Жанр: История
Загадочные женщины xix века Истории любви в истории Франции 10.
...одумывать о подготовке "возвращения с острова Эльба".
- Я зафрахтую яхту и отправлюсь во Фландрию. В Шалоне остались верные мне
офицеры, и мы двинемся на Париж.
Он воспрянул духом.
- Я уверен, что французы с радостью примут меня, - добавлял он. - И те, кто
год назад отдали за меня свои голоса во
время плебисцита - а их семь миллионов, - и другие. Само имя - Наполеон -
воодушевит их, и они восстанут и
провозгласят империю...
Друзья робко пытались намекнуть ему на рискованность такого предприятия. Эксимператор
улыбался:
- Республиканцы совершают ошибку за ошибкой. Этим они помогают мне. Кроме
того, у Франции нет другого выхода.
Евгения не разделяла этих необоснованных взглядов. Она исподволь старалась
склонить Наполеона Щ отречься в пользу
наследного принца.
Но, неисправимый заговорщик, экс-император и слышать не хотел об этом. Он
отсылал письма одно за другим, сочинял
листовки, готовил воззвания, составлял списки "надежных людей", изучал карты,
выявлял удобные для прохода границ
места. Ему не терпелось шагнуть навстречу опасностям.
Как-то вечером его старинный друг, доктор Конно, сказал:
- Вам уже не двадцать лет, Сир. Сомневаюсь, что государственный переворот
будет вам по силам.
Наполеон III ответил:
- Дорогой мой, я не так стар, как вы полагаете. Меня еще любят женщины.
Это было действительно так.
Несмотря на его шестьдесят пять лет, пошатнувшееся здоровье, физический и
моральный упадок, женщины любили его.
И эта мысль придавала ему смелости.
Некая молодая особа писала ему страстные письма, прикладывая к ним банкноты
достоинством в пять фунтов, которые
предназначались для "нового восхождения на престол". Другие посылали ему стихи и
поэмы.
И, наконец, одна пятидесятилетняя экзальтированная дама, пугавшая собак
крикливой расцветкой своих туалетов,
увенчала собой любовную карьеру экс-императора.
Послушаем Джорджа Гринхэма, инспектора полиции, которому английское
правительство поручило обеспечить
безопасность изгнанника, рассказывающего об этой "белокурой Офелии", как прозвал
ее Г. Флейшман:
"Одна вдова, весьма эксцентрическая особа лет пятидесяти, возомнила, что
Наполеон III влюблен в нее. Каждое утро она
приносила к парадному его дома букет цветов, в который была запрятана нежная
записка. Она носила одежду, причудливо
сочетавшую яркие, крикливые тона. На ней всегда были белые перчатки, явно не
подходившие ей по размеру, так что лишняя
материя свисала с пальцев и закручивалась спиралью. Ее лицо и сальные волосы в
колтунах красноречиво говорили о
стойкой неприязни, которую она питала к воде, гребенкам и щеткам. Но однажды
портье, действуя в соответствии с
полученным приказом, не взял у нее ни букета, ни записки, и вдова стала
проводить целые дни у парадного в ожидании
своего псевдовозлюбленного. Завидев его, она бросалась ему наперерез и пыталась
всучить цветы и письма".
Эта потерявшая рассудок женщина была последней в ряду покоренных Наполеоном
III сердец.
В начале осени состояние здоровья экс-императора резко ухудшилось, его мучили
камни в мочевом пузыре. Он пригласил
доктора Конно:
- Мне стало трудно ходить. Мне необходимо как можно быстрее вылечиться. В
таком состоянии я не смогу
организовать своего возвращения во Францию.
В декабре английские медики решили попытаться размельчить камни. 2 января
1873 года была сделана первая операция.
Она прошла успешно. Вторая операция была назначена на 18 января. Но 9-го утром
Наполеон III, страдавший от болей,
начал бредить. Он бормотал:
- Конно, ведь мы не струсили тогда в Седане?
Евгения взяла его за руку. В 10 часов 45 минут он умер.
