Жанр: История
Загадочные женщины xix века Истории любви в истории Франции 10.
...сти
несколько красивых фраз, сопровождаемых энергичным движением подбородка.
- Пусть император отмоет пятно позора, оставленное событиями 2 декабря, в
водах Рейна! Республика сумеет
воспользоваться его победой!
На деле Республика воспользовалась поражением императора. 4 сентября в Палате
было провозглашено низвержение
Наполеона III и его династии, и Гамбетта получил портфель министра внутренних
дел. В то же время в рядах республиканцев
произошел раскол по важнейшему вопросу: следует ли продолжать войну. Жюль Симон,
Жюль Фавр, Эрнест Пикар, считая,
что после поражения под Седаном сопротивление бессмысленно и даже преступно,
требовали немедленных переговоров с
Бисмарком. Гамбетта выступал за продолжение войны. 7 октября он и его друг
Спюлле взлетели на аэростате "Арман Барбе"
с Монмартра, с площади Сен-Пьер.
Гонимый юго-восточным ветром, аэростат пролетел над Сен-Дени, в семистах
метрах над прусскими постами, откуда
раздались выстрелы, и вскоре опустился неподалеку от Мондидье. Вечером они были
в Амьене, произведя фурор своим
появлением.
Через несколько дней Гамбетта прибыл в Тур, где организовал новое
правительство, в котором занял место военного
министра. Но вскоре к Туру подошли прусские войска, и правительство
эвакуировалось в Бордо. Там Гамбетту ждал
сюрприз: к нему присоединилась Мари Мерсманс, от которой он уже несколько
месяцев не получал известий. На какое-то
время тот, кого почитатели звали "Диктатор", забыл о сопротивлении, о Пруссии, о
Бисмарке и проводил час за часом,
упиваясь восхитительным телом прекрасной фламандки. Близкие друзья, которым
Гамбетта поверял свои интимные секреты,
рассказывали позже, что он посвятил несколько ночей тому, чтобы испробовать с
Мари смелые позы, которые он видел на
литографиях Девериа. Несмотря на гибкость мадемуазель Мерсманс, ему не удалось
воспроизвести "сад любви",
"грубоватый трюк, суть которого состоит в том, что любовница превращается как бы
в ручную тележку..." (далее идет
описание, которое я не решаюсь здесь привести).
Эти же конфиденты сообщают, что Гамбетта всегда носил в своем портфеле между
визитными карточками несколько
рыжих волосков, добытых в укромной части тела мадемуазель Мерсманс...
Эту реликвию Гамбетта свято хранил как свидетельство своего немонашеского
образа жизни.
После капитуляции Парижа Гамбетта, которого присутствие мадемуазель Мерсманс
делало все более воинственным,
высокомерно заявил, что будет продолжать военные действия. Месье Тьер ответил
речью, в которой назвал громогласного
министра "разбушевавшимся безумцем".
Задетый и разочарованный, Гамбетта в сопровождении Мари уехал в СенСебастьян,
где снял на три месяца небольшой
домик.
Однажды "великого республиканца" захотела видеть Дама.
Это была Леони Леон, прибывшая из Парижа с простодушной надеждой соблазнить,
наконец, Леона Гамбетту.
Тетушка министра, которая вела дом, ответила, что "великий республиканец"
очень устал и никого не принимает, и
захлопнула дверь перед ее носом.
Леони Леон, в слезах, села в парижский поезд.
После трехмесячного отдыха, посвященного прогулам по берегу моря с Мари,
Гамбетта, посвежевший и бодрый,
вернулся во Францию, чтобы участвовать в выборах. Был июнь 1870 года. Грязный, с
всклокоченной бородой, в костюме,
усыпанном крошками хлеба, с пятнами соуса на жилете, он мотался по Франции и не
щадил голоса. В итоге он прошел по
трем департаментам: Сены, Вара и Буш-де-Роны. Он выбрал департамент Сены.
