Жанр: История
Загадочные женщины xix века Истории любви в истории Франции 10.
...меет
с трех раз собрать определенную последовательность фигур, получат право взять
одну карту из голубой колоды. После этого
игрок громко назовет выпавшую ему карту. Дама, у которой точно такая же карта на
руках, должна встать и сказать:
- Жду ваших приказаний!
Когда мадам Ж., объясняя правила игры, доходила до этого места, дамы
заливались румянцем, вскрикивали и томно
вздыхали.
Чтобы убедить принять участие в игре тех, кто еще колебался, мадам Ж.
добавляла:
- Мы живем в лицемерном мире. Эта игра позволит вам хотя бы несколько часов
прожить в полной гармонии с собой. Я
уверена, что многие из вас уже почувствовали влечение друг к другу. Правила игры
и случай соединят вас. Все мы хороши
собой, и вряд ли кто-нибудь останется недоволен. Кроме того, - и она улыбалась,
- напоминаю, что у каждой дамы будет
по четыре карты...
В то время как мадам Ж. раздавала карты, гости, оживленные и взволнованные,
искоса разглядывали друг друга.
Наконец игра начиналась. Как только кому-то из кавалеров удавалось удачно
бросить кости, дамы начинали нервно
ерзать в креслах. Я вытащил трефового валета. И тут же очаровательная блондинка,
шейкой которой я любовался во время
обеда, вскочила и, вытаращив глаза, прокричала:
- Жду ваших приказаний!
Она обогнула стол, подошла ко мне, взяла меня за руку и потянула за собой.
Пока она демонстрировала мне свой бурный темперамент, игра продолжалась.
- Семерка червей! - выкрикнул один из игроков.
- Поднялась хозяйка дома:
- Жду ваших приказаний, капитан!
Через десять минут капитан уже шел на приступ.
- Игра продолжалась пять часов, и мне удалось еще трижды столь же удачно
вытянуть карту, как и в первый раз".
Увы! Сеансы игры во "влюбленного пеликана" закончились весьма комичным
эпизодом.
Как-то вечером произошло курьезное недоразумение. Депутат, любовник хозяйки
дома, провозгласил:
- Туз треф!
Один из мужчин поднялся и сказал:
- Жду ваших приказаний!
Это был адвокат из Версаля, одетый довольно своеобразно.
- Произошла, должно быть, ошибка... - пролепетал депутат.
- Отнюдь! Посмотрите сами!
И адвокат показал свою карту.
- Вы смошенничали!
- Насколько я понимаю, важно лишь то, что я располагаю этой картой, а как она
ко мне попала, не имеет значения.
Таковы правила игры!
Депутат пожал плечами:
- О том, чтобы играть дальше, не может быть и речи, месье!
- Почему? - удивился адвокат. - Вы не жалуете жителей Сенэ-Уаз?
Все рассмеялись. Хозяйка дома, которой было неприятно, что ее возлюбленный
попал в такое дурацкое положение,
решила вмешаться:
- Это жульничество!
- Нет, нет, - раздались голоса тех, кого приводила в восторг мысль о том, что
они увидят, как Власть уступит Закону.
Гости разделились на два лагеря. Поднялся шум, и депутат дал пощечину
адвокату. Но этим дело не кончилось.
Любовника хозяйки поймали и вывели на середину гостиной. В эту минуту в руках
мадам Ж. блеснул пистолет. Она
выстрелила в адвоката и ранила его в правую ногу.
Все закричали, полуодетые дамы бросились к лестнице с воплями: "На помощь!" -
перепуганные соседи вызвали
полицию, и на следующий день весь Париж был в курсе того, какую карточную игру
предпочитают мадам Ж. и ее любовник.
Нужно ли говорить, что скандал был поспешно замят?
Другое приключение эротико-политического плана, произошедшее вскоре после
этого скандала, продемонстрировало
французам, что Республика не такой уж суровый режим, как его расписывали, и что
он имеет все шансы прижиться в этой
стране.
