Жанр: История
Призвание варяга
...анное воспоминание об этом дне. Мы плыли на лодках назад - на
наш берег Даугавы и я почуял какой-то странный непривычный запах. Я долго не
мог догадаться что это и откуда это, а потом неожиданно понял, что это
пахнет от меня - кисловатым запахом мужского пота - как от взрослого мужика.
Я был так потрясен своим открытием, что невольно толкнул моего соседа и мы
стали нюхать сперва друг друга, а затем и всех остальных по очереди. И,
представьте себе, ото всех нас и вправду пахло, как от настоящих мужчин - а
нам было по восемь лет! Можете вообразить нашу радость и ликование.
Я не помню, что было дальше. По рассказам прочих, по возвращению нас
всех отвели в баню, а затем омыли наши ножи пивом и мы - малыши напились им
до совершенного изумления и здорово проблевались после этого.
(Латышонок-протестант, не умеющий пить пиво, в глазах хуторян выказывает
себя слабаком, - от этого все лифляндцы такие большие и тучные. Кроме того,
- дополнительный вес дает финская Кровь. Финны в массе своей — тучней
балтов.)
Матушки, как я уже говорил, в тот день как раз не было дома. Вечером
же, когда матушка вернулась, она обнаружила меня в стельку пьяным и, памятуя
о непутевой судьбе Кристофера Бенкендорфа, испугалась, что наклонность к
алкоголю может быть не только в роду Романовых, но и - Бенкендорфов, и
потребовала обгяснений. Когда же она поняла истинную причину моего
опьянения, у нее вышел глубокий обморок, и ее всю ночь не могли привести в
чувство.
Наутро же у нее вышел крупный разговор с Карлисом и, по слухам, она
даже собиралась кого-то за что-то наказывать, но потом - передумала. Вместо
этого она позвала нас с ребятами, поздравила нас "с первой добычей",
благословила на грядущие подвиги, а потом вдруг опечалилась и сказала:
- "Вы у меня молодцы! Растете настоящими воинами. Защитниками сирых и
слабых. Настоящими христианами. Вот только поступили вы - не по-христиански.
Это католики, как дикие звери, терзают свою добычу и бросают, где убили, да
позабавились. Истинный же христианин должен иметь милосердие в сердце своем
и заботиться о душе врага своего.
Нет греха в том, что вы убили католика - вы не могли поступить иначе.
Но грех ваш в том, что вы не предали тело еретика - земле, дабы душа его
могла в урочный час предстать пред Господом нашим и покаяться во всех своих
смертных грехах.
Как вам не стыдно?! Как вам не совестно?! Разве не читали вы Писания,
где сказано, что долг каждого христианина - спасать душу заблудшую, а вы
бросили труп на сгедение диким зверям, "аки сами - звери дикие есмь".
Пойдемте ж, ребятки, исполним наш долг".
Мы вышли на улицу и опять переправились через реку. Убитый нами
мальчишка лежал все на том же месте и даже еще не начал разлагаться. Мы с
ребятами взяли по лопате и стали копать могилу.
С ней пришлось попотеть. Я почему-то думал, что в Курляндии - сплошной
чернозем и надеялся, что работа быстро пойдет, но не тут-то было. Нет, почва
оказалась посуше, да и камней поменьше, чем на нашем болоте, но - не
чернозем.
Когда мы здорово употели и поснимали рубахи, кто-то из взрослых сказал:
- "Может хватит, - дети ведь... Госпожа баронесса, мы согнали сюда всех
окрестных католиков, они за пару минут управятся - ведь дети малые!"
А матушка, которая гарцевала вокруг нашей могилы на своей кобыле,
привстала на стременах и осмотрела огромную толпу согнанных латышей
католиков. Потом, прикрыв глаза рукой, она взглянула на ослепительное,
жаркое солнце и сухо ответила:
- "Ничего, не маленькие. Смогли человека убить, пусть смогут и
схоронить по-людски. Они же теперь - совсем взрослые", - и все разговоры
сразу же смолкли.