Смерть Наполеона III, как пишет Пьер Бюве, "изумила французов". Многие еще
оставались бонапартистами и мечтали о
возвращении императора. "Его не воспринимали, - сообщает Фернан Жиродо, - как
низверженного императора. Казалось,
что он лишь временно покинул политическую арену, чтобы вернуться с новыми силами
в недалеком будущем. Франция не
совершала Сентябрьской революции, она только позволила ее совершить, она не
предоставляла всех полномочий власти
авторам этого переворота, а просто-напросто терпела их произвол. Наполеону III
нужно было умереть, чтобы стало понятно,
какое место он занимал в политической жизни Европы".
Похороны, состоявшиеся в Числхерсте, собрали всех имперских сановников,
прибывших из Парижа.
Но на церемонии присутствовало меньше народу, чем ожидалось. Близкие ко двору
персоны "выворачивали себе шеи,
стараясь разглядеть лица дам".
Общее резюме гласило:
- Была только одна: мадам Валевска!
Из всех фавориток только графиня прибыла на похороны. Она покинула Бельгию,
чтобы преклонить колени у могилы
своего любовника, и так плакала, что графу Валевски, ее мужу, пришлось долго ее
успокаивать.
Через несколько дней после траурной церемонии в Числхерсте появилась еще одна
женщина. Она приехала тайно, и вряд
ли о ее пребывании в Числхерсте стало известно, если бы не бдительность одного
сторожа, внимание которого она привлекла
своей изысканной внешностью. Пока она находилась у могилы императора, он побежал
сообщить об этом некой даме из
свиты экс-императрицы. Та осторожно прокралась к месту захоронения и узнала в
незнакомке Маргариту Беланже...
Из ста пятидесяти или двухсот любивших императора женщин только две сочли
необходимым побывать в Числхерсте.
Да, только две, так как, вопреки распространенному мнению, графиню
Кастильскую воспоминания не толкнули в путь...
У Вирджинии были другие заботы.
Она стала служительницей странного культа и поклонялась, как идолу,
собственному телу. Ее окружали преданные люди,
которым она иногда позволяла, повинуясь своему капризу, любоваться той или иной
частью тела, которую медленно
обнажала. Восторженные поклонники лицезрели ступню, часть ягодицы, грудь,
подмышечную впадину. Были и избранники,
имевшие право беглым взглядом окинуть покрытые пенным белым пухом прелести
графини. И лишь единицам даровалась
исключительная возможность продемонстрировать свою страсть. Это превращалось в
настоящий ритуал. Вирджиния, лежа
на черных простынях, открывала свое тело счастливцу, который должен был,
преисполнившись почти религиозного чувства,
целовать каждую его клеточку, прежде чем проникнуть в святая святых...
Не хватало только ладана и торжественных звуков органа.
Возможно, графиня Кастильская подумывала о том, как восполнить этот пробел.
Естественно, Вирджиния тщательно отбирала своих поклонников. Среди тех, чьи
имена до нас дошли, были Энри де ля
Тур д'Овернь, князь Понятовски, Имбер Де Гент-Аман, Поль де Кассаньак, генерал
Эстанселан, герцог де Шартр.
И многие-многие другие...
И каждый, покинув постель-алтарь, начинал испытывать непреодолимую
потребность писать графине длинные послания.
Были среди них лирики, как, например, банкир Игнаций Бауер, который писал:
"Это произошло в ночь со вторника на среду... Улыбаясь сквозь слезы, ты
открыла навстречу мне свои объятия, и я
познал твое сердце и вознесся в небеса..."
Другие обладали более энергичным слогом, как, например, Сент-Аман:
"От всего сердца благодарю вас за вчерашний незабываемый прекрасный вечер...
Напишите мне, могу ли я снова увидеть
вас. Где? Когда? Подчиняюсь вашей воле..."
Попадались и любители пошутить, как, например, Поль де Кассаньак:
"Мадам Нина, мне сообщили, что ты мерзнешь. Я готов согреть тебя сегодня в
девять часов вечера. Твоя печка Поль".
