Жанр: История
Загадочные женщины xix века Истории любви в истории Франции 10.
...я бильярдной игры.
- Мир! - закричал он радостно. Императрица побледнела.
Что? Наполеон III понял, что он снова не угодил императрице. Он протянул
Евгении депешу, в которой говорилось об
отказе принца де Гогенцоллерна от престола.
- Прочтите! - Пробежав глазами депешу, императрица впала в ярость, скомкала
бумагу и бросила ее на пол.
- Эта война была единственным способом оставить трон за вашим сыном, а вы
отвергли его! Какой стыд! Что будет с
империей!
В этот момент вошел герцог де Грамон. Боясь реакции законодательного корпуса,
он предложил признать коммюнике
недостаточным и продолжать осаждать прусского короля.
Эта мысль была целиком одобрена Евгенией.
- Нужно потребовать от Вильгельма, - сказала она, - чтобы он не позволил еще
раз предложить кандидатуру принца
де Гогенцоллерна. А если он откажется... мы объявим ему войну.
Недовольный Наполеон III пытался протестовать и защитить идею мира. Но
императрица настаивала с такой страстью,
что он уступил ей и в этот раз, которому суждено было стать последним.
Требования французской стороны позволили Бисмарку изменить ситуацию, пустив в
ход знаменитую депешу из Эмса...
Об ответственности императрицы за все последовавшие события пишет в своих
воспоминаниях генерал дю Баррай:
"Вынужден признать, что императрица была если не единственным, то одним из
главных поджигателей войны 1870 года.
Она поняла, какую ошибку допустила, помешав императору в 1866 году принять
предложения Бисмарка, с которыми тот
прибыл в Биариц. И она хотела исправить эту ошибку. Она толкала императора к
войне, а он был не в силах противиться ее
воле. Она имела безграничную власть над императором. Она воздействовала на него
не своими чарами, а постоянным
напоминанием о многочисленных случаях, когда он отвергал их".
19 июля Франция объявила войну Пруссии. 22 июля специальным указом
устанавливалось регентство императрицы с того
момента, "когда император покинет Париж, чтобы принять командование войсками".
Евгения впала в экзальтацию и была уже не в состоянии контролировать свои
слова. Говорят, она как-то то обмолвилась:
"Эта война станет "моей" войной".
Эта фраза будет преследовать Евгению до последних ее дней, и всякий раз
императрица с пеной у рта будет доказывать,
что никогда не произносила ее.
В 1906 году на своей вилле над морем она скажет Морису Палеологу, пришедшему
поболтать с ней:
- Этим дурацким мифом я обязана месье Тьеру. Это он позволил себе утверждать,
что 23 июля 1870 года я в беседе с
первым секретарем нашего посольства в Берлине, месье Лезу, официально передавшим
Бисмарку объявление о начале
войны, сказала: - "На этой войне настояла я, это моя война!"
Но никогда, слышите, никогда я не произносила этой кощунственной фразы! Позже
я обратилась к Лезу, и он составил
письмо, оригинал которого хранится у меня, в котором утверждает, что я никогда
не хвасталась в его присутствии тем, что
развязала войну.
Война устраивала всех. 28 июля в два часа ночи император покинул Сен-Клу и
отправился в Мец, где расположился
главный штаб. Его сопровождал наследный принц.
Перед тем как они поднялись в вагон, Евгения поцеловала сына.
- До свиданья, Луи, - сказала она. - Честно исполняй свой долг!
Императора мучили боли в мочевом пузыре, и ему пришлось прибегнуть к румянам,
чтобы скрыть мертвенную бледность
лица. Он силился улыбнуться.
- Мы все будем честно исполнять свой долг! - сказал он.
Поезд тронулся под крики: "Виват!" И только тогда Евгения поняла, что она
наделала. "Императрица, - сообщает
Альбер Верди, - закрыла лицо руками. Вернувшись во дворец, она прошла в часовню,
встала на колени и долго молилась за
Францию, за своего сына, за императора..."
Ей суждено было снова встретиться с императором, когда он будет побежден,
сломлен и изгнан...