Через несколько дней он появился в Национальном собрании. Его ждало большое
разочарование: месье Тьер,
заручившись поддержкой большинства депутатов, дал ему понять в завуалированной
форме, что его речи действуют на всех
усыпляюще. Разгневанный Гамбетта сел в поезд и отправился поражать воображение
провинциалов. Где только он ни
побывал! Маловосприимчивый к красотам природы, он в апреле 1872 года попытался
потревожить спокойствие долины
Луары демократическими выкриками и россказнями.
Мари Мерсманс не могла сопровождать его и очень горевала по этому поводу.
Прощаясь с ним, она устроила настоящую
сцену, плакала, обвиняла Львенка в том, что он организовал поездку с
единственной целью повеселиться вдали от Парижа.
Гамбетта лишь пожал плечами, но, прибыв в Анжер, написал Мари письмо, в
котором пытался ее успокоить:
"Анжер, 7 апреля 1872 года, воскресенье.
Моя дорогая королева, я благополучно добрался до места, чувствую себя хорошо,
хотя и брюзжу по поводу твоего
несносного характера и наступивших для меня тяжелых времен.
Сегодня вечером я иду на грандиозный банкет, можешь себе представить, в каком
виде я буду после него. Но надеюсь,
что он принесет мне хотя бы моральное удовлетворение.
А как ты? Успокоилась? Фи, как не стыдно, а я-то старался сделать все
возможное, чтобы разлука не казалась такой
тяжелой!
Надеюсь, что в следующем письме ты порадуешь меня тем, что твои слезы
высохли, что у тебя все в порядке и что ты
терпеливо ждешь своего Львенка.
Что до меня, то я по-прежнему обожаю мою королеву и целую ее ножки. Львенок".
Несмотря на это письмо, страх терзал Мари. Она ответила запиской, полной
ревнивых упреков.
Гамбетта сразу же отослал ей нежное и шутливое письмо:
"Анжер, апрель 1872 года.
Моя милая, только что я получил твою записку. Я бесконечно благодарен тебе за
то, что ты так быстро подала о себе
весточку. Но, честно говоря, я удивлен твоими подозрениями. Я дам десять очков
вперед самым знаменитым трубадурам в
том, что касается верности прекрасной даме, и тебе это хорошо известно. Женщинам
почему-то хочется верить в то, что им
могут изменить, вероятно, им доставляет удовольствие выслушивать поток
протестов. Что ж, я готов.
Я люблю тебя, и те отлучки, к которым меня вынуждают мои интересы, лишь
укрепляют мои чувства. Какой прекрасной
будет наша встреча!
Пока я не чувствую усталости. Меня очень хорошо приняли, и мои дела идут
отлично. Скоро я уеду в Ле-Ман, а оттуда
двинусь в Нант, где не собираюсь надолго задерживаться. Пиши мне в Брест, до
востребования. Не знаю, остановлюсь ли я в
гостинице или у друзей. В любом случае я сразу же напишу тебе.
Будь умницей, спи спокойно и не волнуйся.
Целую твои глазки,
Леон".
Запечатав конверт, Гамбетта позвонил и попросил служащего гостиницы отнести
письмо на почту. После чего, в самом
веселом расположении духа, насвистывая, он отправился к некой мадам Б.,
очаровательной брюнетке, в которую был
влюблен вот уже три дня...
В середине апреля неугомонный Гамбетта вернулся в Париж и сразу же отправился
к своей возлюбленной. "Он был
счастлив и горд тем, - пишет Альбер Видаль, - что сумел в западных провинциях,
поросших чертополохом шуанства,
заронить семена новых идей".
Но Мари сомневалась, что он расходовал республиканское семя лишь на
идеологические посевы. Поэтому она встретила
его истерикой. Она рыдала, топала ногами, осыпала его упреками, которые из-за ее
фламандского акцента звучали
душераздирающе.
Гамбетта, потеряв самообладание, собрал свои вещи, взял свой цилиндр,
гусятницу, привезенную из Тура, и ушел,
хлопнув дверью.
Мари выскочила за ним на лестницу:
- Ты ведешь себя не как настоящий республиканец! - кричала она.
Гамбетта молча спускался по лестнице. Но эта фраза задела его чистую душу.