Или еще:
"Не помню, что было вчера, ничего не знаю о том, что будет завтра, но сегодня
вечером, 23 июля 1873 года, я тебя
люблю..."
Она отвечала всем. Ее почерк, мелкий и ровный, иногда вдруг становившийся
размашистым, небрежным, о многом мог
бы сказать опытному графологу.
И в каждом письме отчетливо проступает неуемное тщеславие:
"Я знаю, что для меня не существует опасности стать нелюбимой. Чем больше
меня ненавидят в целом, тем больше любят
в конкретных проявлениях, и есть за что!"
Одна из записок заканчивается следующей замечательной фразой:
"Молю Бога, чтобы Он сохранил для меня ваше преклонение передо мной".
После чего графиня небрежно добавила:
"Примите заверения в самых искренних чувствах..." Из писем становится ясно,
как она обращалась со своими
поклонниками. Инициатива встреч почти никогда им не принадлежала.
-Я думала пригласить вас сегодня, но это невозможно. Не сердитесь, я сообщу
вам, когда вы сможете навестить меня".
Графиня Кастильская увяла как-то внезапно. В тридцать пять лет она заметила,
что "красота оставила ее как ветреный
возлюбленный", по выражению Люсьена Доде, и впала в безумие. В спальне висел ее
портрет кисти Поля Бодри. Она стала
испытывать к нему род ревнивой ненависти и в конце концов разрезала его
ножницами на мелкие кусочки. Она затворилась в
доме на площади Вандом, окружила себя собачками, приказала вынести все зеркала,
и вскоре утратила какую бы то ни было
связь с миром... Состарившись, она превратилась в уродину, и те, кто знавал ее
когда-то, не веря своим глазам, узнавали в
мегере с грубыми чертами лица и остановившимся взглядом, прогуливавшейся по
аллеям Тюильри, женщину, ставшую
легендой XIX века.
Многие полагали, что графиня Кастильская давным-давно умерла, тогда как она
угасла лишь 28 ноября 1899 года.
Она похоронена на кладбище Пер-Лашез.
Если фаворитки в большинстве своем не испытывали глубокого горя по поводу
смерти Наполеона III, то Евгения была
безутешна.
Чтобы забыться, она стала много путешествовать. Сначала она отправилась туда,
где император провел свою юность,
затем посетила Шотландию, Италию, Испанию. Отныне все ее надежды связывались с
наследным принцем. Она мечтала о
том, чтобы он поднялся на престол.
Наполеон IV, возглавивший партию бонапартистов, занимался в Военной Академии,
что не мешало ему предаваться и
более легкомысленному времяпрепровождению.
После державшегося в тайне романа с Мари де Лармина, хорошенькой фрейлиной
экс-императрицы, он вступил в связь с
молодой учительницей родом из Эльзаса Жозефиной Габ.
В конце 1873 года она родила сына, который был назван Альфонсом. Через
некоторое время она вышла замуж и уехала в
Швейцарию. Был ли Альфонс сыном Наполеона IV? Уже стариком этот человек
вспоминал, что однажды, когда он был еще
совсем маленьким, его привезли из Швейцарии в Англию, где какой-то господин,
назвавшийся крестным, подарил ему
велосипед "Кенгуру" с двумя рулями, пони и легкий двухколесный экипаж. Он
утверждал, что этот господин был наследным
принцем, его отцом. Сходство Альфонса и Наполеона III бесспорно, а его дочь
удивительно напоминала Евгению.
Роман Людовика с принцессой Беатрисой, младшей дочерью королевы Виктории,
выглядел настолько идиллическим, что
никто не сомневался в скорой свадьбе. Однако этому союзу помешала разница в
религиозных воззрениях молодых людей.
В 1879 году наследный принц, устав от постоянной финансовой и моральной
зависимости от матери, продолжавшей
обращаться с ним как с ребенком, вступил в английские войска и отправился в
Южную Африку воевать с зулусами.
1 июня он пал, пронзенный восемнадцатью дротиками...
