Жанр: История
Призвание варяга
...т мой дед обернулся ко мне, прикрыл пальцем мою отвалившуюся от
удивления челюсть и сухо заметил:
- "А вот это - нехорошо. Мой внук должен меньше глазеть, да сильней
примечать! Впрочем, - мал ты еще для семейного ремесла".
Я страшно обиделся. Я так обиделся, что не выдержал:
- "Я встречал тебя со всей душой, а ты мне - такие гадости! Как же тебе
не стыдно?!"
Дед выпучил глаза, - будто от удивления:
- "Мальчик мой, что есть - стыд?! У разведчика не должно быть стыда. Я
ведь не собираюсь тебя чему-то учить. На мой взгляд - общение меж людьми
сводится к простому обмену мнениями. Коль я тебе интересен, - слушай. Нет, -
жизнь моя на этом не кончена!"
Я растерялся, - этот странный человек с неприятным голосом вел себя
вызывающе, можно сказать - по-хамски, но... я отвечал:
- "Прекрасно. Я согласен на такие условия. Мне интересно, что ты мне
скажешь, но я... оставлю за собой право - делать любые выводы и думать своей
головой".
Мой дед обернулся к матушке и с интересом спросил:
- "Этому мальчику только тринадцать?! Из молодых, да - ранний.
Интересно пощупать - чем он тут у тебя дышит".
А матушка многообещающе ухмыльнулась и предупредила:
- "Я думаю, что вы оба еще удивите друг друга. С ним - забавно. Он у
меня уже на все имеет свою точку зрения и однажды - послал меня к черту.
У него есть невеста, о которой я тебе написала, но он - упрям, как все
фон Шеллинги. Ведь ты женился на моей матери тоже против воли всей нашей
семьи - не так ли?"
Дед внимательно, но с некоторым осуждением во взоре, окинул меня с
головы до ног, а затем подмигнул моей матушке:
- "Разберемся. Впрочем, я о том ни разу не пожалел. А ты?"
Матушка задумчиво улыбнулась, и вдруг отчужденно и как-то холодно
прошептала:
- "Конечно, нет. Только вот ждала я тебя слишком долго... Лучше бы ты
вернулся пораньше!"
Где-то через неделю - мы с дедом катались в окрестностях Озолей и он
показывал мне всякие штуки. Как обертывать копыта лошадей лопухами, или
вести ее под уздцы так, чтобы она не заржала и не захрапела. Или наоборот, -
как заставить кобылу тихонько подать голос, чтобы ей ответил жеребец
неприятеля. Все это не составляет никакого труда - если знать, как сие
делается. Но для меня это была настоящая "Терра Инкогнита" и я слушал дедов
урок, затаив дыхание.
Был жаркий полдень и дед устал мотаться со мной по лесам, да болотам и
мы присели с ним отдохнуть и немножко перекусить. Мы разломили с ним краюху
хлеба и кусок сыра, а запивали - темным пивом из одной фляжки. Только в тот
день я впервые заметил насколько он старый, - капельки испарины выступили на
его висках и под усами на верхней губе, а руки еле заметно дрожали,
передавая мне флягу с пивом. Я спросил его:
- "Сие не опасно?"
- "Что именно?"
- "Твоя болезнь. У тебя язва?"
Дед внимательно окинул меня взглядом и тихо спросил:
- "С чего ты взял?"
- "Матушку частенько мучит изжога. Она говорит, что в нашей семье много
умерло язвой. У тебя все симптомы. Почему не лечишься?"
Дед обнял меня и, похлопывая по плечу, отвечал:
- "Когда-нибудь... Когда-нибудь ты тоже плюнешь на всех докторов и
захочешь пожить последние дни без лекарств и рецептов...
Ты прав, - это опасно. Это смертельно опасно и врачи прочат мне не
более полугода. Поэтому мне и разрешили проститься. С дочкой и внуками. По
долгу службы я не могу покинуть Америки.
Но я - не боюсь. У меня нет страха перед падением занавеса. Я всего
лишь - смою с лица грим и...