Многие члены нового правительства, несмотря на свой важный вид, черные плащи
и цилиндры, больше думали о
различных приятных пустяках, чем о будущем демократии. Но, к большому огорчению
тех, кто составлял сливки общества,
им не хватало раскованности. Они стыдливо старались наслаждаться жизнью
украдкой, дрожали, всего пугались и не умели
любить без оглядки, в открытую. Они рядили страсть в гнусные грязные лохмотья.
Никто из них не мог достичь той свободы,
которую позволяют себе поистине великие люди. Их предшественники были повесами.
На смену легкомысленному
распутству пришла примитивная похоть.
"В жилеты с массивными цепочками от часов, - пишет Варен, - рядились те, кто
в глубине души оставался глубоко
буржуазным, и, что хуже всего, они были скучны и унылы..."
Из-за этого один министр попал в довольно щекотливое положение.
Месье Ф. был завсегдатаем особых публичных домов, которые устраивали
представления для тех, кто не мог
похвастаться особой прытью. Таких домов было в Париже очень много, как
свидетельствует Ф. Карлие, который был главой
полиции нравов при Префектуре в конце XIX века.
"В одних заведениях, - пишет он, - на такие спектакли нужно было покупать
билеты, как это делается в театре.
Посередине просторной гостиной, стены и потолок которой украшали огромные
зеркала, расстилали черный ковер, на
котором обнаженные женщины предавались самым гнусным и откровенным любовным
играм.
Другие устраивали подобные же спектакли, но таким образом, что сами "актеры"
не догадывались о своем участии в них.
Так, мужчина, оставшийся наедине с женщиной, которую он выбрал, занимающийся с
ней любовью в роскошной, ярко
освещенной комнате, мог и не подозревать, что в соседнем помещении собрались
люди обоих полов и, удобно устроившись в
креслах, наблюдают за ним через отверстия в стене с вделанными в них
увеличительными стеклами.
В пяти или шести домах терпимости устраивались настоящие оргии с участием
содержанок и светских дам. Все эти
Мессалины приезжали поздним вечером, инкогнито, гонимые чувственностью, которую
можно было удовлетворить только в
подобных местах. Одни отдавались любому посетителю, на один-два часа превращаясь
в профессиональных проституток,
другие, которым необходимо было соперничество, затевали групповые игрища.
Все эти забавы были запрещены правилами, поэтому их всячески старались
скрыть. Немалые деньги, которые платили
любители острых ощущений, заставляли содержательниц публичных домов забывать о
наказании, грозившем им в том
случае, если о подобных проказах стало бы известно полиции.
Скандальные истории происходили довольно часто. Некий богатый коммерсант
регулярно приходил в один из таких
домов, чтобы, оставаясь незамеченным, наблюдать за любовными оргиями. Однажды,
узнав в участнике такой содомии
своего зятя, он потерял сознание. Его отвезли домой, и на другой день он умер,
так и не придя в себя от апоплексического
удара.
Один высокопоставленный чиновник из иностранного дипломатического корпуса
скомпрометировал себя участием в
спектакле, который был устроен тайком от него, где он на глазах у многочисленной
публики, прятавшейся в соседней
комнате, играл главную роль.
Инкогнито многих светских дам было раскрыто, и их имена становились
достоянием гласности.
Одна дама была узнана собственным мужем, который явился в дом терпимости
отнюдь не для того, чтобы искать там
свою супругу..."
Приключение, произошедшее с месье Ф., было еще более забавным.
Как-то вечером он находился в публичном доме на улице де Курсель и созерцал
через отверстие в стене темпераментную
пару. "Вдруг, - пишет Жюль Варен, - зрелище приняло восточный колорит.
Проститутка, ознакомившаяся с учением
индусов, увлекла своего клиента на ковер, чтобы посвятить его в таинство
"раскрытия лотоса".
Заинтригованный министр приник к отверстию. Он даже встал на цыпочки, чтобы
лучше видеть все подробности. Но все
его старания были напрасны. Парочка находилась слишком близко к стене, и, как он
ни выгибал шею, она не попадала в поле
его зрения. Тогда он ощупью - так как в небольшой комнатке, где он находился,
было совершенно темно - нашел стул,
залез на него и припал к окошку, покрытому особой амальгамой, позволявшей,
оставаясь невидимым, наблюдать за всем, что
происходило в соседнем помещении. На этот раз он добился своего. То, что он
увидел, повергло его в глубокое изумление.
