Жанр: История
Призвание варяга
...ерский дом, встречаю отца и сестру Дашку (ее привезли той
зимой с двадцатью мальчиками тоже учиться, но — при моей бабушке личною
фрейлиной), а они счастливы до безумия и показывают мне бабушкино письмо, в
коем сказано: "желаю вам провести лето полной семьей и жду осенью для
дальнейшего обучения".
В первое время я не знал, что и думать! Ответ нашелся, когда я увидал
Ригу собственными глазами. Я никогда не знал, что люди могут так радоваться:
все улицы были начищены до парадного блеска, рижане пели и плясали, девушки
обнимали и целовали на улицах случайных прохожих, а те смеялись и
подшучивали.
Я впервые видал, чтобы все окна моего родного города были сплошь
уставлены свежими цветами. Строгие уличные торговцы кормили прохожих
бесплатно, да еще и благодарили за это, а те в ответ просили распить с ними
кружку темного рижского пива.
Рига ликовала. Сбылась вековая мечта всех лифляндцев. В один солнечный,
майский день наши стрелки внезапно, без обгявления войны, пересекли Даугаву
на всем ее протяжении и
за девять часов взяли Курляндию, потеряв при этом
семь человек. Сам Суворов, который хоть и не сомневался в превосходстве
лифляндских сил над курляндскими, был потрясен примером такого блицкрига.
Ведь курляндцы сопротивлялись отчаянно - их потери в сей мясорубке превысили
полторы тысячи человек — только убитыми!
А ларчик легко открывался: был в Англии человек. Звали его - Джеймс
Уатт. Придумал он паровую машину с особыми клапанами. Бабушка моя всегда
хотела приобрести такую, но продали ее только матушке, - чтобы она восстала
против России.
Жил в Пруссии другой человек. Или вернее, - много людей. Они научились
делать резцы из особого сплава и с их помощью точить оружейную сталь. А еще
— сверлить, да фрезеровать заготовки. И бабушка моя готова была отдать
полжизни за секреты резцов, сверл, да фрезеров. Но ей их не продали. Зато
матушке — отдали задаром. Ради ненависти Латвийского Герцогства к великой
России.
Жили в Швеции умные люди. Они придумали, как увеличить жар в топке и
плавить особые сорта бронз и сталей. Бабушка хотела купить их секреты, но ей
и это — не продали. Зато матушка получила их за "невмешательство" ее войск
в ход русско-шведской войны.
Когда же все это собралось в одном месте, на свет появился нарезной
штуцер с картонною гильзой... Матушка моя не сделала ни единого открытия за
свою жизнь. Но под ее руководством военная наука шагнула из дня вчерашнего в
день настоящий. Во всех Академиях и военных училищах Историю Войн делят на
три этапа:
- с древнейших времен до начала XV века, иль военное искусство до
изобретения пороха;
- с начала XV до конца XVIII века, иль военное искусство прошлого
времени;
- и наконец, - нынешняя эпоха — век нарезного оружия.
Первое же массовое применение нарезных штуцеров и произошло весной 1794
года в день завоеванья Курляндии. Мы впрямь положили полторы тысячи
курляндских солдат, потеряв только семь человек. Немудрено, - несчастные
имели не больше шансов, чем голый индеец с дубиной против лошади и мушкета
конкистадоров Кортеса!
Мушкет можно сделать вручную. "Гильзовый" штуцер - только на паровом
станке с устройствами, отслеживающими толщину стали и глубину резьбы. Ну, а
как удалось целиком машинизировать процесс производства оружия и гильз к
этому оружию - дальше все пошло, как по маслу. Из Пруссии пришли патенты на
картонную гильзу, из Бельгии на новый тип герметичного замка и - поехало.
В итоге мы получили нарезной "длинный штуцер", бьющий на четыреста
пятьдесят шагов со скорострельностью - пять выстрелов в минуту. Против
"гладкого" курляндского мушкета с дальностью выстрела - двести пятьдесят
шагов при двух выстрелах в минуту.
Это была не война, это был не блицкриг, это был банальный массовый
расстрел несчастных курляндцев задолго до того, как они могли броситься в
штыковую.
Перевес в огневой мощи не только над курляндцами, но и над прочими был
так велик, что во всех уважающих себя странах стали появляться паровые
машины и сверлильные, токарные и фрезерные станки. Как грибы стали расти
закрытые "университеты", в которых цвет местной науки стал создавать свои --
национальные штуцера. Можно сказать, что событья в Курляндии дали толчок
нынешней "гонке вооружений" и все те страны, которые не смогли
"соответствовать", сегодня уже превратились в полуколонии индустриальных
соседей.
