Призвание варяга

страница №20

...ис радует меня постоянно - вот я и
в форме! Ну да что мне об этом тебе говорить, - у тебя ведь тоже все это -
было... Не так ли?
А что касается сенной лихорадки... Ты тоже в свое время шибко страдала
и вечно слезилась, да сопливилась, а как отправила к лешему своего муженька,
так и выздоровела. А я вот никого не придавила, а все равно - Слава Богу,
вылечилась. Кончила с курляндцами, поквиталась со шведами, успокоилась
насчет тебя, да графа Суворова, и - как рукой сняло.
Как здоровье?"
Женщины разговаривают по-немецки и видно, насколько каждое новое
матушкино "Du", обращенное к тетке, коробит русскую Государыню, но с улицы,
через распахнутую дверь доносится ржание лошадей и немецкая речь. Матушка с
недавней поры наносит визиты исключительно в компании полка конных егерей. В
какой-то степени, это беседа рижских паровиков с золотыми руками тульских
мастеров-оружейников. Бабушка злится на матушкино "Du", но терпит, а
племянница получает от разговора явное удовольствие. Женщины любят сводить
старые счеты.
Государыня машет рукой и, оседая в свое кресло, бормочет:
- "Дела наши скорбные... Знаешь, небось, про мою беду... Что скажешь?
Ведь мы с тобой, чай, - одной крови..."
Племянница пожимает плечами и, стягивая с руки перчатку для верховой
езды, пропитанную грозой, конским потом и запахами асфальтов, коими стали
"крепить" дороги Прибалтики, легко бросает:
- "А и думать тут - нечего. Вызови сюда невестку и скажи ей, чтобы она
с этого дня жила с любовником, не скрываясь, а сына пошли в Крым послом к
туркам - бумажки носить, да перышки чистить.
Господи, о чем это я?! Ведь Крым-то давно наш! Совсем все перепутала -
где-то я это слышала, а где - не припомню..."
Государыня сидит, вжавшись в кресло и крепко зажмурив глаза, ее пальцы
побелели и похожи на кости скелета, вцепившегося в ручки кресла, а по щекам
бегут дорожки непрошеных слез. Наконец Императрица Всея Руси, открывает
глаза и шепчет:
- "Откуда ты это взяла? Про любовника... Мне ничего не сказали... Зачем
ты мучишь меня и болтаешь вздор. Нет у нее любовника! Откуда ты знаешь?!"
Матушка заразительно смеется и, многозначительно потирая в воздухе
пальцами правой руки, шепчет на ухо несчастной старухе:
- "Я уже купила весь твой Тайный Приказ. Мне, а не тебе - сообщают все
пикантные слухи твоего двора!"
Бабушка плачет навзрыд, а матушка сперва стоит рядом с теткой и на
губах ее - улыбка. Потом улыбка как-то линяет и племянница садится прямо на
пол в ногах у кресла своей былой благодетельницы и покровительницы. Затем
она вдруг обхватывает руками коленки дряхлой старушки и обе женщины плачут
вместе. Они обнимаются, целуются, бормочут друг другу мольбы о прощении и,
наконец, успокаиваются во взаимных обгятиях.
Потом бабушка спрашивает:
- "Кто он? Верные ли у тебя сведения?"
Матушка в ответ странно смотрит на венценосную тетку, а потом на
большие часы, стоящие на полке не растопленного камина:
- "Это не моя тайна... Обещаете ль вы, что не накажете мою былую
подругу?"
Государыня с подозрением и хитрецой ухмыляется (на ее постарелом лице
— гримаса выглядит просто ужасно) и говорит:
- "Конечно... Ну, разумеется!"
Матушка покорно кивает и зовет за собой...

На улице хорошо пахнет грозой, свежим воздухом и нежными листьями.
Старуха с усилием ковыляет, поддерживаемая сильной племянницей, и клюка ее
теперь качается в воздухе, будто — усики огромно-неповоротливого жука.
Сперва она полна решимости идти на край света, чтоб узнать — кто любовник
ее невестки, и даже не замечает, что вышла из дома в домашних тапочках.
Затем...
Затем она вдруг замирает, прислушиваясь к чему-то слышному только ей.
Потом она медленно, как сомнамбула идет по тропинке меж древних берез на все
громче слышные голоса...
В летнем павильоне кто-то играет на клавесине и печально поет:
"... Ach, Madchen, du warst schon genug,
Warst nur ein wenig reich;
Furwahr ich wollte dich nehmen,
Sahn wir einander gleich. ..."
Поют на два голоса: мужской — низкий и сильный будто поддерживает
высокий и словно девичий голос женщины. А тот рвется под небеса и так и
давит слезу у незримого слушателя...
Сложно не узнать в этом пении моего дядю — Начальника Охраны
Наследника Павла Кристофера Бенкендорфа и Великую Княгиню — жену Наследника
Павла.

