Жанр: История
Загадочные женщины xix века Истории любви в истории Франции 10.
...Наполеон III заговорил о ревности
императрицы.
- Ее шпионы вызнали, каким образом я назначаю вам свидания. Теперь месье де
Персиньи будет оставлять вам записку
на полке, которая находится в подземном коридоре. Вам нужно раз в день
спускаться по лестнице и проверять, есть ли на
полке что-нибудь для вас.
Мадам де Мерси-Аржанто ласкала ухо императора.
- Императрица ненавидит меня, не правда ли?
Император, немного подумав, ответил с комичной важностью:
- Да!
- Потребовала ли она от вас порвать со мной?
-Да!
Мадам де Мерси-Аржанто была из тех женщин, которые стремятся собрать наиболее
полные сведения о своих врагах.
- Она назвала меня шлюхой?
Император затруднился сразу же ответить. Тем не менее его находчивость
привела бы в восторг самых искусных
дипломатов:
- Да, но по-испански.
Тем не менее графиня была задета.
Когда император скрылся в подземном коридоре, Луиза стала ломать голову над
тем, как отомстить императрице. Она
была изобретательна, и ей не пришлось долго мучиться над этим вопросом. Евгения
была страстной политиканшей,
следовательно, нужно было помешать ей показываться в Совете. Луиза решила
использовать для этой цели Персиньи.
Несколько раз она встречалась с герцогом, который терпеть не мог Евгению, и
уговаривала его начать действовать против
императрицы. Через несколько дней, 11 ноября 1867 года, Персиньи написал
пространное письмо императору, в котором
резко осуждал вмешательство Евгении в государственные дела.
Увы! Это письмо не было распечатано самим императором.
Вот как рассказывает об этом Октав Обри:
"Феликс, секретарь императора, принес конверт, на котором значилось:
"Императору лично от герцога де Персиньи".
- Ну вот, - сказал Наполеон III, - еще одна жалоба от Персиньи. Ах, как мне
это надоело! Прочти мне это письмо, я
что-то неважно себя чувствую сегодня.
Императрица распечатала письмо и извлекла дюжину исписанных страниц.
Жалоба? Это было подробное и резкое обвинение против императрицы. Ее
присутствие в Совете, партия, которую она
собрала вокруг себя, подорвали авторитет императора. Во главе государства стоят
отныне двое. Это двоевластие порождает
множество интриг, мешает контролю, играет на руку оппозиции и, в конечном итоге,
приведет к полному краху империи.
Герцог видел спасение в одном: Наполеон должен полностью взять власть в свои
руки, предоставив императрице украшать
балы и празднества.
Читая это послание, Евгения кипела от негодования. Строчки прыгали перед ее
глазами, она запиналась, судорожно
комкала листы. Закончив чтение, она швырнула бумаги на пол. Наполеон III
сохранял невозмутимость. Императрица
воскликнула:
- Ноги моей больше не будет в Совете! Я не желаю подвергаться подобным
унижениям! Это несправедливо и
оскорбительно!
Гнев целиком завладел ею. Она топнула ногой. Персиньи! Ни власть, ни
богатство не изменили его. Он всегда ненавидел
ее! А теперь, когда столько трудностей обрушилось на них, он во всем обвиняет
ее! О, она сумеет защититься! И она сейчас
же напишет ответ герцогу, в котором выскажет все, что она думает по поводу его
вероломства.
Император пытался ее урезонить:
- Успокойся. Это просто очередная глупая выходка Персиньи. Стоит ли придавать
ей такое значение! Ты по-прежнему
будешь заседать в Совете, такова моя воля. Я решаю...
Он хотел оправдать Персиньи, напомнил обо всех его былых заслугах. Но Евгения
закусила удила. Он продолжал
терпеливо урезонивать ее. В конце концов, ее гнев утих, тем более что она
выиграла партию. Но в тот же день она, как и
обещала, послала ответ на восьми страницах, содержание которого было таково, что
Персиньи стал избегать появляться при
дворе".