Возможно, я встречу там единственную женщину, которую любил всем
сердцем. И мы - заживем вместе долго и счастливо. Арлекин соскучился по
Коломбине и просит отставки... Finita la commedia".
Что-то было в его голосе странное. Непривычное, волнующее сердце. Я
невольно сделал к нему движение и спросил:
- "Ты не жалеешь... Ты не скучаешь по Родине? По Германии?"
- "Не знаю. Возможно я - слишком голландец, или чех, или - бродячий
цыган для того. У меня была жена. Германия убила ее...
Нет, я не жалею ни о чем. Барон фон Шеллинг умер задолго до того, как в
Америке обгявился негоциант и комедиант Саттер. У Саттера ныне в Бостоне
жена и две очаровательных дочки. Приемных.
Одна на выданье, другая - уже на сносях... Замужем за сенатором! Я -
американец Саттер, а бедный барон - Иоганн фон Шеллинг умер от горя по своей
молодой жене. Я уж и забыл про него".
Я долго смотрел на моего родного деда и все пытался представить мою
бабушку, - я видел только ее крохотную и не очень хорошую миниатюру в
матушкином медальоне. И вот только этим жарким днем мне вдруг пригрезилось,
что я - наконец-то хоть немножечко ее увидал. В глазах моего деда. Я сел к
нему поближе и...
Тут дед резко выпрямился, подтянулся и будто захлопнул створки
невидимой раковины со словами:
- "Отставить слезы и сопли! Сейчас у нас будет сеанс практической
магии. Исполняю самые сокровенные желания посетителей - только в нашем
цирке. Единственная гастроль - единственное желание. Загадывай желание и я -
исполняю его".
- "Идет. Можно начать?"
- "Валяй".
- "Сделай так, чтобы я смог жениться на Яльке. Чтоб мы любили друг
друга долго и счастливо и... И только смерть разлучила бы нас".
Дед прищелкнул пальцами, сделал в воздухе пару пассов, а потом вдруг
застыл на половине жеста:
- "Погоди, я-то женю тебя на литвинке и влюблю вас друг в друга, - но
как же обычаи? Ты - лютеранин, она - католичка, твоя мать - яростная
иудейка, что скажут церкви? Ты понимаешь сколько законов вам придется
преступить в один миг? Да и кто осмелится вас венчать? По какому закону?"
Я от души рассмеялся:
- "О католиках - не беспокойся, мы их повывели. Я - глава латвийской
лютеранской церкви, - как прикажу - так и будет. А что до евреев... Не думай
об этом. Матушка скажет — они подпрыгнут!"
Дед внимательно взглянул на меня, затем опять завертел в воздухе
пальцами и... снова остановился:
- "Еще одна закавыка. Ялька-то - деревенская! А ты - горожанин. Сможешь
ли ты прожить с ней в твоих деревенских Озолях? Сможет ли она выжить в Риге,
или, предположим, - Санкт-Петербурге?"
Я растерялся. Я никогда не задавал себе этого вопроса. В глубине моего
сердца невольно шевельнулось воспоминание, - Ялька скучает в нашем рижском
доме, когда я привожу ее туда в гости к родителям. А я сам порой выхожу из
себя от сознания того, что я наблюдаю в Озолях, как трава растет, а в Риге -
премьера "Много шума из ничего" и все мои сверстники, - конечно же - там. Но
Ялька плачет и не хочет в Ригу. Да и что ей делать в обществе хорошеньких
баронесс и юных банкиров?
Господи, но о чем это я? Какие пустяки лезут в мою голову?!
- "Это все - ерунда. Ей когда-нибудь понравится город. Да и мне неплохо
в Озолях. Но погоди, - ты обещал исполнить мое желание, а не - отговорить от
него..."
- "Да я уже почти исполнил его! Только ответь мне на последний вопрос,
- кто отец твоей Яльки? Думал ли ты о том, что, возможно, именно ее отец -
выжег твои Озоли?! Понимаешь ли ты, что кровь пролита между тобой и любой
католичкой?!