Он и не предполагал, что можно исполнять подобные акробатические трюки. Желая
рассмотреть все подробности, он
спустился на пол, пододвинул к стене стол, взгромоздил на него стул и забрался
на эту шаткую конструкцию.
Подстегиваемый любопытством, он прилип к стеклу. Увы! Резкое движение привело к
самым печальным последствиям.
Неожиданно министр, потеряв равновесие, пробил головой окошко. Любители
"раскрывшегося лотоса" были несказанно
изумлены, когда рядом с ними приземлился господин с очень знакомым лицом.
- Да это же месье Ф.! - воскликнул клиент. - Как вы здесь оказались?
Министр поднялся, пригладил бороду и, направляясь к дверям, промямлил:
- Извините, пожалуйста, я попал сюда совершенно случайно! Клиент, не смущаясь
своим первобытным костюмом,
возвысил голос:
- Вы омерзительны, месье! Завтра о вашем недостойном поведении узнает вся
Франция!
И действительно, на другой день, благодаря прыти оппозиционных газет, вся
Франция узнала о том, что месье Ф, министр
и реваншист, пристально вглядывался не только в голубую линию Вогезов...
БЫЛА ЛИ ВИНОВАТА ЛЕОНИ ЛЕОН В ДРАМЕ, ПРОИЗОШЕДШЕЙ В ЖАРДИ?
Женщина и револьвер несовместимы. Как только женщина появляется в доме,
револьвер тут же стреляет.
Мак Галле
В июле 1878 года Гамбетта, сбежав из Парижа, снял в Жарди, на территории
общины Виль-д'Аврей, в поместье, где жил
когда-то Бальзак, домик садовника и поселился в нем.
27-го Леони Леон приехала к нему. Они намеревались жить вместе открыто, ни от
кого не прячась. Целый день они
бродили по лесам и проводили время, не стесняясь сельских сторожей, в
упражнениях, относящихся скорее к курсу КамаСутры,
чем к руководству по собиранию ягод.
Вечером Леони решила вернуться в Париж. Гамбетта вызвался проводить ее на
вокзал.
- А ты не боишься сплетен? - спросила его Леони.
- Я все предусмотрел. Смотри.
И он водрузил на нос темные очки.
- Так никто меня не узнает.
Когда поезд тронулся, Гамбетта, уверенный в том, что он остался не узнанным,
извлек огромный носовой платок и долго
махал ему вслед. Через два часа все жители Виль-д'Аврей судачили о том, что
"месье Гамбетта решил открыто
сожительствовать со своей содержанкой" и что именно их деревне "волею слепого
провидения выпал жребий стать
свидетельницей этой гнусности".
Дамы-патронессы пришли в ужас и, боясь, что подобный пример повредит умы
молоденьких девушек, решили держать
своих воспитанниц взаперти, чтобы они, не дай Бог, не встретили "ее".
Гамбетта, и не подозревая, какой переполох он вызвал в округе, весело гудел в
своем маленьком домике, как шмель.
На другой день утром он отправил Леони письмо:
"Дорогая, ты приехала, и все вокруг меня вспыхнуло: мой домик светится и
благоухает твоими духами. Мое сердце
радостно трепещет при воспоминании о вчерашнем дне, утром я помчался в лес,
чтобы снова пройти по тем местам, где мы с
тобой гуляли, я мечтаю о том, как завтра снова встречу тебя и введу под крышу
моей хижины, и ликую, как ребенок.
Целую тебя со всей силой моей любви, целую, целую... До завтра".
Леони обосновалась в Жарди, и парочка погрузилась в безоблачное счастье.
По утрам Гамбетта упражнялся в стрельбе из пистолета, а Леони читала. После
полудня они отправлялись на прогулку в
открытом экипаже. Беспощадный трибун то и дело, останавливал лошадей, бежал в
поля и, неуклюже присев, собирал маки.