Поражение, которое потерпел Персиньи, не расхолодило мадам де Мерси-Аржанто.
Она стала заигрывать с оппозицией, затеяла флирт с Эмилем Оливье и стала
склонять Наполеона III к "либеральной
империи".
Весь 1868 год она потратила на сложные переговоры, целью которых было
передать всю власть Парламенту, чтобы раз и
навсегда императрица перестала играть сколько б ни было существенную
политическую роль.
Луиза знала, что Евгения намеревалась заставить императора отречься от
престола в пользу наследного сына (которому
исполнилось двенадцать лет) и стать во главе регентства. Нужно было действовать
незамедлительно. Она уговорила
императора несколько раз встретиться с Эмилем Оливье.
Они понравились друг другу, и их беседы были продолжительны.
Евгения забеспокоилась. Тайные агенты донесли ей, что мадам де Мерси-Аржанто
дружна с Эмилем Оливье. В тот же
вечер стены Тюильри задрожали от криков.
- Немедленно прервать какие бы то ни было отношения с этой женщиной! Она
склоняет вас занять позицию, из-за
которой вы потеряете трон! Если вы не расстанетесь с ней, я в третий раз покину
двор, и вы станете посмешищем в Европе!
Конечно же. Наполеон III пообещал ей порвать с Луизой, но его визиты в
ризницу не прекратились.
30 сентября 1869 года Евгения со свитой покинула Сен-Клу, холодно простившись
с императором, и обновила Суэцкий
канал, прорытый ее кузеном, Фердинандом де Лессепсом.
Специальный поезд отвез императрицу в Турин, затем в Венецию, где она села на
императорскую яхту "Эгл",
снабженную паровым двигателем.
Она побывала в Афинах, а затем отправилась в Константинополь. Султан с
почестями принял ее, а дамы-турчанки
преподнесли ей подарок. Развязав пакет, Евгения увидела ковер с тканым портретом
Наполеона III с бородой и шевелюрой
из натуральных волос...
Этот странный презент повеселил свиту. Евгения нанесла визит Его Сиятельству
вице-королю. Любезный хедив построил
специально для нее дворец на берегу Нила, где она и поселилась.
5 ноября императрица села в лодку, прикрепленную к буксиру, и отправилась
осматривать Верхний Египет.
Она восхищалась Луксором, Фивами, Асуаном, путешествовала по пескам на
верблюде, пила из источников в оазисах,
совершила переход верхом на осле и любовалась звездами.
По вечерам египтолог Мариет повествовал ей об истории этой страны, о
фараонах.
Понемногу горе императрицы улеглось. Она уже без прежней горечи думала об
императоре и даже иногда, глядя на Нил,
вдыхая запахи Африки, подыскивала оправдания его поступкам.
Да, он волочился за юбками, но ведь и она вела себя не безукоризненно.
Отвращение, которое она испытывала к
исполнению своих супружеских обязанностей, приводило его в отчаяние... В конце
концов, она стала сожалеть о том, что
встала в позу разгневанной добродетели и оставила растерявшегося мужа одного в
то время, когда во Франции оппозиция все
громче заявляла о себе.
По телеграфу она получала сведения об атаках и ловушках месье Тьера, Жюля
Фавра и их сторонников. Как-то вечером
она послала императору следующее письмо:
"Мой дорогой Людовик.
Я пишу тебе с дороги, с берегов Нила... О тебе и о Луи узнаю по телеграфу. Я
бесконечно радуюсь всякому сообщению,
ведь эта ниточка связывает меня со всем тем, что мне дорого на этом свете...
Вчера я очень волновалась за тебя, но твоя
депеша меня успокоила. Думаю, положение не безвыходное. Я нахожусь далеко от
тебя и многого не знаю, но убеждена, что
последовательность - большая сила, Я не люблю всяких резких перемен и считаю,
что нельзя устраивать два
государственных переворота в одно правление.