На следующий день Евгения пришла в себя. Она была регентшей, министры
слушались ее советов, газеты трубили об
успешных действиях передовых отрядов. Все шло хорошо. Но 30-го числа пришло
письмо от императора, которое, по
собственному выражению Евгении, "подкосило" ее.
Наполеон III, прибыв в Мец, обнаружил, что армия плохо экипирована,
недисциплинированна, военное руководство
бездарно. Царивший беспорядок делал невозможным немедленное наступление, о
котором мечтала Евгения.
Императрица воздевала руки:
- Боже мой! Куда мы катимся?
2 августа она получила депешу из Саарбрюккена, которая немного успокоила ее:
"Луи получил боевое крещение, - телеграфировал император, - он держался на
восхищение хладнокровно. Мы были на
передовой линии, пули и ядра свистели вокруг нас. Многие плакали, видя его
спокойствие".
Гордясь сыном, Евгения показала телеграмму Эмилю Оливье.
- Нужно опубликовать это, - сказал министр. - Это произведет прекрасное
впечатление на общество.
- Но это депеша личного характера, - смутилась императрица. - Мне не хотелось
бы использовать ее в политических
целях.
Но Оливье не разделял чувств Евгении. Он настаивал и в конце концов добился
того, что текст депеши появился в газетах.
Это был неверный шаг, которым тут же воспользовались противники режима. На
следующий день оппозиционная пресса
всячески высмеивала сообщение из Саарбрюккена.
Императрица плакала.
- Какое сердце нужно иметь, чтобы насмехаться над мужеством
четырнадцатилетнего мальчика?
6-го числа императрица узнала о поражении в Виссембурге. 7-го, в одиннадцать
часов вечера, когда она собиралась
ложиться спать, Пепа, ее горничная, доложила о приходе месье де Пьена.
- Пусть войдет!
Камергер держал депешу, которую императрица вырвала из его рук. Земля ушла у
нее из-под ног. В нескольких строчках
сообщалось, что Фроссар потерпел поражение в Форбахе, Мак-Магон разбит в
Фрешвилере, французские войска отступают,
Эльзас взят, и над Парижем нависла угроза.
Императрица окаменела.
- Династия приговорена, месье. Теперь нужно думать лишь о Франции.
В полночь она навсегда покинула дворец в Сен-Клу, где она провела лучшие годы
жизни, и приказала отвезти ее в
Тюильри.
В три часа она собрала Совет и объявила, что намерена созвать Парламент.
Эмиль Оливье протестовал:
- Ваши права не позволяют вам созывать Парламент!
Евгения сухо возразила:
- Сейчас не время заниматься этикетом. Речь идет о спасении Франции! Мы
должны обратиться к народу. К тому же
парижские батальоны следует отправить к месту боевых действий. Не стоит держать
их здесь. Мне они не нужны.
Министры, пораженные ее решительностью, уступили.
В пять часов Евгения легла спать. Когда в восемь она проснулась, до нее
долетел странный гул с улицы. Она подбежала к
окну и увидела толпу парижан у ограды. Кто-то заметил ее. Послышались крики:
- Долой! Долой!
Евгения преклонила колени в своей часовне. Справившись с минутной слабостью,
она составила прокламацию, которая
вскоре украсила все стены столицы.
"Французы, война началась для нас неудачно, мы потерпели поражение. Так не
дрогнем же перед невзгодами и
попытаемся исправить положение. Соберемся в одну партию, партию Франции, под
одно знамя -знамя национальной чести!
Евгения".
Двумя часами позже она помешала Эмилю Оливье совершить еще одну ошибку.
Первый министр, напуганный волнением
парижан, собирался арестовать главу республиканцев, Гамбетту, Жюля Хавра, Жюля
Ферри и Араго...
В полдень она встретилась с Трошю, который, расставшись с ней, воскликнул:
- В этой женщине течет кровь римлянки!
Потом она телеграфировала императору:
"Я очень довольна теми решениями, которые принял Совет министров... Я
уверена, что мы вышвырнем прусские войска
за пределы наших границ. Мужайся, при некоторой энергии инициатива перейдет в
наши руки. Сейчас я в Париже. Целую
вас обоих, Евгения".
