В то время такой вариант мог бы устроить всех, и двуликий штандарт служил бы
символом объединения старой и
обновленной Франции. Но претендент лишь улыбнулся:
- Я никогда не соглашусь на трехцветное знамя!
Шеснелон был в отчаянии.
- Монсеньор позволит мне не расслышать этих слов, - сказал он.
- Пусть так! Но теперь вы знаете, насколько глубоки мои убеждения...
Тогда посланник Собрания воззвал к чувству ответственности графа де Шамбор:
- Если вы пойдете на уступку в этом вопросе, ваша честь нисколько не будет
задета, а Франция будет вам бесконечно
благодарна за такой шаг. Французы готовы завтра провозгласить монархию.
Если же монсеньер откажется проявить гибкость и послезавтра, мне придется
сообщить Собранию, что вы отказались
принять предложенную вам формулировку, монархия не будет провозглашена, в этом я
глубоко убежден, и придется искать
другие пути, которые могут оказаться ненадежными, тупиковыми...
Граф де Шамбор остался невозмутим. Он поднялся с места и протянул Шеснелону
руку со словами:
- Мадам графиня де Шамбор уезжает сегодня семичасовым поездом. После обеда я
провожу ее на вокзал, после чего мы
сможем вернуться к этому разговору. Я был счастлив обсудить с вами интересы
нашей дорогой Франции.
Огорченный Шеснелон отправился бродить по парку. Он представлял себе, как
будут разочарованы результатом поездки
его друзья. Потом ему пришло в голову, что во время обеда он может попытаться
привлечь на свою сторону графиню, и
приободрился.
Увы! За супом он с ужасом понял, что супруга последнего из Бурбонов глуха.
Когда обсуждали папу, она заговорила о
каплях, и любой диалог был с ней затруднителен.
В восемь вечера граф вернулся с вокзала, и прерванный разговор возобновился.
В полночь Шеснелону была вручена
декларация следующего содержания:
"Монсеньер граф де Шамбор не требует каких бы то ни было изменений знамени до
того момента, пока он не взял
правление в свои руки.
Он оставляет за собой право решить, когда он сочтет нужным, этот вопрос,
связанный с соблюдением его части, исходя
из интересов Собрания и всей нации".
Шеснелон, гордый своей победой, отбыл в Париж. Прочтя декларацию, его друзья
также сочли, что граф Де Шамбор
согласился на трехцветное знамя. В порыве энтузиазма они сочинили текст
резолюции, которую предполагалось представить
в Собрание. Вот что гласил параграф первый:
"Во Франции устанавливается наследственная конституционная монархия.
Вследствие этого трон должен занять ГенрихШарль-Мари-Дьедоне,
глава королевской фамилии Франции. Власть переходит по
мужской линии в соответствии с
правилами о наследовании престола".
Собранию оставалось только возвести на трон короля.
На следующий день пресса писала о достигнутом соглашении с графом де Шамбор,
о том, что гражданам гарантированы
все гражданские, политические права и свобода вероисповедания и что сохраняется
национальное трехцветное знамя.
Франция готовилась встретить своего короля.
Был отдан специальный приказ, в соответствии с которым граф де Шамбор не
должен был подвергаться формальностям
таможенного осмотра. Он должен был сойти с поезда на последней перед границей
станции и въехать на территорию
Франции на коне, а затем снова сесть в вагон и проследовать до Парижа, где его
ждала восторженная встреча.
Не дожидаясь голосования в Собрании, в исходе которого никто не сомневался,
монархисты заказали для короля форму
генерал-лейтенанта, парадную карету, купили лошадей. Некий шорник с улицы
Комартэн изготовил конскую сбрую с
королевским гербом. На улице Вивьен демонстрировался вытканный геральдическими
лилиями ковер, предназначенный для
королевского экипажа. Уже определили маршрут, которым должен был проследовать
кортеж, развесили фонарики, раздали
кокарды, нарукавные повязки с надписью "Да здравствует Генрих V!". Все было
готово и в Лувре.
Трон ждал Генриха V.
Но вся затея рухнула, и все из-за женщины, которая сочла, что она
недостаточно красива для того, чтобы стать королевой
Франции.