Дух, как и здоровье, требует постоянной заботы, а навязчивые идеи, в конце
концов, разрушают даже самый
совершенный мозг. В этом я убедилась на собственном опыте и не хочу помнить
больше о том, что покорежило мои
иллюзии. Моя жизнь кончена, но она найдет новое дыхание в сыне, и я верю, что он
познает истинные радости, которые,
пройдя через его сердце, долетят и до меня...
Целую тебя. Евгения".
Осмотрев пирамиды и сфинксов, Евгения снова поднялась на борт "Эгл" и
отправилась к берегам Порт-Саида, где 16
ноября должно было состояться торжественное открытие канала.
В свите императрицы был один странный человек - ее духовник магистр Бауер.
Этот прелат, достигший высокого сана, имел весьма запутанное прошлое. В его
жилах текла еврейская и венгерская
кровь, он сменил профессии художника, коммивояжера и фотографа, прежде чем стал
священником. В новом качестве он
быстро снискал успех у дам как проповедник. Один из его биографов простодушно
замечает, что его "могучий властный дар
проникал в самую глубину их существа".
Вдохновленный быстрым успехом, магистр Бауер становится своего рода щеголем.
"Он обратил на себя внимание, -
пишет Флери, - жеманностью манер и довольно странным для духовного лица
поведением. Он прибывал в Сен-Клу для
того, чтобы отслужить мессу, одетый в фиолетовую сутану, в повозке, которую
тянули два пони, украшенные бубенчиками, в
сопровождении двух огромных борзых, резвившихся вокруг упряжки. Он ездил на
лошади в костюме, напоминавшем наряды
щеголей времен Регентства: низкая широкополая шляпа, фиолетовый галстук под
отложным воротничком, редингот,
обтягивающий тонкую талию, бархатные брюки и мягкие сапоги со шпорами".
Повстречавшись как-то утром в Булонском лесу с полковником Галифе, магистр
Бауер счел уместным отдать ему честь.
Изумленный военный ответил ему широким благословляющим жестом...
Его скандальная репутация не помешала императрице пригласить его
присоединиться в Египте к свите и
продемонстрировать свое красноречие на торжественном открытии канала.
На борту "Эгл" магистр Бауер был принят довольно холодно. Его ужимки и
"туалеты" не понравились всем, и особенно
второму капитану месье Сибуру.
Как-то вечером, в начале обеда, духовник императрицы внезапно спросил его:
- А вы не родственник магистра Сибура?
Капитан ответил:
- Я его сын!
Наступило молчание. Все уткнулись в тарелки, силясь не расхохотаться.
Над этой шуткой смеялись еще несколько дней.
Магистр Бауер еще не раз давал своим спутникам повод для веселья.
Стало известно, что он был любовником одной молодой египтянки с берегов
Красного моря, которой изменил с
крестьянкой из семьи феллаха в Дельте, и вскоре некоторую часть его тела -
которая не называлась впрямую - прозвали
"малым Суэцким каналом".
Его же самого величали "Порось-Сеид".
При Второй империи знали толк в каламбурах.
МАРКИЗА ДЕ ПАЙВА - ШПИОНКА БИСМАРКА
Тайны выдавались случайно, за фруктами и сыром.
Жюлиан Кабанель
17 ноября 1869 года в Порт-Саиде в присутствии австрийского императора,
кронпринца Пруссии, принца Нидерландов и
многочисленной публики, прибывшей со всех сторон света, Евгения торжественно
открыла Суэцкий канал.
Магистр Бауер произнес цветистую речь, и аудитория, настроенная игриво,
заметила, как заблестели его глаза, когда он
заговорил о "юных египтянках, которые отныне могут любоваться своим отражением в
смешанных водах двух морей".
Вечером над каналом был устроен фейерверк, а на следующий день "Эгл" взял
курс на Исмаилию. Хедив устроил
роскошный обед, и многие решили, что он сделал это неспроста.
