Жанр: История
Призвание варяга
...ый Вал" возник на высоком берегу
Днепра, "Дрисский Рубеж" откапывался на низком — правом берегу Дриссы и его
все время затягивало грунтовыми водами.
В итоге уже к началу 1798 года все силы с Дриссы были переброшены на
строительство "Восточного Вала". Строительство ж "Дрисского Рубежа" признано
"бессмысленным и бесперспективным".
Удивительно, но русские нам не поверили и работы по "восстановлению
Дрисского Рубежа" начались незадолго до вторжения Бонапарта. На сей раз
строил Фуль, но и у него — траншеи превратились в бесконечные канавы с
водой.
С точки зренья Истории — наш отказ продолжить работы на Дриссе привел
к ужасной осаде Риги летом 1812 года и фактической сдаче Литвы и Курляндии
— якобинцам с поляками. Но против Бога с Природою не попрешь. Сколь воду ты
не откачивай, - она дырочку сыщет. Зато, - как стоял "Ливонский Рубеж" так и
стоит — ни одна якобинская сволочь не прорвалась сквозь него в сердце
Лифляндии. Как выстроился "Восточный Вал", так и не выскочил чрез него
Бонапарт из России... Божья Воля.
Когда русские осознали величие "Восточного Вала", сам Суворов отказался
его штурмовать. За это Павел его отправил в отставку. Но утрата губернии
Витебской привела к отсеченью России от прочей Европы! Теперь русским нужно
было рассчитывать лишь на свои собственные ресурсы. А тут — новая
катавасия.
Павлу подали петицию московских помещиков, в коей ему доносилось:
"Кредитный Банк Российской Империи отказывает в предоставленьи кредитов
русским помещикам на основаньи того, что они — русские. Все же кредиты идут
лишь полякам, которые совершенно выжили всех русских с рынка и теперь ценами
унижают русских людей".
Павел вскипел. Он решил во всем разобраться и вызвал к себе своего
казначея и директора Кредитного Банка.
Сей Институт появился в России во времена Анны. В те годы русские
дворяне, разоряемые бироновщиной, стали продавать собственное "дворянство" в
обмен на прощенье долгов. Тогда Анна, чтоб не извести вконец свою ж армию,
предложила закладывать имения в Кредитный Банк. В итоге — к началу
правления моей бабушки долги частных лиц Кредитному Банку составили
шестьдесят миллионов гульденов золотом (это около трехсот миллионов
рублей!). Это при всем Имперском бюджете — в сорок миллионов гульденов на
круг...
Бабушка моя поняла, что взыскать сию сумму с неплательщиков невозможно
и простила все эти долги. Так что к началу Правления Павла Кредитный Банк
стал опять приносить некий доход.
Когда Павел потребовал от своих слуг обгяснений, Директор Кредитного
Банка встал на колени и закричал:
- "Вы ж меня без ножа режете! Лучше увольте, но не заставляйте давать
денег русским! Они же —
не отдают!"
Павел весьма изумился. Но проверка банковских записей показала
удивительную картину: русские и вправду не отдавали долгов. На Руси весьма
своеобразные понятия Чести: проигранное отдают любою ценой. Зато долг
процентщику отдадут лишь по пьянке, иль в каком ином состоянии
умопомешательства. При этом на полном серьезе кредитные деньги
воспринимаются как "дурно нажитое" и сплошь и рядом к ним относятся: "легко
пришло, легко и уходит". Возвращать же долги никто и не думает!
Иное дело — поляки. Эти воспитались в нормальных рыночных отношениях и
собственную деловую репутацию ставят превыше всего. Поэтому польский помещик
отдавал деньги исправно и в срок. В соответствии с Указами моей бабушки
"исправный должник" получал льготу — в увеличении кредита. В итоге те же
московские магнаты Кесьлевские к 1812 году к весне брали в Банке кредит на
два миллиона рублей серебром и успели вернуть его до начала Войны со всеми
процентами — именно потому, что начиналась Война и
поляки Кесьлевскиебоялись, что русские заподозрят их в желании не отдать под шумок!
А какой русский решился бы на сей подвиг?! Кесьлевские ведь — отдали
долг не имея еще прибылей с урожая... Но люди сии заботились о своей деловой
репутации!
Это — Кесьлевские. В то же самое время кредитный предел для русских
помещиков в Московской губернии составлял... вы не поверите.