Увы! Стойкость была недостаточным оружием против многочисленного, хорошо
вооруженного дисциплинированного
войска.
Кроме того. Наполеон III, который с момента прибытия в Мец страдал
кровотечениями мочевого пузыря, был не в
состоянии принимать решения. Он следовал за войсками.
12 августа принц Наполеон, видя, как он стоит, опершись о дерево, бледный от
боли, сказал:
- Вы больше не командуете армией. Вы больше не правитель. Так что вы делаете
здесь? Или вы корреспондент от
газеты "Тайме"? Возвращайтесь в Париж!
Ругер, который в тот день заезжал в генеральный штаб, прибыв в Париж, сообщил
императрице, что Наполеон III
подумывает о том, чтобы вернуться в Тюильри.
Евгения вскочила.
- Что? Император в Париже? Но это же произведет революцию! Такое возвращение
неотличимо от бегства! Его место в
действующей армии! Он может прибыть в Париж только победителем!
Власть была в ее руках, и она не собиралась отдавать ее. Даже если речь шла о
жизни императора.
Последние дни августа стали тяжелым испытанием для императора. Войска бежали,
он, забившись в карету, кончаясь от
боли, усиливавшейся при тряске, ловя жалостливые взгляды солдат, мечтал лишь об
одном - погибнуть в сражении.
Сколько раз он стоял под пулями, одинокий и неподвижный, но ему не суждено
было умереть, как солдату, в бою.
31 августа он был в Седане.
1 сентября произошла настоящая бойня, и Наполеон III, сочтя, что бесполезно
вести дальнейшие военные действия,
сказал офицерам:
- Месье! Слишком много крови уже пролито. Хватит! Я мечтаю о перемирии.
В четыре часа генерал Рей передал Вильгельму письмо:
"Месье, Мне не суждено было сложить голову в бою, и поэтому мне остается
только положить шпагу к ногам Вашего
Высочества.
Примите приношение из рук вашего брата. Наполеон".
На следующий день император был взят под стражу.
НАПОЛЕОН III ИЗ ПРУССКОГО ПЛЕНА ТРЕБУЕТ ОТ ЕВГЕНИИ НЕЖНОСТИ
Когда от государства
осталась четверть луга,
Он вспомнил, что когда-то
при нем была супруга.
Гюстав Фурнье
3 сентября в три часа дня министр внутренних дел Энри Шевро вошел в кабинет
императрицы. Он был бледен. Не
произнеся ни слова, он протянул ей только что полученную из Седана телеграмму.
Евгения развернула ее и прочла:
"Армия разбита, мне не удалось погибнуть вместе с моими солдатами, ради
спасения остатков войск я сдался в плен.
Наполеон".
Императрица, отшвырнув депешу, закричала:
- Нет! Не может быть!
Потом она кликнула своих секретарей, Конти и Фичона, голосом, каким "обычно
зовут на помощь".
Те тут же прибежали и нашли императрицу растрепанной, с безумным взглядом,
дрожащей от ярости.
Она закричала:
- Вы слышали, в чем они хотят меня уверить? Что император сдался! Что он
капитулировал! Разве можно всерьез
принимать такую галиматью!
Секретари, пораженные и напуганные, молчали.
Она угрожающе надвинулась на них:
- Ведь вы не верите в это?
- Мадам, - промямлил Конти, - бывают такие обстоятельства, когда даже самые
храбрые...
Евгения оборвала его и "страшным голосом" возопила:
- Нет! Император не капитулировал! Чтобы Наполеон капитулировал?! Он погиб!
Вы слышите: он погиб и от меня хотят
это скрыть!
"Искаженными чертами лица, блуждающим взором она напоминала Эринию", - пишет
Морис Палеолог, которому обо
всех деталях этой сцены рассказывал сам Конти.
Она потрясала кулаками:
- Он погиб!
Ее мысли мешались. Через секунду она кричала:
- Почему его не убили! Почему он не остался лежать там, под стенами Седана!