Иногда они ездили на озеро ловить рыбу. Как-то раз жителей Виль-д'Аврей
позабавила одна сцена. Гамбетта был в лодке
с Леони. Он потянулся к удочке, пристроенной на самом краю лодки, поскользнулся
и упал в воду. Леони пришлось при
помощи весла спасать его.
Когда они были в безопасности, на берегу, рыбаки имели возможность наблюдать
трогательную сцену. Леони раздела
Гамбетту - оставив на нем лишь длинные кальсоны - и старательно, словно опытная
прачка, выжала его намокшую
бороду...
В конце концов, видя нежность, заботливость Леони, Гамбетта решил жениться на
ней. В 1879 году, на вершине своей
политической карьеры, он сделал ей предложение.
Леони, которая когда-то мечтала о браке, отказала ему.
Почему?
Эмиль Пиллиа пишет:
"Какие соображения заставили ее отказаться от того, о чем она прежде молила
Гамбетту? Сама Леони так и не объяснила
своего поступка.
Тем не менее в письмах, которые она писала в старости, полных сожалений и
угрызений совести, можно вычленить
некоторые мотивы такого поведения.
Прежде всего - гордыня, обида женщины, которая, несмотря на всю свою любовь,
ничего не забыла...
Затем - уверенность в том, что только ей принадлежит сердце и жизнь Гамбетты.
Если раньше она стремилась выйти за
него замуж, чтобы крепче привязать к себе, то теперь ей нечего было опасаться,
она не сомневалась в его преданности.
Кроме того, женитьба могла разрушить идиллию, так как, несомненно, ей
сопутствовал бы скандал. Разве могли бы
удержаться враги Гамбетты и не воспользоваться этим поводом для того, чтобы
начать против него кампанию, припомнить
все его прошлое, обрушить на него поток клеветы?"
Гамбетта, получив отказ, впал в отчаяние. На протяжении трех лет он умолял
Леони стать его женой. Из каждой поездки
по провинциям или за границу он отправлял ей длинные письма, в которых снова и
снова просил ее выйти за него замуж.
12 августа 1879 года он писал:
"Мы любим друг друга... Скажи только "да"..."
10 ноября:
"Я не успокоюсь, пока моя мечта не осуществится. Подумай еще раз, любимая. Я
жду, когда ты придешь, сияя от радости,
и скажешь "Да, я согласна". Мы будем счастливы..."
27 января 1880 года:
"Я чувствую, что наши судьбы переплетены так тесно, что уже не за горами тот
день, когда ты произнесешь то
единственное решительное слово... Моя жизнь в твоих ладошках..."
13 февраля 1881 года:
"Что же касается высшего залога моей любви, то он в твоих руках: скажи только
одно слово, и мы шагнем на
обетованную землю. Ты слышишь - обетованную..."
В марте Леони посоветовала ему жениться на какой-нибудь богатой наследнице,
чтобы упрочить карьеру. В ответ на это
он писал:
"Нет, пусть лучше моя рука отсохнет. Можешь не сомневаться: она принадлежит
лишь тебе. Когда ты, наконец,
решишься?"
6 апреля 1892 года:
"Ты забываешь, что есть человек, готовый принять тебя в свои объятия, дать
тебе свое имя... Я живу лишь тобой, лишь в
тебе, лишь для тебя. Я хочу владеть тобой, отныне и навсегда".
Позже, вспоминая о том периоде жизни, Леони Леон писала: "Я все время вижу
перед собой бедного Гамбетту - он
стоит на коленях, в слезах, в сотый раз умоляя меня выйти за него замуж. А я,
одержимая гордыней и страхом перед
кампанией, которая могла бы подняться против него в газетах, снова и снова
отказываю, откладываю решение. День свадьбы
так и не наступил".
В июле одно событие заставило Леони изменить свое отношение к предложению
Гамбетты: у него умерла мать. Видя
горе своего возлюбленного, Леони пожалела его. Как-то вечером она пришла к нему
и сказала, что согласна стать его женой.
Гамбетта, плача, обнял ее. И, поскольку он не мог упустить случая произнести
красивую фразу, воскликнул:
- Любимая, у меня кружится голова, ибо я на вершине блаженства!