Было очень жарко и пот заливал мне глаза. Да и чуть пониже пошел
сплошной камень. Ясное дело - высокий берег Даугавы. Да и глина под ногами
была покрепче нашей - у нас на такой глубине уже бы хлюпало. А тут берешь
деревянную трамбовку, бросаешь на дно круглый голыш. Удар и голыш ушел в
землю. Только круглая дырка осталась. Нет, хорошая земля в Курляндии - на
нашем берегу эту дырку сразу бы глиной затянуло. Такое у нас болото.
Вот выкопали мы наконец могилку: ноги гудят, руки горят и крючьями
сволокли в нее
этого. На этот раз я его хорошо разглядел - совсем мальчишка.
Правда, лица у него попросту не было, но по всему остальному - несомненный
мальчишка. Ручки тоненькие, ножки щупленькие, а шейка такая, что я ее мог бы
голыми руками сломать - настоящий дистрофик. И странное дело - думалось мне,
что должна была у меня к этому мальчишке проснуться то ли ненависть, то ли -
жалость. Но ничего так и не было. Случайный парень. Случайно мы его убили.
Не сказал бы он на латыни - остался бы жить...
Засыпали мы его быстрее, чем яму выкопали. А за то время, пока мы
копались, прочие ребята сколотили простенький деревянный крест, а Ефрем
достал киновари и нарисовал на могильном кресте простенький красный крестик
- курляндский, католический.
Воткнули мы крест в могилу и хорошенько обложили вынутыми из ямы
камнями и я сам вырезал на кресте: "Behut euch Gott" - "Храни вас Бог".
Матушка, прочитав мою надпись, одобрительно кивнула головой и обгявила со
значением в голосе:
- "Господа католики, теперь вы можете вернуться к своим занятиям. И
"Храни вас Бог!", коль с надписью что случится!"
Вечером я тихонечко постучал к маме на кухню. Была пятница, но она
почему-то не позвала меня, чтоб читать новую книжку и варить нашу курочку.
Из этого я заключил, что она — сердится на меня.
Матушка сидела за кухонным столом рядом с Дашкой и делала вид, что не
знает о моем появлении. Дашка же посмотрела на меня, наморщила носик и всем
видом показала, - как она мною брезгует.
Я подошел к ним, встал перед матушкой и сестрой на колени и тихонько
проблеял:
- "Я больше не буду! Простите меня, пожалуйста!"
Матушка оторвала свой взгляд от книжки и я никогда не забуду — с какой
болью она посмотрела вдруг на меня. Голос предал ее. Она минуту не могла
ничего вымолвить, а потом даже не прошептала, а, скорей — просипела:
- "Ты доволен собой, протестант?! Ты знаешь — кого ты убил? Ты своего
прадеда бил прикладом! Ты свою бабушку резал ножом... Ты ее — именно ТЫ ее
изнасиловал и замучил! Иди же к своим — протестант! К таким же как ты --
кальвинистам с пруссаками!"
Я обнял ее колени, я зарыдал, прижался к матушке всем моим телом и
закричал:
- "Я больше не буду! Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! Я не подумал! Я люблю тебя,
мамочка! Я так больше не буду..."
Матушка мгновение смотрела на меня с недоверием, а потом всплеснула
руками, обняла меня, трясущегося от рыданий, и заплакала вместе со мной:
- "Я понимаю... Я все понимаю. Ты — не можешь иначе. Ты ведь, правда,
- не можешь иначе! Я все понимаю...
Они убивают твоих друзей. Если ты хочешь дружить с латышатами — ты
тоже должен убивать этих католиков... Но не таким же способом!
Святой Долг любого мужчины — защищать Дом, Родину, любимых женщин.