Но бабушка почему-то не спешит прервать старинную песню и разоблачить
безбожных любовников...
Сгустился ночной туман, моросит мелкий дождь, иль капли сыплются с
листьев от недавней грозы — лицо Государыни мокро. Она стоит в мокрых
домашних шлепанцах, закрывши глаза и вцепившись рукой в плечо любимой
племянницы. Потом она подносит палец к губам и почти что не слышно шепчет:
- "Я ничего не слышу. Я ничего не вижу... Бог им Судья..."

На самом-то деле, - это конец истории. Середина же ее такова:
Не доезжая до Царского Села, матушка отделяется от кавалькады прибалтов
и несется сквозь дождь, сопровождаемая лишь капитаном Давидом Меллером и
раввином Бен Леви. (Арья Бен Леви, хоть и духовного звания, но в Пруссии ему
пришлось служить в армии — военным священником в "жидовских частях". Так
что ему не в новинку гарцевать на горячем коне...)
На перекрестке незаметных тропинок их ждет одинокий ездок. Матушка и
незнакомец спешиваются и откидывают капюшоны дорожных плащей. Незнакомец
оказывается Кристофером Бенкендорфом... Он с опаской смотрит на спутников
своей законной жены, но признав в них знакомые лица, капельку успокоен:
- "Мадам, я прибыл сюда по вашей записке... Это — опасно. Меня могут
заподозрить в любую минуту. Я и так — как уж на сковороде меж двух огней, -
немцы не любят меня за мое "как-будто" предательство, на которое я пошел по
вашему наущению, русские же не доверяют — потому что я — немец! Сколько ж
продлится сие безобразие?"
Матушка примирительно кладет руку на рот гиганта и тот сразу же
успокоен. Как ни странно — похоже эти два непримиримых на людях врага --
всецело доверяют друг другу. Матушке нужен последний из Романовых --
способный к деторождению, дяде нужны матушкины мозги. Вместе они — страшная
сила.
Матушка спрашивает:
- "Вы сегодня встречаетесь с вашей любовницей в летней беседке, что у
южных ворот?"
Дядя смертельно бледнеет:
- "С чего... Откуда вы знаете?"
Матушка невольно улыбается такому наиву и говорит:
- "Сегодня там будет стоять клавесин. Не спрашивайте — откуда и не
удивляйтесь его появлению. Пусть сегодня ваши друзья из охраны и фрейлины
Великой Княгини не оставляют вас тет-а-тет. Если что-то пойдет вдруг не так,
- мы должны иметь кучу свидетелей, что в сей встрече нету ни капли... чего
недозволенного.
Вы садитесь с Княгинею за клавесин и занимаетесь чем угодно, пока по
тропинке не пробежит кто-то из моих егерей. Его увидят и ваши спутники.
Поэтому он не пойдет к вам, он не подаст какого-то знака, но как только он
пробежит по тропе мимо беседки, - вы начинаете играть "Nonne und Graf". По
моим сведениям вы оба любите петь сию песню, оставшись наедине, и у вас,
конечно — получится.
Пойте же так, чтоб ангелы на небесах облились слезами! И если вы споете
действительно хорошо, я обещаю вам, что... Исполнятся все ваши желания!"
Дядя растерян, он жует губами, он морщит лоб, пытаясь найти в сем
какой-то подвох, затем по-бенкендорфовскому обычаю машет рукой, и с
отчаяньем в голосе говорит:
- "Ах, пропадай моя задница...! Я опять доверюсь тебе, жидовская морда!
Но если ты подвела нас под монастырь — ты губишь не только меня, но и
подругу свою! А она верит тебе — просто всецело. Мы с того света придем
мучить тебя!" — при этом он протягивает руку, как для пожатия. Матушка
протягивает руку в ответ и дядя ни с того, ни с сего (на жидовский манер)
вдруг бьет ее ладонью по ладони, гикает, вскакивает на коня и с грохотом
уезжает.
Кончается моросящий дождик. Матушка поднимает глаза к небу, беззвучно
говорит ему все, что думает о давешнем собеседнике, а потом, ковыляя, идет к
своей лошади. Бен Леви и Меллер беззвучно смеются и матушка невольно
подхватывает их смех, восклицая:
- "Ну вас, жидовские морды! Довели меня до греха!"