Из соображений приличия церемония была назначена на конец года. Гамбетта был
счастлив. Он занялся
приготовлениями, обустраивал Жарди, отдал распоряжение построить конюшни и
мечтал о будущем блаженстве.
19 ноября он писал:
"Любимая, как, мне не терпится покончить с этой неустроенностью. Меня утешает
мысль о том, что уже не за горами то
время, когда мы будем вместе.
Целую тебя и бесконечно люблю".
Увы! Судьба распорядилась иначе, и Гамбетта так и не ступил на "обетованную
землю".
27 ноября 1882 года, около десяти часов утра, депутат проводил до ворот
генерала Тума, который приезжал к нему с
визитом. Стояла сухая, холодная погода, и Гамбетта хотел было немного
прогуляться по саду, но передумал, вернулся в дом
и прошел в свою комнату. В доме еще спали.
Без четверти одиннадцать раздался выстрел.
Четверо слуг - Поль Виолет, лакей, Луи Роблен, кучер. Франки, садовник, и
Зидони, кухарка, - всполошились.
Гамбетта после неудачной дуэли с месье де Фурту почти каждый день упражнялся
в стрельбе из пистолета. Но для этого
он всегда уходил в сад. Выстрел же прогремел в доме.
- Господи, что это? - воскликнула Зидони. - Уж не случилось ли несчастья?
Все бросились к комнате Гамбетты. Дверь была открыта. Они вошли и увидели,
что их хозяин "удивленно смотрит на
свою правую руку, по которой текла кровь".
Леони Леон, плача, стояла рядом со своим возлюбленным, который пытался
успокоить ее. Мертвенная бледность залила
ее лицо, она дрожала.
- Не бойся, дорогая, это пустячная рана.
Револьвер лежал на полу. Поль хотел поднять его.
- Не прикасайтесь к нему! - закричал раненый. Леони повернулась к кучеру:
- Луи, езжайте за доктором, а вы, Зидони, принесите теплой соленой воды.
Она усадила Гамбетту, из раны которого хлестала кровь.
- Ты уверен, что пуля задела только руку?
- Да, да, только руку.
Он посмотрел на Поля и Франки, потерявших от испуга дар речи:
- Сам не знаю, как это произошло. Я взял револьвер, там оставалась одна пуля,
я совсем забыл об этом...
Он кивнул на свою ладонь.
- Пуля вошла сюда. Ее легко извлечь.
Вошла Зидони с тазиком теплой воды. Она помогла Гамбетте снять пиджак и
завернула рукав рубашки.
В пяти сантиметрах выше запястья темнело кровавое пятно.
- Смотри, - сказала Леони, - пуля вышла здесь.
Гамбетта опустил руку в воду, а Поль стал внимательно изучать стены комнаты.
- Вот она! - воскликнул Поль. Пуля вошла в стену рядом с портретом Мирабо.
Поль выковырял пулю ножом и отдал
Леони, которая со слезами на глазах стала рассматривать ее.
- Она могла убить тебя! - прошептала Леони.
Гамбетта притянул ее к себе больной рукой.
- Не думай об этом...
В четверть двенадцатого прибыли доктор Жиль и доктор Герда, которые
остановили кровотечение и перевязали руку. В
час из Парижа приехал хирург Ланелонг. Пощупав запястье, он покачал головой:
- Вам повезло, - сказал он. - Пуля вошла почти в середину ладони и не задела
мускулы.
Он зафиксировал руку, привязав ее к дощечке, и предписал постельный режим и
полный покой.
- Хорошо, что в доме не жарко... Покажите-ка ваш язык... О-ля-ля! Как и все
политические деятели, вы любите плотно
поесть... Придется посадить вас на диету.
- А когда рука заживет? - спросила Леони.
- Ну, возможно, через неделю.
- Через три дня должна состояться наша свадьба, - сказал Гамбетта. - Что ж,
мы немного отложим церемонию, только
и всего.
Он пошевелил безымянным пальцем левой руки и улыбнулся:
- Главное, что этот палец цел и невредим.
Потом он лег. Когда хирург уехал, Гамбетта позвал Леони.