Евгения стала вдовой в сорок семь лет. Можно не сомневаться, что, если бы
экс-император овдовел в эти годы, он бы
сумел воспользоваться свободой.
Целомудренная экс-императрица и не помышляла о новом романе.
Любовь никогда не главенствовала в ее жизни. Все историки говорят об этом в
один голос.
И все-таки...
Ирене Моге в своем исследовании, посвященном Евгении, сообщает удивительный
факт. Она утверждает, что эксимператрица
еще до того как поселилась во Франции, состояла в тайной связи с
принцем Наполеоном, который хотел даже
на ней жениться. Это кажется особенно странным, если вспомнить, что эти двое на
протяжении почти двадцати лет вели
ожесточенную войну.
Но предоставим слово Ирене Моге:
"После известного манифеста принц Наполеон был взят под стражу в Париже и
помещен в тюрьму предварительного
заключения.
Однажды некая женщина, одетая в черное, в густой вуали, явилась туда и
попросила провести ее в камеру к
заключенному. Эта посетительница была Евгения. Получив известие об аресте
Наполеона, она оставила Англию и прибыла в
Париж, чтобы утешить его в заключении. Императрица, которая постоянно старалась
выжить принца Наполеона из Тюильри,
боролась с его влиянием, высмеивала его, умевшая и в дни поражения сохранять
величественность и самообладание,
приказавшая сразу после смерти императора разобрать его архив, эта женщина
приехала, чтобы поддержать несчастного,
вынужденного находиться вместе с преступниками и убийцами.
Их оставили наедине. Разговор длился долго. Когда наконец императрица вышла
из камеры, ее походка утратила
твердость, и от пристального взгляда, несмотря на вуаль, не могли укрыться ни
опрокинут ость ее лица, ни глаза, полные
слез.
Вскоре после ее ухода некто, приближенный к Наполеону, побывал у него в
камере. Принц, отвечавший полной
безмятежностью на удары судьбы, легко воодушевлявшийся, но почти никогда не
раскисавший, выглядел подавленным и
удрученным. На все расспросы о причинах своего состояния он отвечал уклончиво, и
его голос звучал глухо. Когда по
истечении какого-то времени ему напомнили об этом визите, он, всегда поносивший
императрицу, не стесняясь в
выражениях, пробормотал: "Не будем говорить об этом... бедная женщина... бедная
женщина..."
Но был один человек, посвященный в историю тайной страсти императрицы,
пронесенной ею через всю жизнь, страсти,
граничившей с ненавистью, который легко восстановил разговор, который произошел
между Евгенией и Наполеоном.
На протяжении этого свидания, мучительного, исполненного горечи и жгучего
раскаяния, они вспоминали о невозвратно
ушедшем времени, о днях радости и горя, и мысленно переносились в далекое
прошлое - на десять, двадцать, тридцать пять
лет назад. Они говорили о том счастье, которое было возможно и от которого она
отказалась ради своих амбиций, о тех
годах, когда она носила фамилию Монтихо и поклонялась великому Наполеону,
ожившему в облике сына Жерома
Наполеона...
Любовь-вражда прорвалась при этой встрече двух людей на склоне жизни и
воплотилась в идиллии, одновременно и
комичной, и трагичной, бесконечно грустной и жалкой".
Эта история - обнародованная в 1909 году, еще при жизни Евгении, в составе
целого ряда подлинных биографических
документов - кажется совершенно невероятной Мы приводим ее, хотя нам все это не
представляется убедительным. Но
если когда-нибудь отыщется где-нибудь на чердаке пожухлые бумаги - фрагменты
дневника, письма, - подтверждающие
эту версию придется признать, что и в жизни самых аскетичных испанок всегда
найдется место для серенады...
После смерти императора Евгения прожила еще сорок семь лет. На ее глазах
появились автомобили, авиа-кинематограф...
Время от времени она приезжала в Париж и жила в Континентале на улице Риволи.
Она умерла 11 июля 1920 года в возрасте
девяноста четырех лет.