Какой позор! Его сыну останется
запятнанное позором имя!
Внезапно ее гнев утих, она, заливаясь слезами, упала на колени и, мысленно
обращаясь к императору, произнесла:
- Прости меня! Прости меня!
И потеряла сознание.
Через час, успокоившись и собравшись с силами, она созвала министров.
- Вероятно, вот-вот вспыхнет восстание, - заявил Шевро. - Сразу после того
как стало известно о капитуляции
императора, в пригороде начали формироваться отряды. Мне сообщили, что видели
группы людей, которые кричали: "Да
здравствует Республика!" Не сегодня, так завтра они направятся к Тюильри. Что
делать?
Евгения была спокойна:
- Что бы ни случилось, солдаты не должны стрелять в народ.
Несколько часов ушло на выработку необходимых мер для того, чтобы остановить
продвижение прусской армии к
Парижу.
В десять часов пришло письмо от императора. Императрица распечатала его,
трепеща, как в те времена, когда Наполеон
III посылал ей любовные записки. Она прочла следующее:
"Штаб, 2 сентября, 1870.
Моя дорогая Евгения, не могу передать тебе, как я падал все это время и как
страдаю. То, что мы совершили,
противоречит здравому смыслу. Катастрофа была неизбежна, и она произошла. Я
предпочел бы смерть столь бесславной
капитуляции, но при теперешних обстоятельствах это единственный способ избежать
гибели шестидесяти тысяч человек.
Если бы меня терзало только это! Я думаю о тебе, о нашем сыне, о нашей
несчастной стране, да хранит ее Бог! И что
произойдет теперь в Париже?
Только что я видел короля. Слезы выступили у него на глазах, когда он
заговорил о тех муках, которые я испытываю. Он
предоставил в мое распоряжение один из своих замков в Гессе-Кассель. Но мне все
равно, где быть. Я в отчаянии. Прощай,
нежно целую тебя, Наполеон".
Слезы катились по щекам Евгении.
- Несчастный! - прошептала она.
В эту минуту она, забыв о своем негодовании, думала лишь о больном,
поверженном и отчаявшемся человеке, женой
которого она была.
Всю ночь императрица жгла личные бумаги, в то время как толпа с факелами
окружила дворец с криками: "Да
здравствует Республика!"
4 сентября в семь часов она отправилась к мессе. Потом она зашла в больницу
Тюильри, где разместили раненых из
Арденн.
В половине первого во дворце появилась делегация Депутатов, настроенных про
имперски.
Месье Бюффе, возглавлявший делегацию, обратился к императрице:
- Мадам, следует незамедлительно вступить в переговоры с оппозицией, если мы
хотим сохранить хоть какую-нибудь
толику власти. В руках Вашего Высочества судьба императорской династии.
Тогда, как пишет Андре Кастело, "эта светская Дама, которую случай и любовь
вознесли на трон", дала депутатам
истинно королевский ответ:
- Будущее династии теперь не имеет для меня Качения, я думаю лишь о Франции.
Главное для меня сейчас -
выполнить долг, к которому меня обязывает мое положение. Для меня ясно, что я не
имею права дезертировать... Что же
касается народного представительства, то их долг еще более очевиден: забыть о
межпартийных ссорах и сплотиться вокруг
меня, чтобы преградить дорогу захватчикам. Исход войны в их руках.
Увы! Волнения в Париже нарастали. Вскоре императрице сообщили, что толпа
сорвала орлов с Пале-Бурбон, что
площадь де ля Конкорд черным-черна от враждебно настроенных масс и что войска
приведены в боевую готовность.
В три часа Евгения взяла театральный бинокль стала рассматривать толпу,
собравшуюся у дворца.
В половине четвертого появился запыхавшийся префект полиции:
- Мадам, решетки не выдержат напора толпы!
Меттерних, посол Австрии, и Нигра, посол Италии явились во дворец.
- Мадам, - сказал Меттерних, - вам следу уехать отсюда! Здесь нельзя
оставаться больше ни минуты.
- Нет, - и императрица топнула ногой.
На улице бесновалась толпа:
- Долой испанку!
Приблизился Конти.