Полторы тысячирублей. При невозврате сей суммы — новый кредит не выдавался. С 1810 года
ни один русский помещик в Московской губернии не мог получить денег в
кредит, ибо был должен Кредитному Банку по счетам прошлых лет.
Почувствуйте разницу. Одни просят и получают два миллиона рублей
серебром под Честное Слово, а другим не дают и полутора тысяч! Это и
называется — разницей в деловой репутации.
Вы по-прежнему удивляетесь, что за сорок лет горстка изгнанников смогла
подмять под себя две трети земель Московской губернии, да производить четыре
пятых ее урожаев?! А вы не задумывались над тем, что у этих поляков --
помимо всего и урожайность на квадрат почему-то в полтора-два раза выше, чем
у русских, да еще и на худшей земле?! Почему? А вот — потому.
Павел осознав эту реальность впал в состояние комы. Когда он из нее
вышел, он собрал у себя всех русских, подписавших сию ябеду и сказал так:
- "Почему вы долга не платите?"
На сие ему отвечали:
- "У нас — недород. У нас — обстоятельства!"
Тогда Павел расчувствовался и заявил:
- "Коль русским у нас в стране будет плохо, плохо будет и всей Империи.
А может быть и — всему Миру".
Без комментариев.
На основании этих слов Павел уволил Директора Кредитного Банка и
собственного казначея, приказав выдать денег всем русским помещикам под их
Честное Слово. (Полякам же велели больше не давать и копейки!)
На русский рынок обрушился невиданный "дождь" дешевых рублей. Это при
закрытии "Латвийской границы", бойкоте русских товаров средь "северных
стран" и очередной Войне на Кавказе...
За 1797 год рубль обесценился в восемь раз. Но даже столь дешевые рубли
в Кредитный Банк не вернули и с такою инфляцией! Так русская казна начала
свое неуклонное движение в бездну, а Павел к своей могиле.
В конце 1800 года Россия окончательно обанкротилась, - первым рухнул
Кредитный Банк под грудой невозвращенных долгов... С октября 1800 года в
русской армии не выплачивали никому жалованья, - это просто удивительно, что
Павел дожил до марта 1801 года! И это случилось с той самой страной, которой
моя бабушка оставила недурную казну в тридцать миллионов рублей серебром!
Да не в павловских ценах, иль ассигнациях Александра, но — бабушкиных
"полновесных рублях"! Нет, недаром ее кличут — Великой!
Все сии безобразия до глубины души возмутили "польскую партию". (Павел
запретил давать кредиты только полякам и они увидели в том особую обиду в
свой адрес.) И если до сего дня "поляки" на Руси грызлись с "немцами",
теперь мы впервые оказались с ними — "товарищи по несчастью". Что
любопытно, полякам все равно нужны были деньги и они обратились к кошельку
моей матушки. В чем им не было отказано. Мало того, - на сей случай матушка
нарочно ввела "мягкий кредит" и поляки получали у нее средства под меньший
процент. Если угодно — в те дни мы впервые увидели друг в друге не просто
врагов, но торговых партнеров и сие стало прологом к нынешнему "Золотому
Веку" Империи.
Давайте начистоту. Россия — единственная страна во всем мире, в коей
политикой занимаются все, кто угодно, кроме "титульной нации". Дело в
российской Природе.
Во всех иных странах становление национальных партий происходило на
основании интересов экономических, - обычно на производстве тех, иль иных
продуктов питания. На Руси ж — вся земля "зона рискованного земледелия", а
на сих рисках не выстроить регулярную экономику. И из этого --
последовательную политику.
Поэтому до начала "промышленной революции" на Руси и не могло быть
никаких политических партий — столь слабая база в сельском хозяйстве не
могла обеспечить общности интересов.
Но, когда на Россию пришел "промышленный бум", здесь уже пронеслась и
"бироновщина", и "избиения немцев" так что вопросы национальные вышли на
первый план.
Легче всего в любой стране поднимается "промышленность легкая" -
пищевая, мануфактура и прочее. Наиболее развиты сии отрасли в
"легкомысленной" Франции и ее восточной союзнице — Польше. Так что первые
же мануфактуры в России возводились только поляками и — для поляков. (Они
опасались, что русские учудят в их отношении нечто подобное расправе над
курляндским правлением и надеялись, что разрушение мануфактур без поляков --
остановят русский погром. Расчет их был верен.)