Через десять минут, сидя в фиакре, который
вез его домой, он задавался вопросом почему внимание к какой-нибудь лавочнице из
Бекон'ле-Грани может заставить
усомниться в его верности принципам...
22 апреля Национальное собрание возобновило работу в Версале. Гамбетта,
страдавший от того, что на протяжении
недели не произнес ни одной речи, явился на заседание, изнемогая под грузом
рвущихся наружу слов.
При первой же возможности он влетел на трибуну и целый час надрывался,
жестикулировал, гремел, обличал правых,
оскорблял левых, нападал на центр, сводил с ума аудиторию и, наконец, оглушенный
собственной речью, выдохшийся, осел,
как Гвиньоль, брошенный на полку после окончания спектакля.
Мари Мерсманс продолжала дуться, и поэтому не приехала в Версаль. Зато
упрямая Леони Леон была на месте. Она
аплодировала оратору и после заседания подошла поздравить его с удачной речью.
На этот раз Гамбетта был с ней любезен. Он пригляделся к ней и нашел, что она
хороша собой. Он смотрел в ее глаза, в то
время как она передавала свои впечатления от его речи, и вдруг подумал, что,
должно быть, ни один человек в мире не
восхищался им так, как эта женщина.
Его охватил трепет.
На следующий день он снова увидел ее после заседания Собрания, и они
поболтали, как хорошие друзья. Так
продолжалось четыре дня подряд. Наконец, 27-го Леони предложила Гамбетте вместе
ехать в Париж. Он согласился.
- Куда прикажете?
- Я живу на улице Бонапарта.
В экипаже он осмелел. Она, замирая от радости, возносила молитвы святому
Леону, их общему покровителю, чтобы
Гамбетта осмелился проявить по отношению к ней неуважение. Святой отнесся к ее
просьбе с пониманием. В Вирофлайе
Гамбетта обнял молодую женщину. В Шавиле он запустил руку ей за корсаж. На мосту
Севр они были уже на "ты".
На улице Бонапарта Леони взяла депутата за руку и повела за собой на
четвертый этаж.
Через четверть часа она была вознаграждена за свое четырехлетнее терпение, и
получила возможность доказать Гамбетте,
что она ничем не уступает самым искушенным фламандкам.
На несколько дней крохотная спальня в квартирке на улице Бонапарта
превратилась в арену подвигов, достойных
античных героев. Но "бородатый лев" еще не был влюблен. Он воспринимал все
происходящее как приятное приключение,
не больше. Его сердце еще принадлежало Мари Мерсманс.
Вот что пишет по этому поводу Эмиль Пиллиа:
"Сначала Гамбетта поддерживал эту связь, так как ему доставляло физическое
удовольствие обладание молодой
хорошенькой женщиной.
В нем бурлила южная кровь, и, судя по дошедшим до нас отзывам женщин, он был
пылким любовником.
Леони Леон, креолка, тоже была наделена бурным темпераментом, и именно
чувственность стала стержнем их
отношений, хотя сама Леони настаивала на том, что их связь была чисто духовной,
интеллектуальной".
Пока Леони Леон мечтала о том, чтобы поселиться вместе с Гамбеттой,
знаменитый оратор помирился с Мари Мерсманс.
Весну и лето 1872 года Гамбетта провел, разрываясь между двумя женщинами,
перебегая с улицы Бонапарта на улицу
Рокепин, поочередно опаляя любовниц жаром своих чувств.
В сентябре он опять уехал в турне по провинциям. Из Сент-Этьена он писал
Мари:
"Моя милая, вот уже три дня, как мы расстались, а я еще не получил от тебя ни
строчки. Где ты? Что поделываешь?
Приехала ли ты уже в Бад? Мне не терпится узнать хоть что-нибудь о тебе. У меня
все в порядке и, несмотря на усталость от
бесконечных приемов и банкетов, доволен всем происходящим.
Постараюсь вернуться как можно быстрее, не скучай. Твой верный любящий
Львенок".
Однако, вернувшись, он сразу же навестил Леони.