30 октября 1873 года месье Шеснелон получил письмо от графа Шамбора.
Прочтя его, он остолбенел.
Генрих V, к приему которого все уже было готово, пересмотрел свое решение
временно признать трехцветцое знамя и
заявлял, что вернется во Францию только под белым штандартом.
Он писал:
"По дошедшим до меня слухам, общественное мнение утверждает, что я согласился
стать законным королем от
Революции... Меня принуждают принести в жертву мою честь... По одному этому я
уже могу судить о том, какие требования
предъявят ко мне в ближайшем будущем, и я решительно отказываюсь содействовать
режиму, предполагающему силу
власти, подобным актом слабоволия... Как вам известно, сейчас модно
противопоставлять твердость Генриха V ловкости
Генриха IV, но мне непонятно, какой урок извлекли из этого те нахалы, которые
осмеливаются уговаривать меня отказаться
от знамени Иври..."
Это было настоящее отречение от престола. Роялисты понимали, что от них
навсегда ускользает единственный шанс
реставрировать монархию.
Шеснелон предложил способ избежать, как ему казалось, катастрофы:
- Нужно держать содержание этого письма в секрете и продолжать подготовку к
прибытию короля. Может быть, нам
все-таки удастся уговорить его.
Но граф де Шамбор оказался предусмотрительным человеком. В тот же вечер по
его приказу письмо было опубликовано
"Л'Юньон".
Оно произвело в Париже эффект разорвавшейся бомбы. Возбужденные толпы
осаждали газетные киоски, на которых
были развешены специальные выпуски газет. Веселые республиканцы и грустные
роялисты схлестнулись на улице Ле
Пелетье. На бирже царила неразбериха. В пригороде Сен-Жермен бушевали герцоги и
герцогини:
- Генрих V просто не хочет править Францией! Его упрямство выглядит смешным.
Всем известно, что до Революции у
монархии вообще не было знамени...
Они были правы. В прежние времена каждый полк имел свой штандарт. Что ж до
корнета, кавалерийского белого
знамени, то он был личным штандартом генерал-лейтенанта, "желавшего подчеркнуть,
что его войско не подчиняется
кронверку". Никогда королевское знамя не было белым. Орифламма Филиппа-Августа
была лазурной, флаг Святого
Людовика был красным, Людовика XI - голубым, корнет Генриха IV голубым белым и
оранжевым...
Во времена Реставрации, правда, Людовик XVIII утвердил белый флаг, но в 1830
Людовик-Филипп поспешил вернуться к
трехцветному знамени.
У графа де Шамбора не было причин любой ценой отстаивать знамя, которое
служило национальной эмблемой лишь на
протяжении пятнадцати лет из десяти веков истории Франции.
Эта настойчивость выглядит странной и даже подозрительной. Зачем так
навязывать флаг, который, по сути, ничего не
значит для страны?
Не было ли это всего лишь предлогом, чтобы отказаться от трона?
Некоторые историки пришли именно к такому выводу. Они утверждают также, что
этот предлог был подсказан Генриху
V женщиной...
В высшей степени непонятное поведение претендента на престол продиктовано
грустной историей его любви.
В 1845 году граф де Шамбор повстречал на водах в Теплице герцога Моденского с
двумя дочерьми. Младшая, Беатрис,
была необычайно хороша собой, и молодой человек без памяти влюбился в нее.
Через несколько дней он попросил ее руки. Герцог побежал к дочери, чтобы
сообщить ей о происшедшем событии.
- Дитя мое, Бог благословил наш дом. Ты станешь королевой Франции!
Беатрис встряхнула длинными косами:
- Это невозможно. Я люблю моего кузена дона Карлоса и обещала стать его
женой.
Герцог настаивал на своем, говорил, что нельзя отказываться от руки потомка
Людовика XIV, но его дочь твердила, что
выйдет замуж только за дона Карлоса.
Граф де Шамбор, узнав, что женщина, которую он полюбил, не свободна, счел,
что он уже никогда не будет счастлив. В
отчаянии он решил жениться на Мари-Терез, сестре Беатрис, смуглой, лишенной
обаяния, неловкой, длинноносой,
большеротой, косой, плоскогрудой и тощей.