ЛЕОНИ ЛЕОН ДЕЛАЕТ ИЗ ЛЕОНА ГАМБЕТТЫ ДЖЕНТЛЬМЕНА
Прежде всего бросалось в глаза разительное несоответствие его брюк и жилета.
Жюль Фавр
14 ноября 1868 года во Дворце Правосудия в Париже шел суд над республиканцем
Делесклюзом, который обвинялся в
организации подписной кампании за сооружение памятника Бодэну, убитому на
баррикадах в Сент-Антуане 3 декабря 1851
года.
Аудитория, которую составляли члены оппозиции, хранила враждебное молчание.
Внезапно поднялся защитник Делесклюза. Это был молодой, никому не известный
адвокат. Публика сочла его внешность
вульгарной. Морис Талмейр так описывает его: "Грузный коренастый человек,
широкоплечий, чуть выше среднего роста, с
мощной шеей, одутловатым маслянистым багровым лицом, во взгляде которого
мертвенная неподвижность то и дело
уступала место пламенному воодушевлению, сочетавший плотоядную жесткость фаса с
тонкостью римского профиля".
Он заговорил, и все тут же забыли о несуразном облике этого человека, простив
ему заодно и некоторые замечания,
попахивавшие квасным патриотизмом.
Публика была изумлена. Воспользовавшись процессом, адвокат произнес речь
против имперского режима в целом.
С поразительной отвагой, заставившей императрицу недоуменно воскликнуть: "Чем
мы провинились перед этим
человеком?" - он гремел:
- Да! 2 декабря вокруг одного из претендентов сгруппировались неведомые
никому люди, бездарные и бесчестные, из
тех, кто во все времена содействовал государственным переворотам и к кому легко
применимы слова, сказанные
Саллюстием в адрес сброда, окружавшего Катилину, повторенные самим Цезарем,
оставившим портреты приспешников,
этих отбросов общества: Aere alieno obruti et vitiis onusti! (Банда людей, чью
совесть отягощают долги и преступления!)
Именно с такими людьми во все века борется закон...
Несколько раз его речь пытались прервать, но все было напрасно. Адвокат, как
сообщает Жюль Кларети, "перекрывал
своим голосом возражения противника, подавлял его, уничтожал..." Наконец,
растрепанный, полностью выложившийся, он
рухнул на скамью. Его платье было в беспорядке, галстук отсутствовал, воротничок
расстегнулся.
Зал взорвался аплодисментами. Трибун снова поднялся с места, и республиканцы,
восхищенные его красноречием,
отточенными формулировками и демократическим пафосом, уже прикидывали, как можно
его использовать в ближайшем
будущем.
Среди тех, кто стоя кричал "браво", были две женщины, незнакомые друг с
другом, но одинаково покоренные молодым
адвокатом. Они обе влюбились в него, и обе попытались узнать, как зовут
защитника Делесклюза.
И в ответ на расспросы обе услышали имя, которое на следующий день стало
известно всей Франции:
- Леон Гамбетта!
Одну из этих женщин звали Мари Мерсманс. Эта изящная блондинка с подернутыми
дымкой глазами имела за плечами
довольно бурную жизнь. Она родилась 20 ноября 1820 года в Брюсселе и была
внебрачной дочерью басонщицы. В Париж ее
привело стремление как можно лучше использовать восхитительное тело которым
одарил ее Создатель.
Вскоре она сильно преуспела на этом поприще. Благодаря богачам, поклонникам
фламандских форм ее постель
превратилась в золотоносную жилу. Мари как и других куртизанок, тянуло к
артистам, писателям, мыслителям, и она стала
любовницей Мистраля.
Так как она жила в Париже, а он в Арле, любовники встречались на полпути
между двумя городами, в Лионе.
Другая женщина была невысокой брюнеткой с огромными голубыми глазами, тщетно
пытавшейся спрятать под
напускной скромностью глубокую чувственность натуры.
Она родилась 6 ноября 1838 года в Париже. Ее дед, Якоб Леон, женился на
мулатке с острова Морис, и она являла собой
причудливое и обворожительное сочетание еврейской и негроидной крови.