Убивать ради этого! Но не безоружного мальчика! И не прыгать потом на
хладном трупе с пещерными воплями..!"
А я, обливаясь слезами, стоял перед матушкой на коленках и ревел еще
пуще:
- "Я больше не буду, мамочка!
Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ БУДУ!"
С того самого дня прошло уже больше полвека... Я убил много народу, но
никто и никогда не посмеет обвинить меня в том, что я убил безоружного, или
— не-преступника. И еще, - с того самого дня я ни разу не глумился над
трупами. Убил и — убил. Не надо плясать над чужим телом. Это был --
Человек.
К тому времени среди немцев пошли разговоры против жидов. Матушка, на
всех углах говоря о своей "нелюбви к оккупантам", исправно платила налоги и
сборы русской казне. В ту пору Империя дралась на два фронта: пока мы брали
Измаил, да Очаков, шведы стали нам шилом в заднице и "рижский мятеж" был
весьма кстати.
Матушкина родня в Берлине и Лондоне требовала от Швеции "оставить Ригу
в покое" и так как шведы во всем зависели от британцев, "Латвию" обгявили
"нейтральной". Матушка немедля ввела Вермахт во все города побережья - до
Нарвы и получилось, что шведы могли воевать с Империей только в предместьях
Санкт-Петербурга. Такое сужение фронта было на руку русским и бабушка
пальцем не шевельнула на все наши "Восстания".
Долго такие штуки не могли продолжаться и вскоре по Риге пошли
разговоры, что "госпожа баронесса" на самом-то деле — "жидовка, продавшая
нас русским". Латвию же за глаза стали звать не иначе, как "Царством жидов".
Немцам все это не нравилось и многие из них стали все чаще поглядывать
в уставы магдебуржского права, в коих черным по белому было прописано
запрещение нашему племени занимать должности в магистратуре, и даже -
торговля.
Но матушка была необычайно популярна среди латышей. Она открыто жила с
латышом и ее первенец был - от латыша. Все помнили, как латыши по матушкину
призыву согнули в рог местных баронов и... Назвать ее "жидовкой" было -
небезопасно, но очень хотелось.
Повод для скандала нашелся на изумление быстро. Я пошел в школу только
с восьми, - годом раньше шла Шведская. Латышских школ в ту пору в Риге еще
не было, а отдать меня в обученье раввину - казалось политическим
самоубийством. Так что я пошел в школу немецкую и для немцев, хоть матушка и
прекрасно знала о том, как не любит нас немецкое население города.
Я ощутил сие на своей шкуре в первый же день. На протяжении всех
занятий вокруг меня существовал этакий вакуум, - прочие дети не играли со
мной и даже не разговаривали. Учителя не задавали мне вопросов и не вызывали
к доске. Даже места по обе стороны от меня были пусты. Передать не могу, как
скверно было у меня на душе. На перемене я слышал, как мне в спину шипели:
"Жид!"
Я оборачивался, дабы проучить наглецов, но все были заняты своими
делами и никто, казалось, не обращал на меня никакого внимания. Я даже не
мог догадаться, кто именно только что открыл рот и в мой ли адрес брошено
оскорбление. Да, этот день я не забуду до конца моей жизни.
По счастью - всему всегда приходит конец. После уроков нас повели на
молебен. У дверей в часовню стоял один из учителей богословия — скромный и
незаметный. Впоследствии я узнал, что в тот день он был без уроков, но его
нарочно позвали, ибо все знали, какой он - маньяк и фанатик. Мания его
состояла в идее национальной чистоты и всемирного жидовского заговора.
Был он человеком твердых и неколебимых принципов из породы людей, что
когда-то становились мучениками.
При виде моей жалкой персоны сей господин аж вскинулся телом, издал из
своего нутра победительный клекот и кинулся на меня. Он больно схватил меня
за ухо, выволок из строя учеников младшего возраста и завопил, что есть
силы:
- "Святотатство, поругание святынь! Мерзкий жид пытался войти в Храм!