- Вы не хотите отречься, мадам. Что ж! Через час вы будете в руках людей,
которые силой заставят вас это сделать, и вы
лишитесь прав, которыми обладаете. Если же вы согласитесь уехать, то вы увезете
ваши права с собой...
Этот довод заставил Евгению задуматься.
- Вы действительно так полагаете?
Ответа она не услышала. Его заглушил рокот, волной окативший Тюильри. Решетка
была опрокинута.
- Быстрее! Быстрее! - нервничал Меттерних.
Евгения сдалась, обняла находившихся с ней дам, надела шляпку, легкое манто,
сунула в карман миниатюру, на которой
был изображен ее отец, и покинула голубой салон.
Мадам Каретт подробно описала бегство императрицы по коридорам Тюильри и
Лувра.
"Императрица миновала личные апартаменты, спустилась по лестнице на первый
этаж, чтобы выйти через покои
наследного принца, находившиеся в правом крыле Тюильри.
Небольшая двухместная карета стояла на своем обычном месте, кучер ожидал,
готовый в любую минуту выехать из
дворца. За ним послали, но Меттерних заметил, что кокарда кучера и императорская
корона на дверцах кареты могут
привлечь внимание толпы.
- Мой экипаж стоит на набережной, - сказал он. - Безопаснее подогнать его
поближе.
Адъютант вызвался пойти за экипажем. Он вышел, а императрица села в
вестибюле. Адъютант быстро пересек метров
шестьдесят, которые отделяли дворец от решетки. Но в тот момент, когда он
собирался проскользнуть за решетку,
бунтовщики, прорвавшиеся через пять главных ворот Лувра, заполонили площадь
Карусель. Они выкрикивали угрозы.
Отступление стало невозможным. Адъютант бегом вернулся назад, чтобы предостеречь
императрицу, которая могла бы
двинуться в ту сторону. Он уже входил на половину принца, когда многочисленная
толпа бросилась на решетки и с воплями
принялась сотрясать их.
Адмирал Жюрьен один вышел к толпе, чтобы начать переговоры и тем самым
оттянуть время.
Решетка, несмотря на натиск, не поддавалась.
- Императрица покинула Тюильри, - сказал адмирал, обращаясь к тем, кто стоял
в первых рядах. - Ваши усилия
бессмысленны.
В этот момент подоспел отряд национальной гвардии, и офицер, державшийся
мужественно и почтительно, спросил у
адмирала, каковы будут его приказания.
- Нужно помешать им сломать решетку, иначе все здесь будет разгромлено,-
сказал адмирал. - Императрица
покинула дворец.
- Вы можете рассчитывать на нас, месье.
Офицер попытался начать переговоры с толпой, но его никто не слушал. Тогда
отряд ударами прикладов стал отгонять
собравшихся от решетки, и толпа рванула к другому входу.
Императрица, видя, что Тюильри окружен мятежниками, решила подняться в свои
апартаменты, пересечь Лувр и выйти
на площадь Сен-Жермен-л'Оксеруа.
Она бегом проделала тот же маршрут, которым еще совсем недавно следовала с
мужем и сыном посреди пышной свиты,
чтобы выслушать в Государственном зале обнадеживающие результаты плебисцита.
Подходы к Государственному залу были загромождены, и пришлось расчищать
проход. Процессия пересекла зал, но
дверь в музей оказалась запертой. На стук и крики никто не отозвался. С улицы
доносили шум. Наконец месье Телин,
императорский казначея узнав, куда направилась императрица, догнал ее ключом,
которым можно было открыть любую
дверь во дворце.
Миновав картинные галереи, они стали спускаться по лестнице, ведущей в
ассирийский музей.
С Ее Высочеством остались мадам Лебретон, Меттерних, который держал ее под
руку, и месье Нигра.
Они собирались выйти через ворота, выходящие на площадь Сен-Жермен-л'Оксеруа,
но и здесь уже появились
мятежники. Все подходы были перекрыты. В какой-то момент толпа хлынула к церкви,
и площадь на мгновенье опустела.
Беглецы воспользовались этим чтобы выйти из Лувра.