Свадьба, больше смахивавшая на самоубийство, состоялась в 1846 году.
В 1873 году Мари-Терез, знавшая, насколько она уродлива, испугалась того, что
она станет излюбленной мишенью для
шуток парижских карикатуристов, шансонье, памфлетистов. Опасалась ли она, что ее
облик скомпрометирует монархию?
Что она будет помехой мужу? Что Европа будет смеяться над ней? Что красавица
Евгения с жалостливой улыбкой будет
смотреть на нее? Что она будет глубоко несчастна? Об этом нам ничего не
известно. Но она сделала все, - чтобы помешать
Шамбору занять трон.
Мервейе дю Виньо, встречавшийся с ней в Фросдорфе, писал в своих
воспоминаниях: "Если в Версале скоро забурлит
придворная жизнь, подумал я тогда (до этого он писал о глухоте Марии-Терез),
общение с королевой будет довольно
затруднительным. Должно быть, многие предпочтут общество графини Парижской,
молодой, остроумной, словно созданной
для предназначавшейся ей роли. Какие отношения сложатся между этой блестящей
женщиной и несчастной калекой,
некрасивой и унылой? Как они поделят сферы влияния? И я спрашивал себя, так ли
уж притягателен трон для нее и найдем
ли мы в ее лице необходимую поддержку в решающий момент?"
Робер Бюрнар высказывался еще более категорично:
"Достаточно вспомнить о мадам де Шамбор. Генрих V не стал королем, потому что
Мари-Терез не хотела быть
королевой. Ей совсем не улыбалась перспектива править народом, который она
считала капризным и развращенным, но
мысль о том, что она должна будет предстать перед французами и, в особенности,
француженками, вступить в борьбу с
целым Парижем, прочитывать иронию, стоящую за любезностями, приводила ее в
панический ужас.
Поэтому видя, что, когда все было готово для приема короля - фонарики,
кареты, когда лошади уже били копытами,
когда требовалось проявить лишь немного гибкости, чтобы оказаться на родине, на
расчищенном, утоптанном пути вдруг
возникали новые препятствия - нельзя отделаться от мысли, что кто-то старательно
и терпеливо вставлял палки в колеса,
моля Бога о том, чтобы сия чаша миновала Генриха V".
Все это позволяет предположить, что, если бы граф де Шамбор женился на
очаровательной женщине, которую он
полюбил, мы остались бы без Третьей республики...
ПЕРВЫЙ СКАНДАЛ В ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКЕ
Ей-ей, не трудно,
Ей-ей, не трудно,
Смахнуть правительство
В одну секунду...
Весна 1874 года была тяжелой для Леона Гамбетты.
Присутствуя на заседаниях Собрания, оратор, не обращая никакого внимания на
довольных или разгневанных собратьев,
лихорадочно рисовал на бумагах, которые Законодательный корпус раздавал для
ознакомления депутатам, легкомысленные
картинки, сидя в редакции издаваемой им газеты, он сочинял игривые рондо, по
сравнению с которыми песенки, популярные
в караульных, кажутся слащавыми и вычурными, находясь в комитете левой
демократии, он томно вздыхал, мечтательно
глядя на мраморную грудь полуобнаженной женской фигуры, изображавшей Французскую
Республику...
Короче, Гамбетта переживал внутренний кризис.
Чтобы привести свои нервы в порядок, он каждый вечер садился в экипаж и ехал
на улицу Бонапарта. Войдя в квартиру
Леони, он бросал цилиндр в кресло, срывал с себя одежду, расшвыривая ее по
комнате, высвобождал свой толстый живот и
прыгал в постель, готовый к подвигам.
К, этому периоду относится страстное послание, которое Гамбетта сочинил между
двумя озорными рондо:
"Любимая, нам хорошо вместе, никогда наши души не были так близки, как
сейчас, и я с наслаждением пью из кубка
любви напиток, о котором всегда мечтали самые выдающиеся и благородные умы. Из
всех женщин ты единственная сумела
открыть для меня ослепительный мир страсти и блаженство духовного общения. Мне
трудно определить, какие чувства
владеют мной, они настолько неуловимы, подвижны, переплетены, и самые плотские
из них проходят сквозь горнило разума.