До чего дошла Рига, сия саранча скоро выживет немцев из нашего города!
Буль-буль-буль! Кудах-тах-тах!" - ну и так далее.
Он стоял и крутил мне ухо, а мне было не больно. Я слишком был поглощен
запоминанием всех деталей происходящего, чтобы обращать внимание на сии
мелочи, а этот олух от сего сильней распалялся. Под конец он не выдержал и
завопил мне в лицо:
- "Почему ты не отвечаешь, когда с тобой говорят старшие?"
На что я, в лучших традициях дома Бенкендорфов, задумчиво пожал плечами
и тихо произнес, внимательно разглядывая его побагровелую морду:
- "Вас, верно, удивит сие откровение, но в моем доме меня с детства
учили, что
нет смысла общаться с покойниками", - моего врага чуть кондрашка
не хватила от злости. Но он тут же выпустил мое ухо и почти нормально
сказал:
- "Простите, милорд, но я не имел в виду ничего оскорбительного для
имени Бенкендорфов! Я всего лишь хотел обратить внимание общественности на
то, что в жилах твоей матери есть примесь жидовской крови от
"известных
жидов" Эйлеров и настало время..." - тут он снова распетушился и стал орать
во всю глотку. Я даже понадеялся, что еще немного и его хватит удар от
такого усердия и не придется марать об него руки.
Вдруг крик его прервался на полуслове. Неизвестно откуда появилась моя
матушка, которая осторожно взяла меня за руку, опасливо заглянула в мои
глаза, не плачу ли я, а затем выпрямилась и весьма сухо сказала:
- "Друг мой, я уже поняла суть Ваших слов и преклоняюсь пред Вашим
мужеством. Я приму меры, дабы волосок не упал у Вас с головы до итогов Суда.
Коль Церковь признает моего сына жидом, я покину сей город с моим сыном
и пусть курляндцы всех здесь рассудят по справедливости. Но ежели Церковь
сочтет моего сына - немцем и истинным арийцем, молитесь, друг мой...
Вижу, - здесь католический заговор. Прошу Архиепископа дозволить
применение пыток к подозреваемым, как и положено при следствии по делам
Веры.
Но, повинуясь милосердию, коему меня научила Церковь, имея натуру
женскую, слабую и впечатлительную, я готова простить раскаяние.
Чистосердечье его мы установим из подробного изложения фактов о природе
заговора, составе участников, а также степени их вины. А пока - доброй всем
ночи. Не опаздывайте".
Мое дело оказалось довольно простым: суд не интересовали линии
Бенкендорфов, Уллманисов, или — фон Шеллингов.
Проблемы мои возникали, когда речь заходила об Эйлерах. Однажды я,
несмотря на мой малый возраст, чуть не спросил: если мой прадед, да будь он
трижды жидом, был-таки избран умнейшим человеком Пруссии и сделал немало для
ее славы и процветания, может быть... Но потом природная
предусмотрительность взяла-таки свое и я предпочел оставить сию мысль при
себе.
Вины же Эйлера состояли в том, что он: во-первых, "жил с еврейкой";
во-вторых, не мог произнести букву "р"; в-третьих, называя свое имя, говорил
"Эйля", в то время, как "истинный ариец" произнес бы "Ойлер" по аналогии --
"Euler" - "Deutsch". И, наконец, самое главное обвинение заключалось в том,
что он "бежал из Швейцарии от жидовских погромов секты Кальвина". Тем самым,
он, якобы, "самолично признал свою жидовскую кровь". Конец приговора.