Доходит ли до тебя, что об этом никогда не забыть твоим людям?! Они
придут на твою свадьбу и будут думать, что
их госпожа - дочь человека,
который проливал кровь их отцов и дедов?!" Я подскочил на месте. Я взорвался. Я вцепился руками в лацканы дедовой
куртки. Я заорал что-то на тему, что не его собачье дело лезть в мои дела и
вообще...
Я попытался увидать Яльку. Я позвал ее, я хотел во что бы то ни стало
увидать ее лицо, а вместо этого передо мной стоял тот страшный почернелый
амбар. Ворота перед ним. На них петли, а в них - одна из фигур вдруг ожила и
сама собою повернулась ко мне. Совсем юная светловолосая девчонка с
вырезанными глазами.
Черный крест, - дегтем - по ее голому, потрошеному телу... Чуть ниже
пупка - крест становился черно-красным. Что-то черно-красное медленно и
лениво ползло вниз-вниз, туда... На черную от крови землю. А я вновь был в
жертвенном круге и держал в руках острый нож... И оглушающе: "Будь здоров,
Велс! Доброй тебе еды!"
Я взмахнул ножом и попал в самое сердце очередной телки - черной масти.
Она упала на черную от крови землю и захрипела и забилась в судорогах. Тут
она подняла ко мне побледнелое лицо и я понял, что убиваю Яльку... А все
кругом в экстазе выкрикнули — "Доброй тебе еды, Властелин Того Мира!"
Я выронил нож, шагнул вперед, обхватил мою возлюбленную за плечи и
поцеловал в губы, на которых пузырилась кровавая пена... Ялькины глаза
распахнулись в немом крике и... Они у нее были вырезаны, а волосы посветлели
прямо на глазах. Совсем, как у неизвестной мне латышской девочки с
вырезанных Озолей!
Я закричал, сам не знаю - отчего и вцепился в платье умирающей Яльки (а
может быть - латышской девочки) и... А мой дед отвесил мне тяжеленную оплеуху и оторвал мои скрюченные
пальцы от лацканов его сюртука. А потом - вдруг подмигнул и заразительно
расхохотался мне прямо в лицо.
Я опомнился и, сгорая от стыда, отошел подальше от старого черта и
бросился ничком на землю. Изо всех сил ударил кулаком по мягкой зеленой
травке пригорочка и - ничего.
Только... Я утирал странные, пустые слезы, которые сами собой катились
по моему лицу. А на сердце у меня было так холодно и пусто, что кажется -
ударь меня по груди и оттуда раздастся гулкий тупой звук. Настолько там
ничего не было...
Потом я рассмеялся, сел на пушистую зеленую травку и никак не мог
вспомнить - почему я только что пытался броситься на моего родного деда?
Ради Яльки? Нет, разумеется, она была весьма соблазнительной девочкой и моя
жеребячья кровь тут же начинала бурлить при одном воспоминании о ее нежном и
сладком теле, но... не больше того. Что-то было еще... Но я никак не мог
вспомнить — что...
Что-то оборвалось. Какой-то дурман. Наваждение... Не могу обгяснить -
как сие называлось.
Солнышко ярко светило в голубом небе, птички щебетали о чем-то своем,
легкий ветерок быстро высушил мои странные, пустые слезы и на душе моей
снова стало покойно и тихо. Поэтому я улыбнулся:
- "Зачем ты это сделал? Тебя мать просила? Зачем ты - так..."
Дед мой долго смотрел мне в глаза, а потом вдруг спросил:
- "Ты... Ты все равно хочешь жениться на ней?"
- "У меня нет теперь выбора... Я не могу выгнать девушку
обесчещенной... Я обязан жениться".
Дед продолжал смотреть мне в глаза и бородка его меленько затряслась.
("Как у козла", - что-то холодно шепнуло во мне.) Глазенки его суетливо
забегали и он гадливо проблеял:
- "Но вы же не спите! Я по вашим лицам видел — вы же не спите! Как же
ты мог ее обесчестить?!"