Это — середина истории, а вот какое у нее было начало:
Когда моя матушка приезжала в 1783 году к моей бабушке, был месяц март
на дворе, а матушка была мной на сносях.
Встретившись, они гуляют по берегу Финского — матушке прописали
прогулки на воздухе, а бабушке нравится выезжать из душного, большого
дворца, в коем даже у стен растут уши.
Оставив за спиной роскошные санки, они бредут по дорожке с расчищенным
снегом по высокому берегу моря, а под ними расстилается белая гладь...
Сверкают снежинки и мягко хрустят под ногами, воздух прозрачен и свеж, а
солнце сияет так, что даже дыхание женщин искрится в его лучах.
Тетка спрашивает у племяшки:
- "Почему такой грустный вид? На тебе лица нет!"
Матушка, печально покачав головой, отвечает:
- "Да нет, - я — счастлива... Правда! Вот только..."
Тетка внимательно смотрит на лицо юной девушки и с пониманием
произносит:
- "Сей Уллманис — купец и пират! Я же имею глаза..."
Матушка невольно смеется в ответ:
- "От ваших глаз ничто не может укрыться! Мы любим друг друга и он --
славный малый, но...

Когда он садится выпить с друзьями, все их разговоры будут о ценах на
порох в Гамбурге и Амстердаме, о новом оружии, о том, как визжали очередные
католики, когда их резали после удачного абордажа... Когда же они
вспоминают, как стонут пленные католички, мне приходится уходить — иначе
меня вырвет!
А еще они бредят охотой, своими собаками, лошадьми, да меняют щенков на
любовниц! К лошадям, да собакам их отношение лучше, - ими они не меняются...
Мой Карлис... Однажды он заснул крепким сном посреди "Гамлета"! А в
антракте назвал в ложу дружков и они пили пиво, да обсуждали, каковы должны
быть в постели актрисы, игравшие Гертруду с Офелией! А потом...
Я посмотрела на Карлиса и он в том не участвовал, но прочие сели
играть. Играли они на то, кому из них после спектакля везти Гертруду, а кому
— Офелию! Как они смеялись - "их ужинать"!
Я... Я ненавижу их! Господи, как же я ненавижу сих деревенских ослов!
И... Я люблю Карлиса и понимаю, что он, в сущности, - такой же как все! И
это разбивает мне сердце...
Первое время я думала, что весь этот порох с оружием — признак рьяного
лютеранства и целостности натуры. Теперь же... Это — ужасно!"
Тетка внимательно слушает, снимает с руки перчатку, подбирает снег с
небольшого сугроба, скатывает из него снежок и идет, подбрасывая сей комочек
в руке. Она вдруг улыбается:
- "А у нас в Цербсте снегу порой наметало... Я любила играть в снежки.
А ты?"
Матушка теряется от таких слов, потом берет из рук Государыни твердый
снежок и... почему-то нюхает его:
- "Я тоже любила снежки... Мы играли в них с дедушкой. Он выезжал в
кресле-каталке в наш сад к большому сугробу и... Мы с ним кидались, пока не
помирали со смеху... Он очень любил снежки!
Иной раз я лепила снежок, иль поднимала снежок дедушки, а он пах
камфорой — я растирала ему культю ноги камфорным спиртом... У нас с ним
руки всегда пахли камфорой..."
Лицо Государыни вдруг меняется. Она закусывает губу и лицо ее будто
трясется. Затем она начинает рассказ:

"Я тоже любила снежки. Мой отец, верней — муж моей матери был
генералом в армии Железного Фрица и редко когда навещал нас. Он был очень
жадный, холодный и скупой человек. Я никогда не любила его... Зато я любила
моего крестного.
Когда он приезжал к нам из Берлина - начиналось веселье! Он привозил с
собой гору подарков: сладости, игрушки, обновки для меня, и для матушки...
Много ли нужно вечно голодной и бедной принцессе для счастья? Крестный же и
привозил в наш дом Счастье...
Потом он опять уезжал к жене и детям в Берлин и я оставалась его
ждать... Летом мы играли с ним в мяч, а зимою в снежки... Однажды мы с ним
слепили такую большую снежную бабу, что она была ростом с крышу! Когда
приехал муж моей матери, он разозлился — баба мешала подгехать к крыльцу и
он приказал разломать ее...
И тогда матушка сказала ему:
- "Сломай ее сам, коли смелый!"
Я впервые увидела — насколько мать его презирала... А он вдруг
испугался, замахал на нее руками и баба простояла у меня под окном до самой
весны. Она почернела и принялась оседать, когда снова приехал крестный и мы
с ним вместе разломали дурацкую статую...
Перемазались тогда... И смеялись до колик...
А потом... Крестный привез большой торт и мы втроем ели его с подноса
— ложками, точно свиньи... А мама с отцом кормили друг друга тортом с
ложечки, очень смеялись, да измазались тортом. Я так смеялась, глядя на них,
а потом...
Мы запивали торт — кофе. Черным и горьким кофе. И я, поднеся чашку к
губам в очередной раз, увидала в кофе — свое отражение. А перед глазами --
как раз крестный целовал мою мать...
У меня помутился рассудок... Я увидала перед собой два похожих лица.
Слишком похожих, чтобы это было случайным! И сразу мне пришло в голову, что
крестный всегда приезжает тогда, когда муж моей матери покидает наш замок.
Верней, крестный всегда присылает письмо и сей человек сразу же едет в
командировку...
Я поставила чашку на стол и не могла смотреть на отца. А он вдруг будто
почуял мое настроение, встал со своего места и вместе со стулом подсел вдруг
ко мне.
Он провел рукою по моей голове и спросил:
- "Ты знаешь, что мы двоюродные с твоей матерью?"
В груди у меня что-то сжалось и я прошептала:
- "Знаю, папочка..."
У отца перехватило дыхание. Он поцеловал меня в обе щеки и:
- "Я... Мы пытались бежать из дому... Ни в одной германской стране нас
не приняли. По германским законам мы — брат и сестра и не имеем права на
брак. А твоя мать была уже тобой в тягости...

Запомните же, - Государыня может быть глупой, строптивой и
необразованной женщиной, но у ней — доброе сердце. Все ваше окружение --
обязательно русское, но с обязательной примесью родной вам — немецкой
крови. Государыня настояла на этом. Она сказала:
"Я сама прошла через весь этот ад и, как добрая христианка, не хочу,
чтоб невестка моя так же мучилась! Может быть, когда я стану старенькой --
она позаботится обо мне, а не вырежет всех, как я — семя чертовой
Иоанновны! Я слишком озлобилась, а Катарина не должна жить в этой злобе..."
Запомните же — вас окружают ваши друзья и приверженцы. Можете на них
положиться всецело — русские немцы в одной вас видят надежду и спасение от
произвола русских поляков!"
Как только я поняла, кто — меня окружает, я стала жить так, как мне
нравилось. И я стала — Счастлива.
Когда ж наступил День, мои люди вышли под моей командой на улицы (их не
пустили на войну с Пруссией за немецкую Кровь) и я стала Императрицей. Пока
у тебя не найдется горстки людей, готовых ради тебя на все тяжкие — Власть
твоя не стоит и пфеннига!
А Людей невозможно завлечь чем-нибудь, кроме Идеи, Веры и Крови. Ваших
с ними Идеи, Веры и Крови.
Так прими мой совет, - окружи себя соплеменниками. Да, ты живешь в
готической Риге. Но ты выросла среди Торы, мацы, да игры в шахматы! И
никогда немцы, да латыши не признают тебя своей! Даже и не пытайся...
Так не изводи себя — будь верной своему Карлису, но отводи душу средь
своих — средь евреев. Пусть немецких, но — все же евреев. Это --
нормально. Это — Путь к Счастью!"

Такой вот был разговор меж моими мамой и бабушкой в марте 1783 года. И
матушка из него вынесла много важного. Во-первых, она выписала из Германии
Меллера и Бен Леви. Во-вторых, она создала "Жидовскую Кавалерию" - Рижский
конно-егерский. В-третьих, она запомнила про снежки и про то, как бабушкины
отец с матерью пели "Монашку и Графа". И о том, как сию песню пел юный
Орлов...