Меттерних и Нигра бросились искать экипаж. Мадам Лебретон остановила фиакр,
втащила в него императрицу и назвала
адрес своего друга, месье Бессона государственного советника.
В тот момент, когда экипаж тронулся, какой-то мальчишка крикнул:
- Смотрите, императрица!
Но фиакр уже вез сквозь толпу двух дрожащих женщин.
Месье Бессон жил на бульваре Османн. Фиакр двигался через толпу мятежников.
Улица Риволи сотрясалась от криков:
"Долой!", "Долой!" С фасадов срывались императорские гербы.
Какой-то рабочий, приоткрыв дверцу, просунул голову в фиакр и закричал:
- Да здравствует Франция!
Он не узнал Евгению. Фиакр продвигался вперед. Забившись в глубь экипажа,
покачиваясь, словно на волнах
разбушевавшегося моря, беглянки молились, по подножке фиакра кто-то ударил
палкой. Мадам Лебретон вздрогнула.
- Не бойтесь,- бесстрастным тоном сказала императрица.
На углу бульвара Капуцинов она грустно опустила голову. Солдаты из
императорской гвардии, с трубками зубах,
присоединились к бунтовщикам и тоже кричали: "Да здравствует Республика!"
Экипаж, миновав Мадлен, въехал в тихий пустынный квартал. Казалось, что все
парижане, мятежники и зеваки,
собрались у Тюильри. Фиакр двигался по бульвару Малешерб к бульвару Османн.
Наконец он остановился перед домом
месье Бессона. Мадам Лебретон, у которой было с собой пятьсот франков (весь
багаж Евгении состоял из двух носовых
платков), расплатилась с возницей и отпустила его.
- Нам нужно на четвертый этаж, - сказала императрица.
Дамы поднялись, позвонили и стали ждать. Никто не открывал. Вероятно,
советник тоже был около дворца.
Евгения и мадам Лебретон, разочарованные, сели на ступеньки. Через четверть
часа императрица поднялась.
- Я не могу больше оставаться здесь. Уйдем!
На улице дамы стали советоваться, в какую сторону двинуться.
- Пойдем этой улицей, - решила императрица.
Они направились к площади Этуаль. Внезапно раздавшийся шум приближающегося
экипажа заставил их обернуться.
Позади них двигался крытый фиакр. Мадам Лебретон остановила его. Евгения назвала
адрес месье де Пьенна, жившего на
улице Ваграм, и дамы устроились на синих подушках.
Прибыв на место, они поднялись к камергеру. Увы! Его тоже не было дома.
- Мы подождем его, - сказала Евгения.
Но прислуга узнала ее. Преградив им дорогу, она закричала:
- Вы хотите подождать месье маркиза? Чтобы его арестовали и расстреляли
вместе с вами? Уходите и скажите спасибо,
что я не выдала вас!
Императрица и мадам Лебретон вышли в полной растерянности.
- А что, если мы отправимся в американскую миссию? - предложила мадам
Лебретон. - Там мы будем в
безопасности. Месье Вашбурн защитит нас...
- Прекрасная мысль, - обрадовалась императрица. - Скорее туда! Но где она
находится?
Они не знали адреса американской миссии. Неожиданная мысль пришла в голову
Евгении:
- Поедем к моему дантисту, доктору Эвансу. Он американец и далек от политики.
Он мой друг, он укроет нас.
Возле площади Этуаль они нашли фиакр, который отвез их на улицу Малахоф, где
жил доктор Эванс. На этот раз
прислуга впустила их в дом.
- Доктора нет дома. Но он скоро вернется. Вы можете пройти в библиотеку и
подождать его там.
Дамы, вздохнув с облегчением, уселись в кресла. Наконец-то им не грозил гнев
толпы.
Около шести часов доктор Эванс, побывавший у дворца, вернулся домой. Слуга
передал ему, что его ждут две дамы, не
открывшие цели своего визита. Удивленный дантист прошел в библиотеку. Вот как он
сам описывает то, что произошло
дальше:
"Я был несказанно удивлен, когда вдруг оказался в обществе императрицы.