Она догадывалась, что Гамбетта не порвал еще с Мари, поэтому делала все
возможное, чтобы привязать его к себе
окончательно. Если верить конфидентам оратора, однажды вечером она решилась на
проказы, которые даже умудренным
авторам Кама Сутры показались бы слишком смелыми.
Толстяк Гамбетта был покорен.
Через несколько дней он расстался с Мари. - Леони победила.
Отныне сердце Гамбетты принадлежало лишь мадемуазель Леон и Республике.
На протяжении десяти лет он делил свое время между постелью одной и Палатой
другой...
Любовь Леони, несмотря на всю глубину чувства, была трезвой.
Преклоняясь перед Гамбеттой, она, тем не менее, замечала крошки хлеба,
застрявшие в его бороде, и складки на жилете...
Увы! Все это видела не она одна. В Париже сатирические, газетенки ежедневно
высмеивали неряшливость депутата от
департамента Сены, а издатели "Грелок даже как-то опубликовали подборку
"практических советов". Приведем лишь
небольшой отрывок из них:
"Пятна на жилете.
Если у вас длинная борода, то может случиться, что капли напитка или же соуса
потекут по ней с усов и оставят на жилете
выразительные пятна.
Как избежать этой неприятности? Очень просто: не надо надевать жилета".
Леони была задета этим сочинением. С момента первой встречи с Гамбеттой она
старалась быть сдержанной и
деликатной, но тут она решила во что бы то ни стало приучить оратора к чистоте и
хорошим манерам.
Это было трудной задачей. Вот как описывает Гамбетту Морис Талмейр: "В белом
галстуке, с огромной "камелией в
петлице, он толкал всех своим толстым животом, не вынимал рук из карманов,
раскачивался на обросших жиром ногах. В
разговоре он так энергично выпаливал: "Нет!" - что все его тело приходило в
движение. От этого человека, напоминавшего
своей внешностью мясника, собирающегося жениться, исходила реальная сила и
властность. Его кулаки, заключавшие в себе
простодушие великих галлов, его воля, превосходившая обычные человеческие
возможности, его вульгарность, сменявшаяся
время от времени вкрадчивой вежливостью, - все в нем как-то странно пьянило и
завораживало сначала, но впоследствии
пугало".
Леони принялась за дело. Хитростью, исподволь, тактично, она давала понять
Гамбетте, что в парижских салонах следует
держаться иначе, чем в лавочке его родителей.
Она научила его ухаживать за ногтями, сморкаться, держаться за столом, мыть
ноги (ярые республиканцы считали, что
ванна относится к буржуазным излишествам быта, находили привычку мыться смешной
и антидемократичной), одеваться, не
носить грязного белья, сидеть в кресле, не разваливаясь, очищать персики и
относиться к собеседникам не как к круглым
идиотам, достойным самого дурного обращения.
Короче, она сделала из него более-менее благовоспитанного человека. Публика,
журналисты, члены Собрания, друзья
были изумлены. Послушаем Людовика Галеви:
"Вчера я встретил совершенно преобразившегося Гамбетту. Он был в галстуке,
хорошо одет, почти не запускал руки в
свой парик и держался скромно. Два или три раза, правда, он, забывшись, уже
собирался было развалиться на канапе, но тут
же принимал пристойную позу и не изменял вертикальному положению..."
Воспитание Гамбетты заняло много времени. Особенно трудно было бороться с его
манерой неряшливо заглатывать еду.
Но и в этой области произошел некоторый прогресс, по крайней мере, он стал
стыдиться своей привычки расправляться с
блюдами. Опасаясь ласковых упреков Леони, Гамбетта всякий раз, прежде чем
позвонить в квартиру на улице Бонапарта,
стряхивал с бороды кусочки сыра, крошки и вытирал следы бешамеля...
Понемногу Гамбетта все больше влюблялся в эту женщину, пытавшуюся сделать из
него джентльмена Он обо всем
советовался с ней и посылал ей из своего кабинета в Собрании страстные письма.