И вот, - каждый Божий день я обязан был являться поутру в суд, класть
руку на Библию и публично клясться перед скопищем идиотов в том, что я:
"Немец, только немец, и ничего, - кроме немец". После чего все эти чудаки
долго думали, с весьма глубокомысленным видом шептались о том, что с моей
буквой "р" - все в порядке, да и выговор скорее с латышским акцентом, нежели
жидовским, а на внешность так и вообще - истинный ариец, тяжко вздыхали и
отпускали с миром ввиду малолетства. На другой день процедура повторялась до
йоты - и так на протяжении четырех месяцев!
Каждый день прямо из зала суда я бежал в казармы Рижского
конно-егерского полка. Того самого, который и получил в народе прозвище
"жидовской кавалерии". В том, что я близко сошелся с этими людьми не было
ничего странного, или предосудительного: водиться с немцами мне стало
небезопасно, латыши боялись вмешиваться в "баронские дрязги" и только жиды
не боялись ни упреков в "жидовстве", ни дружбы с мальчиком "спорной крови".
В полку меня встречал капитан Меллер, который в ту пору командовал
первым (кавалерийским) батальоном (полковником числилась моя матушка) и
отвечал за подготовку "молодого пополнения и ополченцев".
Познакомился же я с ним при печальных обстоятельствах. Моего пони звали
- Венцлем и у него была белая лоснящаяся шкура и подстриженная грива. Я
всегда укалывал об нее руки. Я был без ума от Венци. Он у меня был такой
умный и - вообще...
И вот однажды мой Венци захворал. До сих пор не знаю, чем была вызвана
эта болезнь, но он вдруг погрустнел и стал худеть прямо на глазах, а шерсть
отваливалась целыми клоками. Никто из ветеринаров не знал, как помочь моей
беде (вернее знали, но боялись сообщить мне страшную правду) и, наконец,
кто-то из них посоветовал мне обратиться к Давиду Меллеру - лучшему из
рижских лошадников.
Ко мне пришел голубоглазый и светловолосый дяденька небольшого
росточка. Он долго смотрел на моего Венци, а потом вытащил пистолет, зарядил
его и вложил в мои руки, сказав при этом:
- "Это твоя лошадь и ты сам должен убить ее. Она - неизлечимо больна и
к тому же заразна. Чем дольше она стоит в этом стойле, тем выше опасность
заразить прочих лошадей и тогда другие мальчики будут плакать по их
любимцам. Ты - внук моего командира, барона фон Шеллинга, я не должен
обгяснять тебе, каковы твои обязанности перед твоими друзьями и лошадьми
твоих друзей. Я жду на улице".
Он сказал эти страшные слова и вышел из конюшни, а я впервые обратил
внимание на то, что соседние стойла с моим Венци - давно пусты. А еще -
пусты стойла дальше по проходу, - тех лошадей чаще прежнего стали выводить
на прогулку, причем открыли дальние двери и теперь лошади не проходят мимо
стойла моего верного друга...
Господи, как же я плакал в тот день... А Венци стоял рядом со мной,
будто все понимал и только губами будто целовал, да облизывал слезы на моих
щеках. А потом я вложил дуло пистолета в ухо моей лошади и нажал...
Сразу откуда-то появились люди... Венци упал... Я выронил из ослабевшей
руки пистолет и, не разбирая дороги, пошел на выход. Там меня поймал Давид
Меллер, он хотел что-то сказать, но я оттолкнул его, наговорил каких-то
гадостей и убежал куда-то, не помню куда, забился там в какой-то темный
уголок и плакал там, пока не заснул.
А когда проснулся, мне стало так совестно, что я оскорбил единственного
человека, который осмелился сказать мне правду и обгяснить, что я - потомок
фон Шеллингов обязан сделать в этой ситуации. И я пошел в расположение
Рижского полка, сказал, что мне нужно найти капитана Меллера и меня -
пропустили.
Я нашел дядю Додика сильно пьяным. Он сидел в своей комнате за столом,
на котором стояла пустая бутылка из-под шнапса и пустой стакан, пахнущий
водкой. Я подошел к дяде Додику, встал перед ним на колени и повинился:
- "Господин офицер, простите мне мою неуместную выходку. Я осознаю, что
мое поведение было недостойно будущего офицера и дворянина. Я был в
состоянии аффекта, простите меня".