Я будто со стороны услыхал чей-то тихий, суровый голос:
- "Ее могли обесчестить наши солдаты. Ее почти наверняка обесчестили...
И если мои солдаты готовы умереть за меня, я — Честью отвечаю за все их
поступки".
- "Погоди, - но тебе лишь тринадцать?! Ты даже не командовал сими
скотами! Как же ты можешь за них отвечать?! Ими командовал жид - Меллер! Ими
командовал пират — Уллманис!"
Будто что-то оборвалось во мне. Я нормально воспринимал от дяди Додика
слова, что он — "старый жид". Я смеялся с моею матушкой, когда она звала
дядю Додика, иль Арью Бен Леви — "Моими жидами", а Рижский конно-егерский
— "Жидовскою Кавалерией". Сами егеря моего "родного" полка звали себя в
обиходе — "жидами" и даже гордились сим прозвищем. Но из уст моего деда сие
слово прозвучало вдруг... Оно — нехорошо прозвучало.
Внутри меня все как будто окаменело. Я услыхал будто со стороны мой
покойный вопрос:
- "Кстати, а как ты получил под команду Давида и прочих? Ведь ты не
хотел быть их командиром, не так ли?"
Человек с козлиной бородкой растерялся от моих слов. Что-то в лице его
надломилось и он прохрипел:
- "За что я должен был быть им командиром? За что я должен любить сих
людей?! Бабка твоя оскорбила меня и совсем опозорила... Я не хотел видеть
жидовские морды... Но когда началась Революция, я по чину должен был стать
командиром полка, а прусские немцы не желали приписаться в мой полк. Жиды ж
думали, что моя жена была Честной и не знали подробностей... Вот они и
просились ко мне... Мне нужны были дельные офицеры — так что пришлось их
терпеть..."
Я иногда вспоминаю сей разговор и удивляюсь, - он начинался, как
отеческие советы старика малолетке, а обратился в какую-то исповедь, где я
оказался вдруг исповедником...
Как ты думаешь, - почему мне — наследственному барону дозволили взять
в жены еврейку? По прусским законам ведь сие — невозможно!!! А все --
просто. Все очень просто...
Я болел в детстве свинкой... А может быть сие - "Проклятье фон
Шеллингов"! Я не могу... Я - нормальный мужик, но от меня не бывает детей! Я
— стерилен! Я НЕ ТВОЙ ДЕД! Что-то огромное, мягкое нежно ударило мне под коленки и я осел на
землю. Мир потерял вдруг устойчивость и я понесся туда — в тартары. Я
замотал головой, я закричал:
- "Неправда! Моя бабушка не была шлюхой! Она — иудейка, она не могла
быть шлюхой!"
Лицо старика приняло странный вид. Он будто прислушивался к чему-то,
что слышал один только он. Затем паяц кивнул головой:
- "Ты не понял... Она не была шлюхой. Она даже... любила меня. Но тебе
надобно вырасти, чтоб понять мир взрослых... Я был сыном моего отца — друга Фридриха, его кредитора, Создателя
Абвера и прочая, прочая, прочая... Меня принимали как наследного принца и
многие дамы были рады свести знакомство со мной... А любил я лишь твою
бабушку...
Потом настала Война с русскими и французами. Сперва мы побеждали и я
быстро двигался по чинам, пока не стал генералом и командиром дивизии. Но...
Я получил мою должность до срока, - не имея к ней ни умения, ни привычки...
Однажды, когда моя дивизия шла на марше, мы нос к носу столкнулись с
русскою армией...
Русских было так много, что на одного нашего приходилось
десять-двенадцать славян. А так как мы не успели перестроиться в боевые
порядки, дело пошло с рукопашной и люди мои побежали...
Паника случилась ужасная. Люди бежали по узкой дороге, бросая оружие,
форму и снаряжение и не слушали ничьих приказов... Я пытался... Я хотел
остановить их... Но они бежали, как безумное стадо и чуть было не затоптали
меня самого.