"9 марта 1873 года, воскресенье
Любимая, ты настоящая волшебница, и ничто не может сравниться с твоим
драгоценным вниманием ко мне. Я пристыдил
тетушку: ведь это так дорого, но так прекрасно, просто великолепно. Приезжай
поскорее, чтобы я смог хорошенько отругать
тебя - во вторник, а лучше в понедельник. Я мечтаю о вечере с тобой, всякий раз
после поистине божественных часов мне
кажется, что я воспарил к небесам.
Дела идут хорошо, и мне не терпится поделиться с тобой новостями. Я почти
отказался выступить во второй Палате!
Нужна небольшая отсрочка. Старый хрыч (Тьер) выздоровел, и можно больше не
трястись за его драгоценное здоровье, в
конце концов, это наша лучшая конституция, и я не имею ни малейшего желания
потрясать ее основы. Поэтому я пока решил
молчать.
Но мне нестерпимо хочется обнять тебя, и я не могу больше мириться с такими
интервалами между нашими встречами.
Приезжай, я зову тебя, я жду тебя, я обожаю тебя. Леон".
Увы! То влияние, которое оказывала Леони на Гамбетту, вскоре было
использовано людьми малодостойными...
МАДАМ ТЬЕР ЗАСТАВЛЯЕТ МУЖА ОСТАВИТЬ ПОЛИТИКУ
Политику иногда сравнивают с шахматной партией, ей льстят, она больше
смахивает на игру в шашки...
Орельен Шолль
После 4 сентября 1870 года Франция жила при трудно определимом режиме,
которому наспех было присвоено название
Республика, но который не опирался ни на какую конституцию.
В феврале 1871 года Тьер, только что избранный Национальным собранием "главой
исполнительной власти",
неистовствовал:
- Это звание - наклейка на пустой бутылке?
И, чтобы придать большую определенность своей Должности, он собственноручно
дописал: "Французской Республики".
Так он стал президентом республики, которой еще не было.
Собрание, большинство членов которого стояло на монархических позициях,
загудело. Тьер успокоил депутатов:
- Сейчас, - говорил он лидерам правых, - вы разделились на легитимистов,
орлеанистов, бонапартистов. Что вы
можете? Когда вы договоритесь между собой, мы создадим "единую монархию"... А
пока нам нужно временное
правительство. "Пусть будет Республика, ведь какое-то название нашему режиму
необходимо дать...
В знаменитом Пакте от 10 марта говорится: "Нашей задачей является
преобразование государства... Когда она будет
выполнена, мы сможем сказать: мы получили израненную, кровоточащую, чуть живую
страну теперь она немного
оправилась. Пришло время придать ее существованию стабильную форму. Клянусь, что
тогда мы не станом уклоняться от
решения проблем, остающихся пока в стороне".
8 июня собрание проголосовало за отмену закона о высылке, что позволило
легитимистам и орлеанистам вернуться во
Францию.
Граф Парижский, внук Людовика-Филиппа, герцог Омаль, принц де Жуанвиль и
герцог де Шартр прибыли в Версаль, а
граф де Шамбор, сын герцогини де Берри и внук Карла X, покинул Бельгию, чтобы
поселиться в замке Шамбор.
Правые, уверенные в скорой реставрации монархии, приободрились. Все это не
помешало, однако, 31 августа депутату
Риве предложить Собранию окончательно закрепить за месье Тьером титул президента
Французской Республики.
Доверчивые монархисты, положившись на обещания марсельца, согласились, и
предложение Риве было принято 491
голосом против 94.
В ожидании, пока дом на Елисейских полях будет готов, Тьер с женой и
свояченицей временно расположился в
префектуре Версаля.
Эти две женщины, плохо одетые, жадные, лицемерные мещанки, вступили в
правление Францией.
О скупости мадам Тьер можно судить по одному анекдоту: однажды, когда княгиня
Трубецкая завтракала у президента,
месье Тьер извлек из вазы персик и предложил его гостье. Персик оказался гнилым.
Смутившись, президент протянул княгине другой, и та с улыбкой приняла его и
тут же отложила в сторону, поскольку он
был ничем не лучше первого.