Пьяный капитан на глазах протрезвел, затянул верхний - единственный
расстегнутый крючок на его безупречной форме, встал из-за стола, убрал
бутылку со стаканом в сторону и строго сказал:
- "Господин будущий офицер, Вы - прощены. Но в будущем старайтесь
держать свои нервы в руках. Помните, что Вы - офицер германской армии и вам
не пристало иметь какие-либо эмоции. Держите себя в руках, - это Вам
пригодится для разговоров с солдатами. У Вас есть пара минут свободного
времени?"
- "Да, так точно".
- "Прекрасно, тогда пойдемте в конюшни. Сегодня у нас замечательное
событие. Моя личная кобыла сегодня как раз ожеребилась и это важно, чтобы
маленький с первого дня стал привыкать к своему хозяину. Близко Вас мать,
конечно же, не допустит, но малыш должен запомнить ваш голос и запах — сие
важно.
Ты уже почти взрослый, - тебе нужна настоящая лошадь, но не детский
пони. Я понимаю, что никто, конечно же, не сравнится с твоим Венцлем, но
жизнь - штука долгая, а Господь так устроил мир, что лошадиный век короток.
Тебе еще не раз придется прощаться с друзьями... Держись. Ты — офицер".
Он говорил мне эти слова и мы шли по казармам Рижского полка и дядю
Додика можно было бы принять за совсем трезвого, если бы на поворотах его
чуток не пошатывало и глаза его не были столь багровыми и маслянистыми.
Я увидал моего будущего коня, против всех законов и обычаев настоял на
том, чтобы его тоже назвали - Венцлем, а потом кобыла дяди Додика так
доверилась нам, что даже сама взяла из моих рук корочку хлеба с солью, а
маленький Венци стоял рядом и прядал ушами, приглядываясь ко мне своими
черными и очень умными глазками. Но я уже был достаточно большим, чтобы не
поддаться моменту и не протянуть руки к нему - приласкать малыша. Матушка
его меня бы не поняла.
Потом мы сидели с дядей Додиком на скамеечке у ворот конюшни и он
рассказывал мне множество самых занимательных историй про лошадей, которые
только знал, а я настолько ими увлекся, что и не заметил, что на дворе -
глубокая ночь и около нас переминается с ноги на ногу моя глупая, старенькая
бонна. Наконец, сам дядя Додик обратил мое внимание на поздний час и
предложил прийти завтра, обещав показать, как моют и вычесывают лошадей. А
на прощание сказал так:
- "Приходи чаще. У меня самого где-то растет вот такой же сорванец -
вроде тебя. Я вот все разговаривал с тобой и думал, что бы он сделал на
твоем месте? Вырастет ли из него настоящий офицер?"
- "А что с Вашим сыном?"
Дядя Додик потемнел лицом и, подмигивая мне, признался:
- "Девичья фамилия моей матушки - Раппопорт. На этом основании меня
попросили с военной службы, а мать моего сына развелась со мной, сказав, что
я обманул ее доверие, не сказав ей о матушке до свадьбы...
Знаешь, пока топится кровавая баня, многим старшим командирам сложно
разглядеть в пороховом дыму форму носа и ушей младших офицеров, а гул
канонады приглушает особенности выговора. Но стоит войне стихнуть... При
маршировке на плацу, или - скажем, перед важным парадом, вгедливое зрение и
острый слух вдруг возвращаются к владельцу. И начинается...
Если бы твой дед не взял всех нас в Америку, мне бы, к примеру,
оставалась только - пуля в лоб. Я же ничего не умею, кроме как скакать на
лошади, махать саблей, да орать команды дурным голосом. А из Америки я сразу
приехал в Ригу - так что и не знаю, где мой сын и - что с ним. Приходи
завтра. Я разрешу тебе самому помыть лошадь и даже — потом ее вычесать!"