И тогда я решил, что мне надо возглавить отряд, который бы стал
заслоном перед бегущими и как-то остановил их. Я вскочил на коня и мы
понеслись по дороге, обгоняя солдат... А потом общий ужас, крики проклятий
моих же людей, произвели страшное впечатление на мою лошадь и она понесла...
Я опомнился лишь когда какой-то капитан нашей армии схватил моего коня
под уздцы. Я хотел... Я пытался ему обгяснить, что случилось, что сейчас
сюда придут русские и мы должны...
Тут он выдернул меня из седла, дал мне пощечину и прошипел:
"Слезайте немедленно с лошади, люди подумают, что их бросили! Придите в
чувство, вы же — генерал нашей армии! Вон те холмы, встаньте на них в каре
и попытайтесь остановить как можно больше людей, чтоб защищаться! Я же с
моим батальоном постараюсь задержать русских, пока вы... Пока вы не
приведете людей в чувство!"
Я сразу опомнился. Я пошел, как сомнамбула и воткнул мою шпагу в землю
на ближайшем холме и мои солдаты, бежавшие по дороге, при виде меня, стали
по одному останавливаться, озираться вокруг, вооружаться оставшимся у них
оружием и занимать место в строю. Так мы стояли и ждали русских...
Только русские не пришли. Вся их армия уперлась в единственный батальон
и понесла в битве такие потери, что русские командиры не решились атаковать
штандарты целой дивизии после конфузии с единственным батальоном пруссаков.
А тот капитан и все его люди полегли, как один. В том бою на один его
штык пришлось... Бог весть — сколько штыков русских...
На другой день стало известно, что главные силы Железного Фрица смогли
нанести контрудар и теперь русские отступают по всему фронту... Потом
прибыли вестовые, которые предложили мне ехать в Ставку, а вместо меня был
назначен новый комдив...
На Трибунале я обгяснял ситуацию, рассказал все, как было, и у меня
оказались свидетели, так что... Меня оправдали.
Но пока шло это следствие, я оставался при короле под домашним арестом
и не мог знать, что происходит с моей женой - твоей бабушкой.
В день оправдания (а следствие длилось почти ровно год) ко мне подошли
и сказали:
"Твоя жена тебе изменила. Она родила от твоего же отца! Теперь тебя
ждет в колыбельке маленькая сестричка, а старый греховодник так спятил, что
показывается всюду с твоею женой, как с твоей матерью! Даже хлеще того, -
целует ее перед всеми — старый сатир! А от этих евреек и впрямь легко
потерять голову — они же такие все сладенькие!"
Я сошел с ума от сих слов. Я не помнил себя. Я испросил дозволения у
короля и поехал домой. Я вбежал в мой собственный дом и в спальне жены...
Там была люлька и Софи кормила малышку своей собственной грудью. А
крохотная девчушка пускала огромные пузыри, гулила и размахивала
ручонками...
Я сказал Софье:
"Как ты могла? Ведь я так сильно любил тебя! Как ты могла предать нашу
Любовь?"
Тогда твоя бабушка положила твою мать в люльку, убрала в платье грудь,
приложила палец к губам и шикнула:
"Не пугай ее! Говори тише".
Затем она вышла со мною из комнаты, прикрыла за собой дверь, с досадою
посмотрела на меня и просто сказала:
"В кого же ты такой уродился? Недоделок... Отец бы твой за такое --
прибил бы и меня, и мой плод! А ты даже выходишь на цыпочках... Ладно, чего
уж теперь...
Уходи отсюда, пожалуйста. Дочь моя не должна тебя больше видеть. Пусть
лучше я родила ребенка в Грехе, чем... Сей Грех — на мне и я теперь --
шлюха. Зато на моей девочке нет Пятна за то, что ты сделал. Иль верней за
то, что не смог сделать. Уж лучше бы...
Лучше бы ты застрелился в тот день! Своей Чести не жаль, отца б
пожалел! Он чуть не умер со стыда и горя из-за тебя..."
Я не помню, как вышел из моего ж дома... Потом я написал прошение
Фридриху, в котором просил его отправить меня — куда-нибудь, лишь бы из
дома подальше. Америка тогда считалась известнейшей ссылкой и меня послали
туда — с глаз долой.