Во время обеда он щедро отпускал императрице изысканные комплименты и, как
отмечают очевидцы, "его
увлажнившийся взгляд подтверждал искренность слов". Растерявшаяся свита слушала,
как египетский монарх сравнивает
Евгению с "нежной газелью", утверждает, что ее губы имеют вкус меда, и
настаивает на том, что ни одно море в мире не
таит в своих водах раковин, которые могли бы сравниться по форме с ушами
императрицы.
Короче, никто не сомневался, что он влюбился. Смущенная императрица делала
вид, что она принимает все эти почести
всего лишь за форму восточного гостеприимства. Она любезно улыбалась, так как ей
не хотелось, чтобы этот чудесный вечер
закончился скандалом.
К несчастью, хедив вообразил, что ее улыбка - знак поощрения. После обеда он
отыскал ее в гостиной. Перепуганная
императрица собрала вокруг себя всех дам из свиты, и завела разговор об истории
пирамид.
Хедив был разочарован, когда понял, что французская императрица не примет его
во дворце, который он для нее
построил. Тогда, как сообщает Ирене Може "он, не надеясь на большее, пожелал
поцеловать ей руку, и стоило невероятных
трудов убедить его в том, что это непозволительно".
Вечером, вернувшись к себе, императрица написала Наполеону III: "Представляю,
что с тобой было, если бы ты услышал,
что говорил мне хедив".
Это письмо повеселило императора, который подробно обсудил его с мадам де
Мерси-Аржанто.
Евгения вернулась в Порт-Саид, чтобы подтолкнуть месье де Лессепса, которому
было шестьдесят четыре года, в объятия
двадцатилетней невесты, Луизы-Элен Отар де Брагар. Это был последний приятный
период в жизни Евгении. Ее ждала
Франция, в которой бушевала оппозиция.
Тюильри поразил ее. Император, больной, встревоженный, казалось, постарел на
десять лет. Он проводил часы, молча
раскладывая пасьянсы или высекая щипцами сноп искр из углей в камине.
После солнечных праздничных дней в Порт-Саиде Евгения с трудом привыкала к
новой обстановке. В мрачном дворце,
где капризный, избалованный император молча перебирал игральные карты, "пахло
смертью".
Евгения поняла, что нужно действовать. В то время, когда оппозиционная пресса
кричала о скором падении Второй
империи, когда Энри де Рошфор в "Лантерне", издававшемся в Брюсселе, указывал
дату провозглашения третьей
республики, она решила вмешаться в политические дела.
Увы! За время ее отсутствия Наполеон III целиком попал под влияние Эмиля
Оливье.
- Это единственный человек, который может спасти ситуацию, - говорил он.
2 января 1870 года марсельский министр был назначен Президентом Совета.
Наступала новая эра империи, и Евгения
лишалась возможности играть хоть сколько-нибудь существенную роль в политической
жизни.
В ярости она предрекала императору многочисленные беды. Наполеон III молчал.
Не глядя на нее, он бесстрастно
раскладывал пасьянс.
В конце мая результаты плебисцита, которые дали 7 336 000 голосов "за", 1 560
000 - "против" и 1 894 000
воздержавшихся, немного успокоили императрицу.
Но ненадолго. Во время распределения премий произошел весьма показательный
инцидент, возродивший ее пессимизм.
Лауреаты получали премии из рук наследного принца. Когда жюри назвало имя
молодого Кавеньяка, сына давнего
противника Наполеона III, лауреат отказался подняться на эстраду.
По пути в Тюильри Евгения сказала погрустневшему принцу:
- Бедный мой мальчик, мы уже ничего не значим в этой стране.
Она заперлась в спальне. С ней случился истерический припадок.
С этого дня тревога не отпускала Евгению. Призрак Марии-Антуанетты
преследовал ее, и она, выезжая в Париж, дрожала
от страха.
- Всякий раз, когда я спускаюсь по лестнице, - говорила она, - ужас окутывает
меня. Покидая дворец, я спрашиваю
себя, суждено ли мне вернуться живой.
Как-то, проезжая по Елисейским полям, она, охваченная внезапной паникой,
отменила прогулку по Булонскому лесу и
приказала ехать обратно в Тюильри.