Месье Тьер был в отчаянии. Внезапно он просиял: он заметил роскошные персики
на сервировочном столике. Тьер
приказал было подать их княгине, но неожиданно вмешалась его жена:
- Нет, друг мой, эти персики приготовлены к обеду.
В декабре 1871 года монархисты, видевшие, что Тьер принял герцога Омаля,
который утверждал, что слышал от него
следующее заявление: "Республика - дрянная девчонка, стоит пустить ее в дом, как
она своим непотребным поведением
распугает всех, собравшихся в нем", - стали проявлять признаки нетерпения.
Адольфу еще удавалось успокоить их. Но в начале 1872 года он внезапно перешел
в наступление:
- Мы должны держаться Республики. Она - законное наследие Империи...
На этот раз монархисты поняли, что их одурачили. Через несколько месяцев
месье Тьер, подзуживаемый женой и
свояченицей, которые чрезвычайно гордились своим положением, подтвердил свое
"предательство", заявив:
- Республика существует. Рассуждать о другом режиме, значит провоцировать
новую революцию...
Собрание (большинство членов которого составляли монархисты) решило
бойкотировать Тьера и лишить его
возможности присутствовать на прениях.
- Отныне вы имеете право обращаться к Собранию лишь в письменном виде, -
заявили ему. - Если вы захотите,
чтобы мы вас выслушали, вам следует подать заявление не менее чем за двадцать
четыре часа до заседания.
Тьер был в ярости, кричал, что он не "боров, которого откармливают взаперти,
и не политический евнух".
Шла весна 1873 года.
23 мая герцог Бролье выступил против Тьера. Президент смог ему ответить,
согласно новому положению, лишь на
следующий день.
Когда он закончил свою речь, председатель Собрания объявил:
- Заседание будет продолжено, когда президент Республики покинет Собрание.
Тьер вскочил:
- А если я займу президентскую трибуну?
- Я прикажу вынести ее! А также, если понадобится, и все остальные трибуны! -
последовал ответ.
За выражение недоверия президенту проголосовало 360 человек при 344 голосах
против.
Президент вернулся домой взбешенный.
- Я сформирую новое правительство...
Мадам Тьер почувствовала и себя оскорбленной решением Собрания.
- Нет, - сказала она, - не нужно создавать нового правительства. Нам нанесли
обиду, и мы уедем... В противном
случае мы вскоре подвергнемся новым нападкам.
В тот же вечер под напором жены Тьер подал в отставку.
В то время, когда Тьер решил уйти с политической арены, а его жена паковала
посуду, скатерти - все, вплоть до дверных
ручек, - собираясь покинуть префектуру Версаля, Собрание обдумывало кандидатуру
нового главы государства. В 11 часов
вечера убежденный монархист Патрис Мак-Магон, герцог Маджентский, был избран
президентом исполнительной власти.
Правые ликовали.
- Как только легитимисты и орлеанисты договорятся, Генрих V займет престол, -
говорили они.
Гамбетта был изумлен решением Собрания. Он, как и другие республиканцы, был
не подготовлен к стремительности
действий правых.
Прямо с заседания Собрания он отправился к Леони Леон. Он метал громы и
молнии.
- Я этого так не оставлю! Какой-то солдафон, поповский прихвостень, лакей
Наполеона III, жалкий шотландец будет
возглавлять наше правительство! Это плевок в лицо нации!
В гневе депутат совсем позабыл, что в нем самом течет итальянская кровь, но
злословие доставляет такое наслаждение
всякому политику!
Леони успокаивала его:
- Нет, ты должен быть осторожным. Быть может, мы находимся накануне
государственного переворота. Стоит ли
рисковать? Тебе придется защищать своя идеи, а это гораздо сподручнее делать на
свободе, чем в тюрьме. Нужна
осмотрительность. Тебе придется быть сдержаннее на трибуне. Лучше, если ты
ограничишься только статьями, но отсылать в
типографию их можно будет только после того, как ты тщательно взвесишь каждое
слово...