Так возникла "польская партия". Сегодня в ней уже больше русских, чем
чисто поляков, но по сей день — сии люди выступают за поблажки сфере
обслуживания, легкой промышленности и ресторанам.
Но вслед за "легкой промышленностью" во всех странах подымается
промышленность и "тяжелая". Шахты, выплавка стали, горное дело, военная
индустрия всегда были любимым коньком всех германских племен. Так возникла
"немецкая партия" Российской Империи. Партия пушек, верфей, шахт и железных
дорог.
Обратите внимание на одну тонкость. Начинали-то мы все по --
национальному признаку. Но деньги не имеют национальности. Потихоньку все в
нашем кругу перемешались, да переженились между собой, так что сегодня --
полным-полно немцев в пекарнях, равно как и поляков — в литейных. "Партии"
же сохраняют свои имена только лишь на основании былых экономических
приоритетов.
Обратите внимание — экономических. Все же решения Павла были
продиктованы чем угодно, но только не экономическим смыслом. Неудивительно,
что в первые же полгода правления на него ополчились как "немцы", так и -
"поляки".
(Вся же вражда наших партий свелась сегодня к прениям над бюджетом и
вопросам налогообложения, иль напротив — поблажки тем, иль иным областям
индустрии. Если так будет и дальше, когда-нибудь мы дорастем до нормальной
парламентской демократии. Конечно, хотелось бы — раньше, но — всякому
овощу свое время.)
x x x
Осенью 1798 годя указом Императора Павла я был произведен в прапорщики
Лейб-Гвардии Семеновского полка. Государь пошел на сие, скрепя сердце, но
его принудила международная обстановка. Когда "обозначились контуры"
павловского режима, все инородцы поспешили прочь из столицы. Лютеране с
иудеями живо укрылись в матушкиной Риге, хуже пришлось католикам, которые
бежали к Наследнику Константину в его полу-католический Киев.
Если такие горести были у армейских чинов, вообразите, что творилось на
флоте! Россия "вышла к морю" на нашей памяти и все высшие флотские должности
были по праву за "инородцами", имевшими морское образование.
Причем большая часть адмиралов была именно католиками! Ведь моряки по
характеру не любят перемен и по добру никто из них не пойдет к чужим берегам
проситься на службу. Поэтому русскую форму надевали прежде всего выходцы из
Данцига и Курляндии, обученные в польских мореходных училищах, - все прочее
побережье было насквозь лютеранским и католическим капитанам было непросто
даже бросать якорь в ином порту.
Немногим лютеранам и тут повезло: согласно договору меж бабушкой и
матушкой - Балтийский флот был наделен правами "экстерриториальности", так
что команда корабля, бросившего якорь в Риге, Ревеле, или Рогервике,
надевала черную форму, а вернувшись в Кронштадт и Питер - поднимала
бабушкины цвета.
Хуже пришлось католикам. Они не могли пристать к Константину и это
породило "эпоху русских географических открытий". Если вспомнить, что
адмирала Крузенштерна звали Адам, а адмирала Беллинсгаузена - Тадеуш, можно
понять насколько им стало туго.
От хорошей жизни не поплывешь открывать Антарктиду, или - вокруг
света...
Завершение же эпохи "русских открытий" связано с тем, что ныне все
флотские капитаны с адмиралами - воспитанники Рижской мореходки. (А русская
флотская форма не "петровско-андреевская" белая с синим, но "лютеранская" -
черная с белым.)
Как вымерли последние католики на флоте, так и отпала надобность
путешествовать "за три моря". (Кстати, Афанасий Никитин отправился в Индию
не от хорошей жизни, но, спасая себя от монгольской сабли, да московского
бердыша, - его родимая Тверь затрещала под ударами москвичей, да их
татарских союзников.)
Но не всем дано плавать в полярных льдах, или помирать от тропической
лихорадки. Поэтому большая часть флотских католиков настояла на военной
экспедиции в Средиземное море - против тамошних якобинцев. Так вышел "Второй
поход" Ушакова, увенчанный взятием Корфу и созданием "Республики Ионических
Островов".
Все было бы хорошо, если б не Павел. Жители Мальты, измученные
жестокостями британского правления, увидав столь мощную эскадру вблизи своих
берегов и обнаружив известную доброту Ушакова, обратились к Павлу за
помощью. И тот стал "Гроссмейстером Мальтийского Ордена" со всеми
вытекающими последствиями.