Этот случай приобретает особый смысл, если учесть, что все произошло в
нескольких метрах от дома, где жила женщина,
многое сделавшая для падения империи.
Эта женщина была маркиза де Пайва.
Уже несколько лет эта куртизанка жила с неким богатым немцем, близким другом
Бисмарка, графом Генкелем де
Доннемарк. Несмотря на высокое покровительство, Пайва не была принята ни в
Тюильри, ни в обществе, и "досада точила
ее". Как-то, обедая в своем роскошном особняке, она провозгласила:
- Если бы мне предложили участвовать в высшем суде над этими чванливыми
французами, я бы не стала отказываться!
Граф Генкель, который тоже ненавидел Францию, помог ей отомстить обществу,
захлопнувшему передней двери.
С 1869 года Пайва регулярно отправляла Бисмарку сведения о том, что
происходит во Франции и какие военные планы
вынашивает Наполеон III.
Она получала их из уст журналистов и издателей газет, которых она приглашала
на обед.
Послушаем одного из ее биографов. Марселя Буланже:
"Пайва принимала писателей и журналистов. И те и другие были хорошо
осведомлены и не умели держать язык за
зубами. Кроме того, граф Генкель, важный прусский аристократ, общался с
дипломатами и представителями немецкой
колонии в Париже. Он повторял те неосторожные разговоры, которые велись за
столом, распространял тенденциозные
мнения, умело пускал в ход клевету.
Можно ли назвать все это шпионажем? Пожалуй, дело обстояло гораздо хуже. Мы
привыкли, что шпионом становится
несчастное существо, лишенное средств к существованию, готовое за звонкую монету
выдать военную или государственную
тайну соседней стране. Само собой разумеется, что ничего похожего мы не имеем в
случае с Пайвой. Она была богата и не
собиралась торговать крадеными документами. Это была слишком грязная работа.
Пайва была, если можно так выразиться, шпионкой-белоручкой. Она не была
напрямую связана с Берлином. Просто она
сама или ее муж с завидной регулярностью передавали прусским дипломатам то, что
Эмиль де Жирардэн или Арсен Гуссей
говорили накануне во время обеда о настрое в обществе, об идеях, будораживших
двор, о наивности некоторых генералов, о
радужных перспективах новой империи. Господа дипломаты были очень заинтересованы
в подобных разговорах. Советник
посольства легко и непринужденно спрашивал; "А вы уверены в этом? Вы точно
знаете? Вы можете назвать мне конкретные
цифры?"
- Они будут в вашем распоряжении завтра, - говорил Генкель, раздраженный тем,
что ему не верят на слово.
Что же касается Пайвы, то ей льстило внимание, и она готова была говорить без
умолку. В одних она старалась пробудить
воинственные чувства, других успокаивала. Она манипулировала доверием, вносила
смуту, даже за меньшие преступления в
военное время высылают из страны, бросают в тюрьму, иногда расстреливают. Но
обеды у Пайвы были великолепны..."
Великолепные обеды, благодаря которым французам пришлось есть крыс...
Весной 1870 года Евгения ожила. Она обрела утраченный аппетит и былой цвет
лица.
Это превращение произошло по причине скорее парадоксальной. Франко-прусские
отношения не улучшились, наоборот,
война стала неизбежной. Следует правильно интерпретировать это, на первый взгляд
странное, настроение императрицы.
Конечно, речь не идет о ее кровожадности. Для Евгении война была способом
избавиться от либералов и восстановить
абсолютную империю. Она рассчитывала, что в случае победы ей удастся изгнать
Эмиля Оливье и его приверженцев.
- Когда кампания закончится, посмотрим, осмелятся ли они заявлять о своем
мнении и ставить нам палки в колеса, -
говорила она.
Прежде всего, Евгения хотела занять прежнее место в Совете. Но путь к этому
лежал через войну. И взгляды
императрицы устремились на восток. И именно в тот момент, когда императрица
внутренне призывала самую ****
катастрофу, которая поглотила трон ее мужа, во Второй империи разразился
последний грандиозный скандал, поставивший
точку в восемнадцатилетней истории восхитительного и гнусного распутства.