Я бесконечно много думаю об этом, и сердце мое переполняет радость, только тебе,
тебе одной я обязан тем, что поднялся
над повседневностью, одолел вершины, подвластные далеко не всем. Я преклоняюсь
перед тобой, как святые преклоняются
перед Богом, как преклоняются перед чистым разумом. Изо всех сил прижимаю тебя к
своей груди. Приезжай завтра в любое
время, я буду у твоих ног..."
Гамбетта не только "изо всех сил" прижимал Леони Леон к груди. Иногда он бил
ее. За один неосторожный взгляд в
сторону полицейского или охранника из Палаты депутатов он осыпал ее пощечинами и
тумаками. Тогда она со стонами
падала на кровать, и толстый оратор, мучимый стыдом и раскаянием, вставал на
колени у ее изголовья:
- Я самый низкий человек из всех живущих на земле, - причитал он. - Прости
меня, Леони! Прости своего тирана!
И, если она не спешила протянуть ему руку, он лупил себя кулаками по голове.
Однажды, после особенно тяжелой сцены, он выбежал на улицу в дезабилье,
растолкал кучера, сел в экипаж и, плача и
причитая, отправился к себе.
На следующий день он, чтобы вымолить прощение, заказал копию кольца,
подаренного Людовиком своей Жене
Маргарите Провансальской, из золота и преподнес его Леони.
На внутренней поверхности кольца было выгравировано любовное посвящение.
Этот подарок примирил поскандаливших любовников.
Леони, надев колечко, подумала о том, что было бы вполне естественно вступить
с Гамбеттой в брак. Как-то утром, еще в
постели, она заговорила с ним об этом. Его реакция изумила Леони. Он взъерошил
бороду и стал теребить ее. Она повторила:
- Я хочу, чтобы ты на мне женился.
Гамбетта молчал. Она прижалась к нему.
- Я хочу быть твоей женой... Мне надоело постоянно держаться в тени. Став
мадам Гамбеттой, я смогу выезжать с
тобой... Мы будем жить, как все...
Гамбетта не отвечал. Она снова принялась уговаривать его. Леони упрашивала
Гамбетту, плакала, требовала объяснений.
В конце концов он вылез из постели и пробормотал:
- Не настаивай, прошу тебя. Я не хочу жениться.
Почему он отказался назвать женой женщину, которую страстно любил?
Эмиль Пиллиа приводит три мотива этого поступка:
"Проявилось ли в этом недоверие к ворвавшейся в его жизнь женщине, о которой
многие его друзья говорили, что она "из
полиции"? А может быть, он еще помнил Мари Мерсманс или просто боялся атаки с ее
стороны? Кроме того, перед ним
открывалась блестящая карьера, и он мог опасаться, что женитьба на такой
сомнительной особе скомпрометирует его, и
оставлял за собой возможность найти более подходящую партию..."
Все эти доводы приходили в голову Леони Леон, и она слегла от горя.
Еще много раз она возвращалась к этому разговору. Увы! "Гамбетта бледнел, -
пишет Леон Пено, - как только слышал
о женитьбе, его руки начинали дрожать, он теребил бороду и съеживался, теряя
весь свой апломб".
Леони, видя его замешательство, отступила. В конце концов ей стало жалко его,
и она смирилась со своим маргинальным
положением, с тем, что ее имя шепотом произносится в гостиных и что газетчики
скромно умалчивают о ней или прячут ее
за инициалами.
Конец лета и осень выдались теплыми и солнечными. 22 сентября день был таким
ясным, что Гамбетте захотелось
провести несколько дней за городом с Леони. Из своего кабинета в Собрании он
отправил это прелестное юношеское
письмо:
"Любимая, мне жаль, что эти прекрасные осенние дни я провожу вдали от тебя, я
зову тебя, но, увы, напрасно. Ах, позже
мы будем жалеть о том, что упустили это чудесное время молодости и любви!