В 1864 году она познакомилась с сорокапятилетним Альфредом Ирвуа, главным
полицейским инспектором
императорской резиденции, и стала его любовницей. Через год она родила
очаровательного малыша, которого на
протяжении всей своей жизни выдавала за своего племянника.
Выйдя из здания суда, взволнованные женщины стали ожидать молодого оратора.
Леон Гамбетта, окруженный поклонниками, прошел мимо, даже не заметив их.
Несколько дней подряд обе женщины
бродили неподалеку от дома адвоката, жившего на улице Бонапарта, и старались
попасться ему на глаза. Но все было
напрасно.
Тогда Леони Леон явилась во Дворец Правосудия и выразила Гамбетте свое
восхищение его речью. Он равнодушно
поблагодарил ее и присоединился к стоявшим в отдалении друзьям.
Мари Мерсманс, со своей стороны, предприняла более откровенную атаку. Она
пришла на улицу Бонапарта под тем
предлогом, что ищет защитника для процесса в суде, была принята, пустила в ход
все свое обаяние и, в конце концов,
очаровала толстяка Леона.
В тот же вечер они предавались радостям любви на просторной постели...
Мари Мерсманс, на протяжении тридцати лет оказывавшая услуги довольно
капризной клиентуре, продемонстрировала
искусство, поразившее Гамбетту, чьи юношеские любовные опыты были довольно
пресными.
Прекрасная фламандка руководила действом, и в течение четырех часов, по
словам Пьера Филона, "адвокат
демонстрировал свое красноречие".
К двум часам ночи Гамбетта окончательно выдохся. Тогда нежная, ласковая Мари
отправилась на кухню и, пошарив в
шкафу, обнаружила гусиный паштет, масло, сыр, варенье, бутылочку бургундского
вина, что позволило приготовить
скромный ужин, который она и принесла в спальню.
Оратор откушал с большим аппетитом. После чего с новыми силами возобновил
прерванное было занятие.
Через несколько дней он послал Мари записку:
"Утро, 9 ч. 1/4.
Моя дорогая королева, я должен идти на заседание, которое продлится до
половины седьмого, после чего мне придется
побывать на банкете. Так что нашу встречу придется отложить до завтра. Свободна
ли ты часов в двенадцать? Так хочется
обнять и приласкать тебя.
Моя дорогая Жанна (в это время Мари Мерсманс называла себя Жанна-Мари), я
словно обрел новую жизнь. Ты с такой
нежностью и заботой ухаживаешь за мной, что я совершенно переродился. Ах, как бы
мне хотелось умчаться с тобой прочь
от всех парижских забот туда, где мы могли бы свободно любить друг друга и быть
счастливы!
Я обожаю тебя, целую и жажду встречи.
Леон".
Из двух женщин - Леони, которой было тридцать, и Мари, которой исполнилось
сорок семь, - Гамбетта выбрал ту,
которая позволяла ему чувствовать себя ребенком, окруженным материнской лаской.
На протяжении пяти лет Гамбетта испытывал особую привязанность к Мари
Мерсманс.
В 1869 году, когда он представил свою кандидатуру на выборах, она повсюду
следовала за ним, готовила ему гогольмоголь,
полезный для горла, варила бульоны, подавала чернила, делала подарки
избирателям.
Он получил необходимое число голосов в Париже и в Марселе, выбрал Марсель и
отпраздновал с Мари свою победу.
- Я горжусь тобой, мой Львенок, - сказала она, - и я уверена, что однажды ты
опрокинешь империю. Благодаря тебе,
твоим речам Республика победит, в этом нет никакого сомнения!
Она вздохнула.
- Но, боюсь, победа, которую ты заслуживаешь и о которой я мечтаю, отдалит
тебя от меня. Когда-нибудь ты станешь
принадлежать Франции, и в твоей жизни не останется места для меня...
Тогда Гамбетта взял одну из своих фотографий и написал на обороте: "Моей
королеве, которую я люблю больше, чем
Францию".