Некий моряк по имени Тимофей Ражо был столь щедро одарен природой, что
составлял счастье дам из Брай-Сюр-Сен,
где он брал груз - вино, и из Эльбефа, куда он его доставлял.
Каждые три месяца его судно заходило в порт Сен-Клу, к радости местных
жительниц. "Каждая надеялась, - пишет Пьер
Блакар, - соблазнить знаменитого моряка". Самые смелые - или же те, кого он уже
почтил своим вниманием, - выбегали
на берег, волнуемые тайным желанием.
Тимофей Ражо принимал их на борту судна, даже не промочив горла вином в Оберж
де Бателье.
- "Через несколько минут судно раскачивалось, словно во время бури".
Естественно, слух об этом неутомимом кавалере достиг дворца в Сен-Клу, и
многие придворные дамы мечтали об
объятиях моряка.
Однажды июньским вечером 1870 года - Тимофей уже сутки, как прибыл в порт, -
графиня де Л... и баронесса де В...,
снедаемые любопытством, переодевшись в крестьянок, стали бродить вокруг Оберж де
Бателье. Объект их внимания пил в
компании друзей. Они рассмотрели его и ушли.
Тимофей заметил их. Он вышел из-за стола и нагнал их на тропинке, тянувшейся
вдоль реки. Через десять минут графиня
и баронесса, трепеща, шли по мосткам, которые должны были привести их в обитель
наслаждения.
Тимофей сразу же догадался, что перед ним знатные дамы. Поэтому он позволил
себе многое из того, что никогда не
проделывал с крестьянками. Графиня и баронесса были в восторге. Они стали
приходить каждый вечер.
Удивительные мужские качества моряка служили поводом к множеству
разнообразных игр, которые я не решаюсь
описать.
Как-то раз довольным дамам пришла в голову мысль поиграть с Тимофеем в
парусную лодку. Эта странная идея и
послужила началом произошедшего, столь неуместного, скандала.
В качестве оснастки для "мачты" они использовали нитки и украсили конструкцию
треугольными флажками,
вырезанными из их носовых платков.
Результат превзошел все ожидания, и мадам де В... предложила отправить
Тимофея в плаванье по Сене. Ночь стояла
теплая, и тот согласился. При ярком свете луны он качался на воде к полному
удовольствию дам.
Внезапно он почувствовал себя плохо и пошел ко дну. Мадам де Л... и мадам де
В... в панике стали звать на помощь.
Какие-то люди спустились с соседнего судна. Кто-то нырнул, и, в конце концов,
несчастный был вынесен на берег.
Энергичные растирания привели его в чувство.
Удостоверившись, что жизнь любовника вне опасности, мадам Л... и мадам В...
бросились со всех ног во дворец, радуясь
тому, что их инкогнито не было раскрыто. Они не знали, что Тимофея перенесли в
Оберж де Бателье, где "оснастка и паруса"
произвели сенсацию. Когда он, закутанный в плед, получил полагавшуюся ему дозу
теплого вина, все наперебой стали
расспрашивать его о странном маскараде. И он так остроумно рассказал о
приключившейся с ним истории, что хозяин
трактира попросил подарить ему носовые платки на память.
Тимофей отдал ему платки. При ярком свете лампы все увидели, что на каждом из
платков вышита маленькая корона.
- Так эти бойкие девицы - придворные дамы! - воскликнул хозяин трактира. - Я
повешу платки на видное место.
На следующий день все зубоскалы из Сен-Клу ходили любоваться на платки, а
мадам де Л... и мадам де В..., поблекшие от
страха, проводили время в молитвах.
Оппозиционная пресса ухватилась за эту скандальную историю, и, возможно,
подруги были бы выведены на чистую воду,
но тут гораздо более важные события привлекли внимание журналистов.