- Дорогая, я хочу продиктовать тебе несколько строк, отправь их в редакцию
"Ля Репюблик Франсез" для завтрашнего
номера. Пиши: "Вчера утром месье Гамбетта случайно ранил себя выстрелом из
пистолета. Пуля попала в руку. Рана не
представляет никакой опасности для его жизни".
И он добавил:
- Таким образом я не дам моим политическим противникам возможности
разукрасить событие тенденциозными
комментариями.
Но, вопреки оптимизму Гамбетты, уже на следующий день весь Виль-д'Аврей гудел
слухами.
Рассказывали, что в Жарди произошла душераздирающая сцена и что Зидони сама
слышала, поднимаясь по лестнице,
крик: "Боже, я его убила!" Одни утверждали, что Леони выстрелила в Гамбетту в
припадке ревности, другие считали, что это
дело рук ее соперницы, третьи намекали на то, что преступление было совершено по
приказанию масонов английской
Палаты лордов, наконец, четвертые говорили, что покушение - дело рук бывшей
любовницы Гамбетты, дочери какого-то
изобретателя. Короче говоря, народ, падкий на драмы, отказывался верить в
несчастный случай.
Вечером деревенский мясник высказал свое мнение:
- Я думаю, - сказал он, - что мадемуазель Леон в припадке безумия решила
покончить жизнь самоубийством и что
месье Гамбетта ранил себя, пытаясь отнять у нее оружие.
Эта гипотеза попала на страницы газет.
1 декабря Энри де Рошфор писал в "Л'Антранзи-жан": "Во всем происшедшем есть
что-то фатальное, но рок - злейший
враг Республики - всегда лукав. Говорят, что трибун стал жертвой мести, имевшей
под собой интимную основу..."
2-го издатель "Ля Лантерн" позволил себе пуститься в детали: "Разлад между
мадам Л. и месье Гамбеттой начался уже
давно. Но в последние несколько месяцев сцены, которые им провоцировались,
протекали особенно бурно. В прошедшее
воскресенье мадам Л. была в Виль-д'Аврей. Произошло объяснение, мадам Л. кипела
негодованием и, придя в состояние
крайнего возбуждения, схватила со стола пистолет. "Осторожнее! - воскликнул
Гамбетта. - Он заряжен!" Он протянул
руку, чтобы выхватить у нее оружие, и в ту же секунду прогремел выстрел..."
На другой день Рошфор уточнял: "Мы предполагаем, что причиной этой едены было
решение Гамбетты вступить в брак".
Каково было Леони читать эти строки!
И сколько еще подобных строк ей предстояло прочесть!
Иная версия драмы возникла в кругу реваншистов, которые продолжали считать
Леони агентом Бисмарка.
Эта версия была подхвачена некоторыми историками, и против нее отчаянно
сражались поклонники Леони Леон.
Позволим себе изложить ее так, как это сделал Леон Доде в книге "Драма в Жарди".
По мнению писателя, тщательно опросившего всех домашних Гамбетты, утром 27
ноября сразу же после ухода генерала
Тума почтальон принес знаменитому трибуну какое-то письмо. Предоставим слово
Леону Доде:
"Это был желтый конверт, надлежащим образом запечатанный. На нем были
наклеены марки центрального отделения
парижской Биржи. Гамбетта расписался в получении письма. Почерк, которым был
написан адрес, судя по всему, был ему не
знаком. Он отправился в гостиную, где Поль накрывал на стол, и вскрыл конверт. В
нем оказалось четыре какие-то бумажки
и фотография. Бумажки оказались расписками в получении денег - сумма была одна и
та же во всех случаях: четыре тысячи
франков - и всюду значилось имя графа Генкеля и стояла подпись Леони Леон. Кроме
того, был приложен список генералов
и точные данные о каждом из них, написанный размашистым почерком, так хорошо
знакомым Гамбетте. На обороте
фотографии Леони была почтительно-униженная дарственная надпись Пайве.
Сначала он ничего не понял. Он крутил бумажки в руках, заглядывал в пустой
конверт в поисках объяснения всему этому.