Я пришел на другое утро. А потом всякое утро, когда я бывал в Риге, я
"прибывал в расположение" Рижского конно-егерского полка и учился стрелять,
ездить верхом, владеть всеми видами оружия и приемам верхового боя. Отец
научил меня владению клинком в пешем порядке, но именно дядя Додик сделал
меня лучшим "верховым рубщиком" всей Империи.
У нас с ним никогда не было разговора на сию тему, но сдается мне, что
судьба распорядилась так, что мы сразу - понравились друг другу и мне от
дяди Додика досталось все то, что обыкновенно полагается родным детям. Так
что именно от "старого жида", как он себя называл, я и получил все навыки
армейского быта, а самое главное - этакую "прививку" от обратной стороны
армейской рутины.
Когда в 1812 году я стал генералом двадцати девяти лет от роду, я в
сердцах написал на оборотной стороне приказа, что из меня такой же генерал,
как из быка - балерина, а вот настоящего генерала - военного Божьей
милостью, так до шестидесяти лет и продержали в полковниках. А после того
как он сложил свою золотую голову под Фридляндом, хоть бы кто вспомнил о его
семье - о его безвестном сыне!
Но меня не поняли. Решили, что это "очередная шаловливая выходка". А в
ответном письме начальник Штаба - граф Беннигсен отвечал мне в том духе, что
мол — "жиду довольно было и полковника, в Пруссии-то он так и помер бы
капитаном".
В этом граф был, разумеется, прав. Но я очень хорошо запомнил этот
ответ. Мы и до этого-то были не в самых хороших отношениях.
Дело же мое кончилось самым образом. Матушка доказала практически
невозможное: дед был совсем даже не немцем, но итальянским швейцарцем, да
вдобавок ко всему и католиком! Скандал случился невероятный, - матушка при
всех плакала, когда ей пришлось открыть столь позорные обстоятельства.
Родство с "итальяшками" во всей Германии всегда считалось более чем
предосудительным. Упоминание же о том, что ее родной дедушка был католиком,
вызвало в латышах столь противоречивые чувства, что потребовалось
специальное заседание рижского магистрата, на котором было принято решение,
что внучка не может отвечать за "религиозные заблуждения" ее деда и матушку
публично "простили".
Впоследствии многие утверждали, что наших противников сгубила
чрезмерная уверенность в себе, - им надо было сосредоточиться не на моем
прадеде, но на его жене - урожденной Гзелль. Она была из семьи придворных
художников и скульпторов и ее отец (негласно) создал первый в
Санкт-Петербурге молельный дом и был там реббе.
По счастью, суд при изучении российских архивов столкнулся с
определенными трудностями, вызванными тем, что моя бабушка сразу заявила:
"Шарлотта - моя племянница, моя кровь и для всех остальных этого должно быть
довольно". Но не это — самое удивительное. Ровно так же. Как из
Санкт-Петербурга следователи не нашли русских архивов, из Берлина к ним не
пришли архивы пруссаков!
В итоге нас с Дашкою признали "немцами" и "истинными арийцами". На сем
Суд и кончился.
Ровно через неделю после Суда из России и Пруссии прямо аж повалили
бумаги о нашем еврействе. Наши обвинители бросились к судьям и услыхали, что
"по германским традициям в вопросах о Крови" рыбка задом не плавает. Когда
же наши враги совсем было отчаялись, кто-то вдруг вспомнил, что у нас есть
младший брат — Костик.
Тут же устроилось новое следствие, на коем об Костьку заочно не вытер
ноги только ленивый. Когда его официально обгявили "евреем", немецкая
публика устроила прямо овацию!
Но больше всего всех изумила реакция моей матушки. Она на глазах всех
вышла к т
...Закладка в соц.сетях