Еще вчера Польша, Австрия, Турция, Швеция, Персия и Голландия числились
в ряду "сверхдержав". Но сегодня они не могут тягаться с
промышленной мощью
и военной наукой Англии, Франции, Пруссии и России и фактически — обречены
влачить жалкое существование наших "клиентов". Недаром военную Историю
принято делить на три этапа: точно так же, как и сегодняшние дела, прошлую
"Военную Революцию" не пережили Бургундия, Византия, Венеция, Генуя, да
"Второй Рейх" вместе с Великой Литвой... А ведь какими сильными, да богатыми
они до поры выглядели!
Так было в то далекое лето... Именно тогда и случилось странное
происшествие, после коего меня признали своим латыши.
Однажды мы как-то играли в нашем лесу. И тут на дорогу вышли солдаты.
Много... Пехотный полк.
Их вели из столицы к литовской границе. Вели спешно — люди устали и
страшно вымотались, но офицеры их подгоняли, - про нас меж русскими уже шла
дурная слава.
Был жаркий день и лица солдат были черны от пота и соли, но все боялись
уйти от дороги. Пару раз таких бедолаг разные шутники заводили в болота и
там бросали на произвол судьбы. Узнав о таких проказах, матушка шибко
серчала, но никогда не наказывала — она умела не перечить собственному
народу.
При виде детей от колонны выделились офицеры. Они подгехали ближе и
один из них, указав на рот, прохрипел:
- "Тринкен... Вассер... Пить!"
Мы переглянулись с ребятами. Сын моего Учителя Арьи бен Леви — (коего,
как я предполагал, евреи послали шпионить за мной) Ефрем тихо сказал
по-еврейски:
- "Ты не латыш. У тебя хороша одежда для этого. А раз ты - немец, ты не
можешь не понять его слов!"
Озоль же прошипел по-латышски (он знал немецкий и выучился немного
болтать на еврейском):
- "Никто их не звал! Пусть убираются к черту в Россию, - там и пьют --
сколько влезет!"
Я помню тогда согласился с Ефремом, ибо моя еврейская сущность молила
меня покориться, но губы сами вдруг шевельнулись:
- "Piedodiet, es jus nesapratu..."
Русские переглянулись. Кто-то из них неуверенно протянул:
- "Может быть он — не немец? Местные латыши очень богаты..."
Другой же с раздражением крикнул:
- "Придуривается так же, как прочие! Что за страна, - идем целый день
по болотам и ни одна сволочь капли воды..." - тут старший по званию, -
наверно, полковник (в ту пору я еще плохо знал знаки различий — особенно
резервных полков) — прервал его сими словами:
- "Нужно не так. Мейн кинд, ихь волле тринкен. Гебен Зи..."
- "Es jus nesapratu. Atvainojiet, bet man jaiet..."
С этими словами я повернулся, чтобы идти. Тут самый горячий из русских
спрыгнул с коня, схватил меня за плечо и резко повернул к себе, пытаясь
ударить. Я, хоть и был одиннадцать лет, перехватил его руку и впился в него
взглядом. Матушка учила меня, что если у меня меньше сил, надо заставить
врага смотреть прямо в глаза — редко кто выдержит взгляд фон Шеллинга, не
попав под фамильную Волю.
Пока мы так барахтались, из лесу вдруг вышли латышские егеря под
командой Петерса-старшего — батюшки нашего Петера. Бывший кузнец, а теперь
- дворянин играючи снял руку противника с моего плеча, чуток отряхнул
мундирчик русского офицера (тот выглядел просто гномом рядом с медведем в
егерском мундире с капитанскими знаками), чуть кивнул прочим пришельцам и с
сильным латышским акцентом спросил:
- "Што фам укотно?"
Русские отвечали, что ищут колодец и гороподобный телохранитель моего
отца на пальцах им обгяснил, как добраться до конского водопоя. Если русские
поняли, что это вода для людского питья, сие была уже их проблема. Нас же --
детей, пока шло обгяснение, егеря увели в спасительный лес и я уж не знаю,
чем там все кончилось. Но по довольным ухмылкам спасителей, да более вольным
речам мужиков, я понял, что с этой минуты для них я — латыш и ливонец.
Уважение латышей всерьез я ощутил через год. Год Третьего Раздела Речи
Посполитой - год второго блицкрига латвийской армии - теперь уже над Литвой.
Лето стояло жаркое, на полях было выгнано множество новых, незнакомых
крестьян - в конце мая 1795 года матушкины стрелки в течение одного
светового дня овладели Литвой и здорово разграбили там католиков. Стоило мне
вернуться из Колледжа, как мы поехали "поглазеть на девчонок". Там было на
что посмотреть, - ко двору моей матушки вели лучших девушек, но и просили за
них...