2 июля испанская королева отреклась от престола, и испанское правительство
послало в Германию к принцу
Гогенцоллерну делегацию с целью предложить ему корону.
Наполеон III не мог вынести мысли о том, что немецкий принц будет править
Испанией. Он попросил Леопольда
Гогенцоллерна отказаться от трона. Бисмарк возмутился, стукнул кулаком по столу
Вильгельма Прусского, и Европа
содрогнулась.
Евгения улыбалась. Война, о которой она мечтала, была неизбежна.
В течение нескольких дней французский посол в Пруссии, месье Бенедетти, вел
переговоры с королем Вильгельмом.
Король, далекий от происков Бисмарка, хотел все уладить. Он старался
уговорить Леопольда Гогенцоллерна отказаться от
престола. Но тот, по выражению Поля Камбон, "кобенился".
10 июля герцог де Грамон, министр иностранных дел, напуганный напором прессы,
твердившей о войне, телеграфировал
Бенедетти:
"Мы не можем больше ждать... Если король не в силах уговорить принца
Гогенцоллерна отступить, что ж! Мы начнем
войну и через несколько дней будем на Рейне... Вы не можете себе представить, до
какой степени возбуждено общественное
мнение: нас осаждают со всех сторон, и счет идет на часы..."
В Париже волнение достигло высшей точки. Все партии объединились и требовали
начать военный поход на Берлин.
Каждый день процессии маршировали по городу, распевая "Марсельезу".
- Война! Война! На Берлин!
Пресса устроила неслыханную шумиху. Кассаньак писал в "Ле Пей": "Пруссия
стоит перед выбором: война или позор!
Пусть или дерется, или уступит!" Эмиль де Жирардэн надрывался в "Ла Либерте":
"Пруссия - государство-хищник, так
поступим же с нею так, как поступают с хищниками... Стоит ли тратить время на
поиск союзников... Это будет война между
Пруссией и Францией, и только! Мы штыками загоним ее за Рейн и заставим
освободить левый берег..."
Все газеты пели ему в унисон. За некоторыми из них стояла императрица,
жаждавшая победы, другие повиновались
приказу Пайвы и ее любовника Генкеля Доннемарка, друзей Бисмарка, который тоже -
и более чем когда бы то ни было, -
желал вооруженного конфликта.
Парадоксальным образом только два человека - Наполеон III и король Пруссии -
не хотели войны.
11-го числа в Париже Совет министров решал вопрос о мобилизации. В это же
время в Берлине Бенедетти по приказу
императора пытался вместе с Вильгельмом найти выход из сложившейся ситуации.
Вильгельм, немного раздраженный бряцанием оружия со стороны французов, тем не
менее, согласился надавить на
Леопольда Гогенцоллерна, который, подстрекаемый женой и Бисмарком, не желал
отказываться от испанского трона.
Его доводы оказались убедительными, и 12-го числа в газетах появилось
сообщение: "Наследный принц де Гогенцоллерн
ради свободы и самоопределения Испании снимает свою кандидатуру на престол,
считая, что он не имеет права дать повода
к войне ради решения династийного вопроса, который в этом случае кажется ему
второстепенным..."
Вильгельм довольно потирал руки, считая испанский инцидент исчерпанным.
Но его ждало разочарование. Через несколько часов после появления в печати
этого сообщения его посетил посланник от
Бисмарка. Канцлер, придя в бешенство от того, что война не состоится, подал в
отставку...
Одновременно нечто похожее происходило во Франции. Узнав о решении Леопольда,
Наполеон III вздохнул с
облегчением:
- Я очень рад, что все так закончилось, - сказал он. - Боюсь только, что
народ будет разочарован.
Немного подумав, он добавил:
- Я знаю, что общество предпочло бы войну. Ему будет трудно свыкнуться с
мыслью о мире.
Камень упал с его души, и он неторопливо направился к своей коляске.
Через час он был в Сен-Клу. Он нашел императрицу, принца и нескольких
приближенных в зале дл
...Закладка в соц.сетях