Англичане увидали в том повод к войне и немедля пригнали подмогу к
армаде лорда Нельсона, закрыв Гибралтар. Французы, узнав о начале войны на
море меж нами и Англией, немедля заключили союз с турками и стали
накапливать в турецких портах (в паре плевков от Корфу) эскадру Брюэса.
Россия же оказалась "меж двух огней" в состоянии войны с обеими великими
державами.
Вырваться из такого кольца не представлялось возможным, и без леса на
починку кораблей, боеприпасов и провианта ушаковская эскадра была обречена.
Тогда русские католики, надеясь спасти братьев по вере, уговорили Павла
послать самого князя Суворова в Итальянский поход. (Получи мы надежные базы
для флота в Италии, дело приняло бы иной оборот.)
Поэтому Павел обгявил все мое поколение остзейцев офицерами
Семеновского полка, повелев нам "следовать на войну".
Согласно обычаю, с бароном в поход выходит до роты его мужиков. Так
Император надеялся получить наши штуцеры, молва о коих гремела по всей
Европе. Единственное, чего он не учел (а он отличался даром не видеть сути),
что все высшие чины в Суворовской армии были за католиками. Сама же идея
послать родных чад на суд и расправу к католической нечисти, вызвала во всем
ливонском дворянстве хохот почти истерический.
Павел весьма изумился, когда матушка, пышно отпраздновав наше
производство в офицеры имперской армии, на другой день под овации и
рукоплескания всей Остзеи огласила Указ, по которому отлучка из Латвии без
ее письменного разрешения обгявлялась Изменой Родине.
Павел в ярости приговорил всех нас к смертной казни, матушка тут же не
осталась в долгу, приняв у нас Присягу Латвии. Никогда мы не были так близки
к окончательному отделению от великого соседа! Лишь осознав это (и найдя в
сем деле корень личной вины), Павел пошел на попятную...
В 1799 году я защитил докторскую по химии. Не будь я сыном моей
матушки, не видать мне столь важной степени в шестнадцать, как моих ушей. Но
то, что в 1807 году я стал членом Прусской Академии Наук, а в 1808 -
Парижской Академии, дозволяет мне верить, что хоть и не в шестнадцать (что -
нонсенс), но в реальном возрасте я все ж защитил бы обычную диссертацию.
С детства я питал слабость к матушкиным порохам и фейерверкам. Поэтому
на практикумах, обязательных в Дерпте, я баловался с парафинами, получая из
них нечто по древним рецептам "греческого огня". (Такую тему я сам выбрал
для "личной работы".)
Однажды я прокалил соду, сплавил ее с белым глиноземом (все по
старинным трактатам) и обработал сплав горячим раствором "парафиновых
кислот". Полученное мыло обладало невероятно горючими свойствами. Оно горело
прямо в воде, прекрасно липло к любой поверхности и прожигало насквозь даже
металл. Я дал ему имя — "NAPalm", - или Натрий-Алюминиевые соли
Пальмитиновой кислоты. (Пальмитин - основной углеводород нефтяных
парафинов). Мое мыло сразу пошло в дело для начинки ядер нового типа, -
"брандскугелей" (ими в Рижском заливе были сожжены якобинские эскадры в 1812
году), а мне - присвоено звание доктора химических наук.
Сегодня считают, что мои научные заслуги больше связаны с технологией
производства активного хлора и хлоратов, а также за работы с азидом ртути и
азидом свинца. Иными словами - хлорного пороха к "пушкам Раевского", да
капсюлей к "унитарному патрону". Но сие - вопрос Тайны.
Россия - страна с малым флотом, и перечить нам готова одна только
Англия. Напалм же используется лишь в береговой артиллерии. (Чтоб не пожечь
свои же корабли, да - пехоту.) Поэтому по сей день технология его
производства остается нашей Государственной Тайной. Вот приплывут к нам сыны
Альбиона, тогда и - рассекретим.
Здесь мы подошли к вопросам секретности. Все наши научные подвиги с
первого же дня были окутаны завесой секретности, граничащей с паранойей.