После Войны, когда меня выкупили из французского плена, я узнал, что
отец, будучи комендантом Берлина, был тяжко ранен. Русское ядро раздробило
ногу его, а он все пытался ее сохранить — вот и доигрался до сепсиса...
Ногу пришлось отнять по бедро, но по его личной просьбе Фридрих оставил его
комендантом Берлина и командующим берлинского гарнизона.
Уже после Войны рана его вдруг воспалилась и он пролежал в горячке
полгода. За время сие они убили твою бабушку - Софью.
Ее изнасиловали до смерти в тюрьме. Было следствие и по личному приказу
Фрица всех насильников обезглавили. Но я, как человек причастный к разведке,
знаю подоплеку этого дела...
Мой отец и твой дед страстно влюбился в мою жену и твою бабку. Он
настолько потерял голову от Любви, что она стала вертеть им, как хотела. А в
Пруссии начались гонения на евреев и советники Фридриха сказали ему, что
нужно прервать эту связь, иначе прусский Абвер может обернуть оружие против
немцев! Но они боялись, что отец все узнает, а он до смерти был — ужасного
нрава.
Поэтому тюрьма и пара безмозглых скотов, которым нравилось мучить
насилуемых... Все списали на их зверскую похоть и ошибку охраны. Да только
отец был умнее других. Он не мог предгявить обвинений Железному Фрицу,
зато...
Протри глаза, мальчик. Если твоя бабка умерла, когда твоей матери было
пять лет, а еврейских родственников к тому времени выгнали из страны --
откуда в ней такая ненависть к Пруссии? Откуда она знает, что ее мать
изнасиловали? Почему она больше всех ненавидит именно Железного Фрица?
Подумай, сынок!
Воспитывал ее — один мой отец. Воспитывал он ее, как самую любимую
доченьку — младшенькую! И я не думаю, что он самолично все ей рассказывал.
Да только дети чуют такие штуки порой — лучше нашего! Так что было на душе
у отца, когда он рассказывал твоей матери о пруссаках, евреях и Фридрихе?!
Других учителей у малышки не было и — не могло быть. Глава национальной
разведки — такое лицо, у коего не может быть домашних учителей для
потомства..."
Я слушал и не слышал этого человека. Я пробормотал:
- "Зачем ты мне это сказал? Зачем ты мучишь меня?"
Иоганн фон Шеллинг воскликнул:
- "Да как же ты не можешь понять?! Если мужчина любит, он — во власти
жены! А ты хочешь жениться на литвинке и католичке! А, представь, - у вас
пойдут дети! Твои ж латыши и придавят эту девчонку, ибо она воспитает детей
в литвинстве и католичестве! А когда они сделают это, (а по другому дело не
кончится!) ты возненавидишь собственный же народ ровно так же, как это
сделал твой дед! Пока не поздно — откажись от нее!"
Я смотрел на сие существо и не мог понять, как в нашем роду могло сие
уродиться? Я только пожал плечами и прошептал:
- "Не так важно — Люблю я ее, или — нет. Мои люди совершили над ней
злодеяние. Или — пытались его совершить. Я взял ее к себе в дом, чтоб
загладить вину слуг моих, ибо я им - Хозяин.
Я — Бенкендорф и Жеребец Всей Ливонии, а мой отец — лишь купец
Уллманис. Так что и отвечать за дела егерей — мне, а не моему отцу! На карте Честь семьи Бенкендорфов и очередной Господин моих подданных
не может "поматросить с девицей", а потом выставить ее за порог! Мои
подданные — сего не поймут. Стало быть, я — стану спать с Ялькой и она
принесет мне кучу маленьких. И никто уже не сможет сего изменить.
Ибо сие --
Честь моя! Тебя мать пригласила приехать? Чтобы ты рассказал мне все это? Сколько
она тебе заплатила?"
Паяц заморгал глазами и я понял, что ему и вправду заплатили энную
сумму. Тогда я встал, позвал мою лошадь и, седлая ее, произнес:
- "Спасибо за истории про лошадей. Интересно, что о тебе — на самом-то
деле думает дядя Додик?