Гамбетта был тронут этими мудрыми речами. Он обещал проявить осторожность и в
течение ближайшего времени
заниматься исключительно своей газетой "Ля Репюблик Франсез".
Он сдержал свое слово, перестал появляться в Собрании и, в ожидании лучших
дней, много путешествовал.
Леони воспользовалась этой паузой, чтобы обработать своего толстого
возлюбленного. Она терпеливо внушала этому
вольнодумцу, заявившему: "Клерикализм - вот истинный враг!" - мысль о
религиозной терпимости и даже об уважении
папства.
Этой женщине он писал: "Ты для меня - самая мудрая и надежная советчица, моя
муза, вдохновительница, тебе я обязан
своими самыми удачными шагами..." Или: "Мое чувство к тебе больше, чем любовь, -
я слушаюсь тебя". Она как-то
призналась Габриелю Аното: "Заметными изменениями в политических взглядах он
целиком обязан мне. Поверьте, я не
хвастаюсь. У меня есть тому доказательства, записи наших разговоров, словно эхо,
донесут правду о том, кем я была для
Гамбетты и для Франции..."
Гамбетта целиком положился на свою мудрую любовницу. Он даже стал
воспринимать ее как свой талисман. Он писал:
"Твое появление было хорошим предзнаменованием: день начался удачно. Любовь
поддерживает меня, и я взываю к ней,
когда отправляюсь на бой".
Или: "Ты даешь мне силы для борьбы. Тебе я обязан своими триумфами и в
глубине сердца понимаю, что только под
твоим крылышком я могу достичь успеха".
Или: "Я так привык советоваться со своим оракулом, что не могу надолго
отлучаться от него. В моей любви теперь
присутствует большая доля фетишизма, и к этому нужно привыкнуть, каким бы
требовательным я ни стал...".
Или, наконец: "Я люблю и благословляю тебя, как больной, исцелившийся
благодаря чуду, может любить и
благословлять своего идола, своего Бога. По сути, ты и есть моя единственная
религия, единственная опора в моей жизни..."
Естественно, этому ангелу-хранителю, талисману, фетишу, помогавшему ему во
всем, регулярно воздавались пышные
почести.
Три раза в неделю Гамбетта инкогнито приезжал на улицу Бонапарта, чтобы
припасть к Леони, как богомольцы
припадают к ногам статуи святого. Чаще всего он приезжал по вторникам. В такие
вечера лестница освещалась маленькой
лампочкой...
Нельзя сказать, чтобы эти визиты оставались совершенно незамеченными.
Напротив дома, где жила Леони, находилась
канцелярия, и клерки, обратившие внимание на хорошенькую соседку, пялились на
нее из окна, отдыхая от переписки бумаг.
Один из них, Гастон Жоливе, в "Воспоминаниях одного парижанина" описывает
детские трюки, к которым прибегал
Гамбетта, чтобы остаться не узнанным. Вот что он сообщает:
"Когда Ружо (начальник канцелярии) отлучался, чтобы встретиться с клиентами
или же во Дворец, я подходил к окну,
отодвигал занавески и наблюдал за тем, что происходит в доме напротив.
Мелькавший в окнах верхнего этажа женский
силуэт навевал мысли о сочинениях Мюссе.
Женщина, приподняв занавеску, смотрела в небо. На какую-то минуту мне
становилось видно ее лицо, но она, заметив
мой любопытный взгляд, быстро скрывалась в глубине комнаты. Вряд ли я смог бы
узнать ее на улице. Как-то Ружо, застукав
меня за этим занятием, сказал:
- Закройте окно! Нечего пялиться на эту шоколадку!
Немного позже он рассказал мне то, что утаил в тот день, когда таким образом
охарактеризовал эту даму с улицы
Бонапарта. "Шоколадка" была та самая мадам Леон, о которой все говорили как о
любовнице Гамбетты, Я сразу же
вспомнил, что много раз видел на улице толстого господина, который обычно
держался за щеку, словно у него был флюс.
Впоследствии, на вершине политической карьеры, он перестал скрывать свои
похождения и, нисколько не стесняясь,
остана
...Закладка в соц.сетях