- Вам, должно быть, странно видеть меня здесь,- сказала императрица. - Но вам
наверняка известно, что произошло
сегодня.
Затем она в нескольких словах объяснила мне, что вынуждена была бежать из
Тюильри, не тратя время даже на самые
краткие сборы.
- Я приехала к вам, - добавила она, - в надежде на помощь, потому что знаю о
вашей преданности мне и моей семье.
Я доверяю вам. Я понимаю, что услуга, о которой прошу вас, тяжелое испытание
вашему дружескому расположению.
Я заверил императрицу, что буду счастлив помочь ей.
- Как вы видите, - сказала она, - для меня настали страшные дни. Я всеми
оставлена.
Она замолчала. Слезы навернулись ей на глаза. При виде этой женщины, которую
я долгие годы знал как императрицу
Франции, явившейся беглянкой под мою крышу, при мысли о том, что она, еще
недавно окруженная друзьями, свитой,
теперь была всеми забыта, оставлена, что ей пришлось просить помощи у
иностранца, я не мог не испытывать к ней
сочувствия и симпатии.
Я спросил императрицу, есть ли у нее какой-нибудь конкретный план.
Она ответила, что хотела бы, если это возможно, перебраться в Англию. Во
всяком случае она стремилась как можно
быстрее покинуть Париж. Она полагала что, когда откроется ее бегство из Тюильри,
ее станут повсюду искать и что главари
мятежа могут отдать приказ о ее аресте. Она говорила, что боится народного
возмущения, потому что враги империи
распускали о ней ложные слухи и взвалили лично на нее ответственность за войну,
и озлобленная часть населения готова
совершить какой-нибудь акт насилия. Поэтому, по ее мнению, не стоило тратить
времени на обдумывание маршрута и
конечной цели бегства, а следовало немедленно отправиться в путь".
- Нужно ехать, - сказала она, - покинуть Париж и Францию! Они убьют меня,
если найдут, как Марию-Антуанетту!
Евгения де Монтихо, внучка торговца вином, боялась участи австрийской
эрцгерцогини, и все потому, что ее когда-то
полюбил император...
В одиннадцать часов вечера доктор Эванс отправился разузнать, что делается в
районе Порт Майо, откуда он намеревался
выехать из Парижа с Евгенией. Ворота не были заперты, и экипажи беспрепятственно
сновали и в ту и в другую сторону.
Обрадованный, он поспешил домой. В пять часов утра он разбудил императрицу.
- Через полчаса мы трогаемся, Ваше Высочество. Мое ландо ждет.
После легкого завтрака Евгения, мадам Лебретон, доктор Эванс и его коллега,
доктор Кран, которого он попросил о
помощи, сели в экипаж.
Небо было безоблачным. День обещал быть ясным.
- В путь, - сказал дантист.
Евгения улыбнулась ему. Кто знал, не оборвется ли путешествие на площади
Этуаль по милости какого-нибудь не в меру
подозрительного чиновника?
Ландо покатилось по улице Малахоф.
Послушаем доктора Эванса:
"На всем протяжении от моего дома до конца улицы Де ля Гранд-Арме мы видели
дворников за своей обычной работой,
лавочников, открывавших ставни, тележки торговцев овощами, молочниц,
направлявшихся к центру города, царило
оживление, обычное в эти ранние часы, и оно свидетельствовало о том, что
события, происшедшие накануне, не повредили
механизмов, лежащих в основе жизнедеятельности столицы.
Около ворот нам приказали остановиться. Когда к нашему экипажу подошел
начальник караула, я опустил окно справа от
меня и, подавшись вперед, по плечи высунулся из фиакра. Он спросил, куда мы
едем, и я ответил, что направляюсь в
собственном экипаже за город, где намерен провести день со своими друзьями, что
я американец, но давно живу в Париже, и
меня хорошо знают".
Ответ, по всей видимости, удовлетворил главу этого поста. Он отошел, сказав
кучеру:
- Проезжайте!
Ландо покатило по навесному мосту через ров, миновало переднюю лини
...Закладка в соц.сетях