Только он ведь не скажет — мы ж с тобой родственники, а он - Честен...
Хоть, по твоим словам - он, конечно, и — жид... Прощай, я не хочу тебя
больше видеть".
Так я впервые узнал, что средь моих родственников попадаются и не
только хорошие. И еще то, что даже самый честный на свете капитан Давид
Меллер может мне врать... Наверно, из самых хороших и дружеских побуждений.
А еще я вдруг понял — истину в отношениях меж мамой и "бабушкой". Они
и впрямь никогда не жили, как "почти мать" с "почти дочерью", но — как две
сестры: самая старшая в огромном семействе и — самая младшенькая. И еще я
теперь знал, что иной Грех — лучший выход из таких положений.
Каким бы греховодником, Мефистофелем, иль убийцей ни был мой дед (или
— прадед?!), с точки зрения общества он был более Честен, чем его
неудачливый сын. (А я не думаю, что Иоганн струсил — по моему армейскому
опыту я сам знаю, как заразительна паника...)
Я не знал, что мне делать со свалившимся на меня Знанием. Я просто
заперся в моей комнате и не вышел к обеду, когда на него стали звать. Тогда
вечером в мою комнату постучали мама и Дашка.
Я открыл им, матушка сразу втолкнула мою маленькую сестру ко мне в
комнату и я не посмел при Дашке говорить о том, что — нельзя при столь
маленькой. Матушка же села рядом со мной на постель, и, обняв меня, тихо
спросила:
- "Ты хочешь, чтоб он уехал?"
Я молча кивнул головой. Тогда матушка, показав глазами на Дашку,
поинтересовалась:
- "О чем вы с ним разговаривали?"
- "Так... Ни о чем. О тебе. О моей бабушке. О прадеде Эрихе. О том, как
он любил мою бабушку. О том, за что ее убили, да еще таким жутким
способом... В конце концов мне сие надоело... Скучно..."
От таких слов встрепенулась моя сестра:
- "Да как же тебе может быть сие - скучно? Ведь..."
Мы с матушкой рассмеялись в ответ, стали тискать Дашутку и вконец -
настолько защекотали ее, что сами взмокли и запыхались.
Сэмюэль Саттер вскоре уехал. А в конце лета к нам из Берлина пришла
посылка, в коей оказалось две шпаги. Одна из них была - четырехгранной
рапирой, чтобы - колоть, вторая же - трехгранной саблей - рубить.
На гарде эфеса рапиры было выгравировано имя мастера "Джузеппе дель
Джезу", а на гарде сабли — "Иоахим дель Джезу". Я сразу опробовал красоток
в деле и они превзошли самые смелые ожидания.
Отец мой признался, что никогда в жизни не видал столь дорогих и
смертельных "железок", а уж он-то повидал их на своем долгом веку!
Правда, он понимал в оружейной стали и обгяснил мне:
- "Видишь эти полоски вот тут - на металле? Это признак толедской стали
и руки испанского мастера. Ей, наверно, лет триста — не меньше! Очень
жестокая и жесткая синьора, смею тебя уверить!
А вот эту веселую мадьярку выковали относительно недавно - в Будапеште.
Как видишь здесь полосы не прямые, но - крученые, характерные для
мадьярского палаша. Колоть ей не советую, но вот разрубить противника можно
от плеча до седла! Догадываешься зачем они выполнены, как родные сестры?"
- "Кому-то из пришла на ум озорная проделка! Вызываешь врага на дуэль,
показываешь ему рапиру, а потом - бац - и одним ударом голову ему с плеч!
Или того лучше - показываешь ему саблю, сходитесь, он закрывается от
рубящего удара, а ты - бац - и пришпиливаешь его к стене, что муху иголкой в
гербарии. Или я - ошибаюсь?!"
Отец с удовольствием потрепал мою голову:
- "Кстати, тебя не пугают моральные аспекты этой пр
...Поділитися у соцмережах