Только в 1807 году после Ауэрштедта, французы на весь мир раззвонили ужасную
для них новость. За пятнадцать лет секретной работы и баснословных гонораров
матушка собрала в Дерпте весь цвет лютеранской математики (Дерптская школа
по сей день почитается лучшей в мире) и химии. Только тогда и вышло наружу,
что цвет латвийского офицерства "сгубил молодость" за пробирками и
логарифмами в Дерпте, в отличие от наших русских сверстников. Нынешнее
"немецкое засилье" в армии обгясняется тем, что нашему брату не отшибли
последние мозги в павловской казарме, - вот и вся разница.
Сегодня, вспоминая о молодости, я вижу перед глазами огромные залы,
брызжущие тысячами свечей, оркестр, гремящий вальсы, да мазурки, и
разряженных веселых девиц, от которых так и разит духами, как от кокоток.
Но по ночам мне грезятся иные миры. Темная укромная зала Дерпта.
Два-три подсвечника не могут рассеять таинственный полумрак этой теплой и
уютной комнаты. Где-то далеко плачет одинокая скрипка и я танцую печальный
менуэт, или сарабанду с грустными дочками наших ученых. Мимо меня неслышными
тенями скользят другие пары, в темноте взблескивают погоны и эполеты и,
кроме плача скрипки - тишина... Только скрип наших сапог со снятыми шпорами
и еле слышное шуршанье платьев наших дам, да затаенный шепоток и еле
уловимые запахи цветов в темноте...
Моя дальнейшая судьба сложилась так, что я чаще оказываюсь на ярком
свету, среди этой ужасной вопящей, вонючей и грязной толпы, или в жаркой
постели, окруженный тысячами глаз изо всех щелей, слюнявых морд и всего
прочего, чем так отвратительна наша придворная жизнь. Я настолько привык к
ней, что мне порой кажется, что этот маленький, уютный и теплый зал в
сонном, печальном Дерпте - химера моего воспаленного воображения...
Только с годами мне все чаще снится плач одинокой скрипки, шуршание
чьего-то платья, неуловимый аромат живых цветов и семь крохотных огоньков в
темноте над глыбой рояля... Иной раз мне кажется, что если бы я остался с
моими пробирками - жизнь моя обернулась лучше, праведнее. Чище...
Только все это - ночные химеры, - в реальности все мои друзья ушли на
войну с Бонапартом. И почти все - погибли. А выжившие стали нынешним русским
правительством и наш Дерпт - опустел.
Я пару раз приезжал туда, но не узнал ни зала, где мы танцевали по
ночам и признавались в любви близоруким девочкам, да читали им Гете, ни моей
лаборатории. Только тот - старый запах...
Запах соляной кислоты, квасцов и еще чего-то родного, но - неуловимого,
впитавшегося в камни моей второй "Альма Матер". И еще - тишина
провинциального, Богом забытого, университетского города. Только это и
осталось со времен моей молодости. У меня была - хорошая молодость.
12 марта 1801 года Император Павел помер апоплексическим ударом. В этом
официальном сообщении есть толика истины - Государь действительно помер от
удара, но не крови в голову, но - табакеркой по голове. И мы были приглашены
на его похороны и коронацию отцеубийцы - Александра I.
Много сказано и написано о причинах убийства Павла - личность это была
неординарная и борьба со "всемирным жидовским заговором" прославила его на
весь мир. Поэтому многие досужие писаки любят порассудить прежде всего о
масонском заговоре, или об экономических интересах иных заговорщиков.
Все это верно, но - не это стало причиной гибели несчастного коротышки.
Что самое ужасное и невероятное во всей этой истории - причины столь
мерзкого преступления были самыми что ни на есть уголовными. Я могу сказать
это со всей откровенностью, ибо именно мне было поручено в январе 1826 года
возглавить комиссию по расследованию сего преступления.
История гибели Павла уходит в события лета 1799 года. Суворов, спасая
наш флот, согласно павловскому плану, разбил французов и занял Венецию,
которой уготовлено было стать главной базой русского флота. Но в августе
Нельсон разбил Брюэса при Абукире и обложил Корфу. Ушаков не решился оголить
остров в такой момент, меж ним и Суворовым вспыхнула ссора (Ушакова ушли на
Каспий) и эскадра в Венецию не пришла.
Без Ушакова (и морского подвоза провианта) Суворову нечего было делать
в Венеции, ибо его армия стала голодать и он решился выйти из окружения
через Альпы. В октябре Суворов, обессмертив славу русского оружия, вывел
остатки армии в Тироль. Французы же догнать его не смогли.