Приезжай же как можно быстрее, чтобы наши сердца наполнились светом и новыми
чувствами. Тебе хорошо известны
мои планы. Почему же ты медлишь, малышка? Стоит ли переживать из-за пошлости и
требовательности общественного
мнения? Мы сами хозяева себе, природа манит нас, она творит декорации для нашего
праздника. Жду тебя в четверг, в
пятницу мы уедем и вернемся самое раннее в субботу вечером. Ответь мне как можно
скорее, чтобы я все подготовил для
поездки.
Я люблю тебя и осыпаю градом поцелуев". Решив не "переживать" из-за "пошлости
и требовательности общественного
мнения", Леони согласилась уехать с Гамбеттой. Они остановились инкогнито в
деревушке Урепуа, и на протяжении двух
дней Леони вдохновенно исполняла роль мадам Гамбетты.
Реми де Гурмон говорил, что "зверь, который живет в душе человека, нуждается
в отпуске".
Два дня в Сен-Леже-ан-Ивелин были именно таким отпуском для зверя, который
бесновался в сердце Гамбетты. Депутат,
оставивший дома бумаги, планы речей, корректурные листы, был занят исключительно
прелестями Леони, ее смуглым
бархатистым телом.
Он с таким пылом и усердием взялся за дело, что посторонний наблюдатель легко
мог принять его за маньяка.
Он не давал себе никакой передышки. Даже трапеза не в силах была отвлечь его.
В первый же вечер трактирщик с
изумлением наблюдал, как его постоялец внезапно выскочил из-за стола и, увлекая
за собой Леони, скрылся в своей комнате.
Нездоровый блеск в его глазах вызвал бы, наверное, суровую отповедь магистра
Дюпанлу, орлеанского епископа. Через
десять минут чета уже была снова за столом и, "давясь от смеха, принялась
поглощать жаркое из телятины с грибами".
На следующий день праздник продолжился. Степенность прогулок в лесу то и дело
нарушалась, и над примятыми
папоротниками кружили удивленные птицы
Любовники вернулись в Париж обновленными, чувствуя себя так легко, как
никогда в жизни.
Гамбетта, полный сил, бодрый, тут же взялся за дело. Он снова штурмовал
трибуны, выступал на конгрессах, рисовался
на банкетах, произносил речи, кричал заливался соловьем, жестикулировал.
- Гений! - говорили про него.
Никто не подозревал, что нити от этой толстой марионетки держала в руках
Леони, покорно остававшаяся в тени.
"Женщина до самых кончиков пальцев", как писал о ней Пьер Ватран, молодая
еврейка не только силой своего ума
помогала Гамбетте. В те дни, когда в Палате ожидались дебаты по особо важным
вопросам, она "накачивала" своего
возлюбленного ласками.
Оратор посылал ей письма, в которых рассыпался в благодарностях. Например, 13
января 1875 года он писал:
"Любимая, без сомнения, ты самое очаровательное творение, которое когда-либо
выходило из рук природы, и с каждым
днем я чувствую себя все более обязанным судьбе, благодаря которой стал
причастным той феерии обаяния и грации,
которую ты собой являешь.
Я не знаю, что во мне пленено больше - сердце или разум. В тот момент, когда
я готов отдать предпочтение сердцу,
разум бунтует и заявляет о том, что покорен в не меньшей степени. Вчера ты
превзошла не только меня, но и саму себя, я до
сих пор нахожусь под сильным впечатлением от этого, твоя записка, нежная,
трогательная, усугубила мое восхищение, и мой
день открылся счастливым предзнаменованием.
Какую прекрасную победу мы одержали сегодня! Французская армия спасена.
Теперь Париж оправится, и мы еще увидим
реванш нашей национальной чести, тогда мы сможем с гордостью сказать: наша
любовь вдохновляла патриотические
порывы. И моя Леони была душой всего!
Я обожаю тебя, я преклоняюсь перед тобой. Целую, Леон". Накануне Национальное
собрание, взволнованное страстной
речью Гамбетты, проголосовало за создание батальонов, состоящих из четырех
сильных рот вместо шести слабых. Это и
была "прекрасная победа", которую одержал депутат.