Через два месяца, в июле, новоиспеченный депутат, страдавший хроническим
колитом, отправился в Эмс подлечить свой
организм, принадлежащий со всеми потрохами республиканизму. Мари сопровождала
его, заставляла пить воды, нежила и
холила.
В ноябре они вернулись в Париж. Он поселился в доме номер 12 по улице
Монтень, а она обосновалась на улице Рокепин.
Буржуазные республиканцы, они оба боялись пересудов...
Гамбетта встретился со своими друзьями по "Третьей партии": Кремье, Греви,
Жюлем Ферри - и начал ожесточенную
борьбу с режимом.
10 января 1870 года он впервые поднялся на трибуну в Палате депутатов, чтобы
допросить генерала Ле Беф о причинах
отправления в Африку двух солдат, которые присутствовали на выборном собрании.
Мари, конечно же, пришла послушать его. Она волновалась, как мамаша, отпрыск
которой должен прочитать басню во
время церемонии, посвященной окончанию занятий в школе. Но Леон держался
уверенно, жестикулировал, бушевал, метал
громы и молнии, бранил империю и заключил свою речь следующим образом:
- Мы хотим, чтобы монархия была заменена системной институтов, действующих в
соответствии с народной волей на
благо нации; эту форму правления, имя которой хорошо известно - Республика, - мы
должны получить мирным,
бескровным путем, исключающим возможность революции.
Пятьдесят членов "Третьей партии" устроили ему овацию. Мари Мерсманс плакала.
Отвага Львенка восхищала ее. Она,
словно во сне, двинулась к выходу и в дверях столкнулась с изящной брюнеткой,
глаза которой тоже были полны слез. Мари
не обратила на нее никакого внимания. Это была Леони Леон.
Леони продолжала, оставаясь в тени, следить за успехами своего кумира. Она
регулярно приходила в Палату, чтобы
послушать его. "После каждого заседания, - пишет Эмиль Пиллиа, - она,
переполненная впечатлениями, пробиралась к
двери, откуда появлялись депутаты, и ждала Гамбетту, надеясь заговорить с ним,
но он равнодушно отодвигал ее локтем и
проходил мимо.
Но она не теряла надежды, несмотря на неудачи. Она засыпала его письмами, в
которых описывала свое восхищение им и
говорила о своей любви, и, в конце концов, Гамбетта, покоренный ее страстью,
сгорая от любопытства, кто же автор этих
посланий, согласился на короткую встречу с ней.
Но дальше этой встречи их отношения не двинулись".
В то время Гамбетта был слишком привязан к пылкой Мари, которая умела быть и
требовательной, и нежной, чтобы
интересоваться другими женщинами.
Все его помыслы были о ней. Часто во время заседаний Палаты друзья Гамбетты
замечали, что он торопливо пишет
какую-то записку. Это были послания Мари, которые он передавал ей с одним из
охранников.
"Законодательный корпус Париж, 9 марта 1870 года, среда.
Моя дорогая королева, я провел отвратительную ночь и рано утром отправился в
Палату, где и застрял. Вряд ли я смогу
забежать к тебе раньше 10 часов вечера. Посылаю тебе пропуск на завтра, к
сожалению, мне не удалось раздобыть второго.
Целую тебя всю с ног до головы, Леон".
Иногда Гамбетта посылал на улицу Рокепин с кем-нибудь из друзей письмецо,
написанное во время собрания его
политической группы.
"Левый демократический комитет по противодействию плебисциту 9 мая 1870 года,
понедельник.
Милая моя, сейчас половина седьмого. У меня все в порядке Правда, зверски
болит голова, но, к счастью, сейчас
небольшая передышка. Когда все прояснится, я пошлю тебе записочку.
Не сердись на твоего Львенка за краткость. Л. Г."
Этот несгибаемый республиканец был бы очень удивлен, если бы ему сказали, что
он пошел по стопам Генриха IV,
который писал любовные письма прекрасной Габриеле во время заседания совета
министров...
В сентябре была объявлена война Пруссии, и Гамбетта не мог не воспользоваться
этим поводом и не произне
...Закладка в соц.сетях