Павловская администрация была столь рада сему обороту дел, что всех
участников перехода осыпали орденами и медалями, а самого Суворова произвели
в князья и генералиссимусы. При этом умалчивалось, что во время перехода
Суворов был принужден бросить все свои пушки и обозы, а лошадей пришлось
сгесть. При этом из окружения вышли почти все генералы, - но только треть
старших офицеров, восьмой из младших командиров, и только - двадцатый из
нижних чинов. Всех остальных сгубили голод и холод.
Тем временем во Франции бригадный генерал Наполеон Бонапарт
провозглашает себя диктатором. Но на нем пятно египетской катастрофы и ему
нужна быстрая победа, дабы забылось давешняя конфузия. Жертву искать не
надо, - те же снега, что спасли Суворова прошлой зимой, преградили и ему
дорогу к спасению. Он вынужден встать на зимовку в горах и только просит
австрийское правительство срочно прислать ему лошадей и пушки. Но австрийцам
наплевать на русского командира. Они его руками подчинили себе Север Италии
и им Суворов не нужен, - эти католики не посылают ему ни крошки!
И вот - весной 1800 года, вслед за вскрытием перевалов, с альпийских
вершин на австрийский Тироль обрушиваются лавины французских горных
стрелков. (Бонапарт, предвкушая сладкую месть, всю зиму муштровал два полка
фузилеров нарочно для войны в горах.) Армия Суворова окружена вторично и...
сдается без единого выстрела. (А что можно требовать от доходяг?) Тут
умирает Суворов, а Константин попал под суд Церкви.
Павел тут напугался, что время его правления не несет ни одного
"светлого пятна" и сделал вид, что Суворов — "вышел из окружения".
Французы, конечно же, передали русским труп генералиссимуса "для погребения"
(об этом сохранились документы в архивах, где смерть Суворова зафиксирована
французским жандармом и французским же военно-полевым медиком), а Павел
устроил из этого ужаснейший фарс.
Карета, якобы с живым Александром Васильевичем, проехала по доброй
половине России и пару суток стояла перед Зимним Дворцом. При этом ее
натерли молотым чесноком и обрызгали литрами французских духов, но...
трупный запах все равно расходился по площади. Люди с ужасом смотрели на эту
карету и только крестились, говоря меж собой:
"Это за
Курносым прибыла
Та — Курносая".
В конце "визита" Павел даже вышел на ступени пред Зимним и обратился к
безмолвной карете с "ироической" речью, прославлявшей Суворова и последние
сомненья у России отпали. Если Суворов был жив, как получилось, что его
карета два дня стояла перед Дворцом, а Государь только сейчас вышел, чтобы
приветствовать своего полководца?! Авторитет Павла у армии стал попросту
отрицательным!
В войсках говорили:
"Все мы — смертны и даже если Александр Васильевич и погиб, нужно было
похоронить его со всей Почестью, а не томить его тело без погребения. Сие --
не по-христиански. Недаром, видать, Павел стал Гроссмейстером Мальтийского
Ордена. Это все эти масоны - нарочно глумятся над телом Александра
Васильевича!"
Сегодня есть разные взгляды на эту Историю. Один из юных поганцев
как-то сказал:
- "Давайте предгявим Империи истинные обстоятельства смерти Суворова.
Пусть у Правления Павла и впрямь не останется Светлых Пятен! Когда все
узнают правду про Альпийский Поход..."
Он не договорил. Я встал со своего места, молча распахнул дверь нашего
Тайного Совета и сухо сказал:
- "Вон отсюда, поганец! Те люди, что шли через Альпы — Герои. И какой
бы у нас ни был Правитель — негоже отымать у них эту Победу. И Суворов умер
— непобежденным. Я возглавлял следственную комиссию и доложу из первых рук:
Александр Васильевич умер от дистрофии.
Он с первого дня голода обгявил, что будет жить, как простой солдат --
из солдатского рациона. А какое здоровье — у старика?
Он и помер-то чуть ли — не первым... И Смерть сия — на мой взгляд, -
героическая.
Если бы Павел тогда — решился сказать о ней, - может быть сам остался
бы жив... И не вам, юноша, рассуждать о "светлых пятнах" в Истории. Вы с
нами не голодали! Вы последнюю корку на троих не делили... И не вам судить
— ни Су
...Закладка в соц.сетях