Французская армия через четыре года после Седана возродилась, потому что
мадемуазель Леон достигала в искусстве
любви уровня куртизанок античных времен.
Несмотря на заботы Леони, Гамбетта не был вполне счастлив. Республика, его
заветная мечта, не имела никаких законных
прав на существование. Правые с особым удовольствием подчеркивали это
обстоятельство, упорно называя Мак-Магона не
"президентом Республики", а "маршалом-президентом".
30 января неожиданно инициатива одного депутата, месье Баллона,
способствовала созданию Третьей республики.
В тот день в конце заседания, после дискуссии о структуре государственной
власти, месье Валлон простодушно
предложил следующую поправку:
"Президент Республики избирается большинством голосов, собранных в Сенате и
Палате депутатов, которые составляют
Национальное Собрание..."
Эта формулировка, в которой в деликатной форме провозглашался республиканский
режим, заставила затрепетать от
радости левых депутатов. Естественно, правые решительно отвергли эту поправку.
В конце концов, она прошла с преимуществом в один голос...
Отныне Республика приобрела официальный статус.
Гамбетта и Леони отпраздновали победу с размахом, способным удивить самого
Платона...
В течение нескольких дней публику занимали последствия поправки месье
Баллона. Затем общественное мнение занял
куда более интересный сюжет. Речь идет о забавном приключении, произошедшем с
мадам С., женой одного из депутатов.
Мадам С. была привлекательной молодой особой, горячей демократкой, которую
дьявол, настроенный, по всей
видимости, анти республикански, наделил темпераментом, приводившим ко множеству
неприятностей.
Летом ее часто видели в воскресные дни в Буживале в купальне Гренуйер, она
барахталась в Сене и, как сообщает один из
очевидцев, "ловила на лету печеные картофелины, которые бросали ей с берега
мужчины".
"Затем, устав от этих не совсем целомудренных телодвижений, она углублялась в
кусты, где, гордая своим
республиканизмом, дарила свое великосветское тело какому-нибудь здоровенному
лодочнику".
В феврале 1875 года она развлекалась, не прибегая к деревенским игрищам на
лоне природы. Об этом стало известно
благодаря одному случайному обстоятельству.
Как-то вечером была устроена облава в подпольном публичном доме,
расположенном на набережной де ля Турнель. Все
девицы легкого поведения были арестованы. Одна из них заявила, что ее зовут
Дениз Лаба. Ее правильная речь заронила
некоторые подозрения в душу офицера полиции.
- Вы не профессиональная проститутка, - сказал он ей.
Женщина, которую обнаружили в компании двух моряков, расхохоталась.
- Ну так что ж?
- Кто вы?
- Догадайтесь! Но предупреждаю, вам же будет лучше, если вы отпустите меня.
Иначе это может отразиться на вашей
карьере. Мой муж - член правительства...
Растерявшийся полицейский приказал отвести ее в камеру и начал расследование.
На следующий день ему стало известно, что месье С., депутат от департамента
Сены, заявил об исчезновении жены.
Мадам С. - а это была она - тут же выпустили, и ее муж поспешил замять дело.
Но один журналист, пронюхавший об
этой истории, напечатал статью, озаглавленную: "Муж Мессалины заседает в
Собрании".
Таким был первый скандал в Третьей республике. За ним последовали другие...
БЫЛА ЛИ ЛЕОНИ ЛЕОН АГЕНТОМ БИСМАРКА?
Эта женщина могла оказаться кем угодно.
Энри де Рошфор
Летом 1875 года Гамбетта испытал чувство, знакомое многим депутатамреспубликанцам:
его потянуло к великосветским
дамам. Для начала он стал любовником очаровательной графини де Бомон, свояченицы
Мак-Магона, и тот факт, что маршал
узнал об этом, никак не способствовал улучшению отношений между двумя врагами.
Потом он положил глаз на Пайву. Экскуртизанка
имела самую дурную репутацию, что не мешало ей держаться высокомернонапыщенно,
сильно румяниться и
носить уйму драгоценностей. Она по-прежнему владела роскошным особняком на
Елисейских полях. Кроме того, она успела
стать графиней...
...Закладка в соц.сетях