Печать на конверте принадлежала Генкелю. По всей видимости, его же рукой был
написан адрес. Что все это могло
означать? На фотографии стояла дата: ноябрь 1874 года. Но Гамбетта только в 1875
году представил свою возлюбленную
Пайве. Вероятно, это какая-то ошибка. Он еще раз прочитал надпись: "Мадам
графине Генкель, благодетельнице и
волшебнице, от обязанной ей всем Л. Л.".
"Ну и ну, - подумал Гамбетта, - впрочем, стоит ли ломать себе голову над этой
чепухой. Все это происки тех двух
гадюк, которые хотят накануне свадьбы поссорить нас. Но этот список... Как он к
ним попал и для кого он составлен?"
Подняв голову, он увидел свое отражение в зеркале и испугался: на него
смотрел бледный измученный человек с
искаженными чертами лица. На лбу, под глазами на щеках проступили черные пятна.
У него закружилась голова. Он все
понял, и напрасны были все его усилия отогнать от себя страшную догадку. Он был
один. Поль закончил приготовления к
завтраку и вышел. Пот тек по его лицу. Он с трудом поднялся. Ноги его налились
свинцовой тяжестью. Все выглядело иначе,
не так, как обычно - вестибюль, лестница... Он постучался в дверь спальни своей
невесты.
- Войдите!
Взглянув на его опрокинутое лицо, на бумаги, которые он сжимал в руках, она
сразу же все поняла. Ему сообщили! Он
знает! Ей оставалось только признаться во всем. Весь стыд и ужас подобного
признания человеку, бесконечно любившему
ее, свалились на нее, как кошмарный сон.
- Не могла ли ты мне объяснить...
Он говорил с трудом, язык прилипал к небу.
- Откуда... почему... эти люди... ведь это твой почерк... говори же, Господи,
не молчи!
Она бросилась перед ним на колени.
- Прости меня! Я была совершенно нищей! У меня был племянник на руках, сын
моей сестры, которую соблазнили и
бросили, как меня!
Он оперся на туалетный столик, который рухнул под его тяжестью. Из
отлетевшего в сторону ящика выпал револьвер и
покатился по полу. Леони схватила его... Ей оставалось только навсегда
проститься со своим возлюбленным, которого она
предала. Она быстрым жестом направила дуло себе в грудь, но Гамбетта успел
отвести ее руку. Раздался выстрел, и тонкий
ручеек крови потек по полу...
- Боже! Что я наделала! Ты ранен!
Наивный толстяк, плача, бормотал:
- Ничего, ничего, не будем больше говорить об этом... никогда... это
ничего...
Когда прибежали напуганные выстрелом слуги, Леони уже успела припрятать
бумаги и фотографию, присланные
Генкелем".
Какова же судьба этих улик?
Леон Доде считает, что вечером, когда Гамбетта уснул, Леони сожгла их в
камине.
Писатель предполагает, что Генкель, который был взбешен от того, что Леони
ускользнула из его рук, и был виновником
драмы, произошедшей в Жарди.
Эта версия была отвергнута многими исследователями. Но все же большинство
полагает, что Леони Леон замешана в
этой истории. Кое-кто впрямую обвиняет ее.
Так, Энри де Рошфор - который утверждает, что располагает сведениями,
полученными от близкого друга Гамбетты, -
настаивает, что виною всему была ревность.
27 ноября Леони Леон застала своего любовника с мадам де Бомон -
родственницей Мак-Магона - в постели... "В гневе
она схватила револьвер, который лежал на столе, намереваясь убить соперницу, но
благородный Гамбетта заслонил собой
молодую женщину, и пуля попала ему в руку..."
Эта история кажется, скажем прямо, маловероятной. Гамбетта, конечно, был
растяпой, но все-таки вряд ли он стал бы
принимать в Жарди мадам Бомон, да еще когда там находилась Леони.
Кстати, у мадам Бомон был загородный домик в Бельвю, по соседству с Вильд'Аврей,
где они могли встречаться, никого
не опасаясь.
И, наконец, последняя версия случившегося настолько простая, что в нее трудно
не поверить. Ее излагает П.
Закладка в соц.сетях