Бабушка услыхала пение Бенкендорфа в августе 1795 года. С того дня дела
между Россией и Латвией пошли на поправку и многие опытные царедворцы мигом
связали это резкое улучшение с болезнью Наследников. Многие заговорили о
том, что Государыня намерена "предать Россию в руки жидов" и уже подписала
секретное завещание насчет того, что в случае ее смерти русский престол
переходит к ее внучатому племяннику — "жиденку Александру Бенкендорфу".
Этот слух породил невиданное брожение в умах, в остальном же -
столичный двор радовался. Восстановление связей между Санкт-Петербургом и
Ригой привело к тому, что матушка возобновила дружбу со своей доброй
приятельницей - урожденной Принцессой Вюртембержской. Две старых подружки
теперь долго сидели в обнимку и посмеивались чему-то своему, девичьему. Сам
Наследник Павел, как ни настроен он был против моей матушки, был немало рад
такой перемене в настроении любимой жены. Такой веселой, по его собственным
словам, он не видал ее со времен свадьбы.
Только один-единственный раз он всерьез разозлился, дав волю своему
природному бешенству. Однажды он пришел в гости к жене и обнаружил ее в
необычайно хорошем расположении духа. Генерал Бенкендорф рассказывал ей с
матушкой пикантные анекдоты. Наследник решил присоединиться к веселью, но
вскоре взбесился.
Бенкендорф был не в ладах с русским и потому рассказывал анекдоты
исключительно по-немецки, а его не знал сам Наследник. Тогда Павел приказал
всем присутствующим говорить только по-русски и все веселье сразу же
кончилось. Бенкендорф не мог дольше веселить дам по причине незнания языка,
а те со зла стали говорить гадости на чистом русском, а он как известно -
велик и могуч, и склонен к эзоповым и византийским роскошествам.
Так что Наследник выбежал из покоев жены совершенно взбешенным, а вслед
ему раздался дружный смех. Бенкендорф, по простоте душевной, не поняв ни
одной из дамских шпилек на чуждом ему языке, продолжил увлекательную историю
про жену молочника, или что-то вроде того. Самое любопытное, что Наследник
нисколько не озлился на своего Охранника. Он был сыном своей матери, чтоб
обижаться на главного придворного идиота.
Тот же, "радуя" жену господина всеми доступными способами, говорил
всем, что такими методами он восстанавливает мир в семье. Ведь частые роды и
впрямь жестоко обезобразили его любовницу. Вот такая идиллия.

В ноябре месяце 1795 года к нам в Колледж прибыл вестовой с приказом от
Государыни "всем воспитанникам организованно прибыть в театр и просмотреть
весь репертуар заезжего Рижского театра". Ну, не надо и говорить, какое у
нас началось оживление. Казарма она и есть - казарма и там не до
развлечений.
В театре давали премьеру (для России) "Гамлета" - у столь позднего
дебюта Шекспира в России весьма прозаическое обгяснение: русский
профессиональный театр появился на свет только в 1783 году (в Риге - в
1782). До того театры в России были исключительно крепостными, исполняя
функции публичных домов, да борделей.

Во-вторых, - Шекспир писал во времена английской династии Тюдоров и был
придворным драматургом протестантки Елизаветы Великой, которая, как
известно, разгромила испанскую Непобедимую Армаду и обезглавила свою
соперницу - католичку Марию Стюарт.
Елизавета была женщина властная и жестокая. Сам Шекспир частенько
принимал участие в возмущениях против своей покровительницы и она миловала
вольнодумца единственно ради его таланта. Когда же, к безграничной радости
великого драматурга, Елизавета умерла, пришедшие к власти Стюарты выкинули
его на улицу. Я люблю вспоминать эту притчу нашим фрондирующим литераторам,
но они смеются и делают вид, что сие - не про них.
Потом на английский престол взошли наши родственники. Они-то и вымели
со сцены всех католических драматургов, сдунув пыль с уже забытого
протестанта - Шекспира. С этого дня Шекспир стал культурным идолом всех
протестантов. Именно этим и обгясняется его столь бешеная популярность в
Англии, Пруссии, и разумеется - Риге.
Россия же долгое время дружила с католиками против нашего брата. А на
русских крепостных подмостках безусловно господствовали пасторали. Но когда
во Франции грянул Террор, русским срочно понадобился Шекспир. Расин же стал
вольнодумством, а за Мольера сразу рвали ноздри и - в Сибирь на вечное
поселение.
Бабушка даже нарочно устроила гастроли рижского театра, - матушкины
актеры не знали русского и спектакли шли по-немецки. (Языком знати к той
поре был язык Вольтера — "злостного якобинца", согласно новому веянию.)
Поэтому после представлений всех, кто не понял сути происходившего, люди
Шешковского тут же брали "на манжетку", как предполагаемого вольтерьянца со
всеми вытекающими последствиями. (Цены на немецких учителей выросли до
небес, а от французских гувернеров шарахались, как от чумы.)
Надо ли обгяснять, что с...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28

Закладка в соц.сетях