Был жаркий июньский день и я совершенно взмок, катаясь на лошади, а
девушек гнали многие версты по раскаленной пыльной дороге и вид у них был
самый жалкий. Матушка даже выстроила большую баню и пленниц нарочно мыли, а
потом переодевали в новые наряды в народном стиле. А пока мыли, наши
служанки успевали пощупать и рассмотреть товар получше.
Я сразу приметил Яльку. Одна из девчушек притомилась в дороге и сильно
отстала. Я невольно обратил внимание на то, что рядом с нею ехало сразу двое
охранников, которые грозили ей плетками, если она не поторопится - но в ход
их не пускали. Из этого я сделал вывод, что охранники не хотят "портить
шкурку", надеясь на особый барыш.
Девочка прихрамывала, чуть припадая на правую ногу - точно так, как это
делала при походке моя матушка. Я указал хлыстом на эту группку и через
мгновение мой отряд окружил отставших.
На вид девчонка была моей сверстницей. Всю дорогу из Литвы она
проделала босиком и теперь мы видели причину ее хромоты. Ноги несчастной
были черны от грязи и пыли, а правая - стерта в кровь. Для крестьянских
девушек это весьма необычно. Деревенские нимфы привыкли ходить босиком и к
шести-семи годам у них на ступнях образуется род панциря, которому уже не
страшны никакие дороги. То, что эта несчастная умудрилась сбить себе ногу,
говорило о ее происхождении из высоких сословий.
После избитых, израненных путем, ног шло платье из дорогого красного
сукна, чуточку порванное на боку. За платьем шла рубашка - когда-то белая из
дорогого тонкого полотна. Рубашка была сильно разодрана спереди, а правого
рукава просто не было. Посреди разрыва виднелся золотой крестик на
простеньком шнурочке.
Крестик был католическим и мне это очень понравилось: я сразу
представил себе, как наши солдаты вошли в дом этой девочки, выгнали ее на
улицу, затем кто-то из унтеров полез было ей за пазуху (известно за чем),
нащупал ненавистный "польский" крест и пытался его сорвать. Девочка, видно,
не дала своего креста в обиду, тогда... В отношении католиков было разрешено
все, что угодно.
Выше рубашки начиналась белая шея с явственными почернелыми отпечатками
чьих-то пальцев и характерными ссадинами. На шею ниспадали локоны грязных,
спутанных волос темного цвета.
Темные волосы пленной девочки грязной копной закрывали ее лицо и Озоль
(будучи "местным" и как бы хозяином, принимавшим "гостей"), не слезая с
коня, кончиком хлыста поднял голову пленницы вверх, чтоб я мог лучше ее
рассмотреть. У нее были прекрасные зеленые, покраснелые от слез, заплаканные
глаза и я, увидав их, невольно отшатнулся - такая в них была ненависть.
Неведомая сила сбросила меня с седла моей лошади, заставила вынуть и
размотать парадную куртку и набросить на плечи несчастной. Волна жалости и
ярости на моих же людей ни с того, ни с сего вдруг захлестнула мне сердце и
я, с трудом сдерживаясь, чтобы не накричать на ни в чем не повинных
охранников, процедил сквозь зубы:
- "Ефрем, деньги! Третий кошель".
Ефремка, который был в таких поездках моим казначеем (по "Neue Ordnung"
немцам зазорно иметь дело с деньгами), тут же выдал увесистый кошелек с
голландскими гульденами. Я на всякий случай лишний раз взвесил его на руке
и, швыряя охранникам, спросил:
- "Хватит ли вам, друзья мои?" - они тут же уехали.
Тогда я легко поднял девочку на руки (она и не весила почти ничего),
вскочил при помощи друзей на кобылу и шепнул ей на ухо:
- "Ты не плачь, теперь тебя никто здесь не тронет. Ты только не
плачь..." - а девочка вдруг прижалась ко мне всем телом, обхватила что есть
силы руками за шею и заревела в три ручья. Да так горько, что я сам чуть не
расплакался.
Больше мы уже не катались, а сразу вернулись к нам в поместье. И надо
же было такому случиться, что именно в миг возвращения матушка вышла на двор
встретить целую делегацию курляндских баронов, которые приехали поздравлять
ее с моим днем рождения.
Матушка издали заметила нас, сразу извинилась перед гостями и пошла нас
встречать. Я слез с лошади, поднял на руки мою возлюбленную (нога ее
распухла и была в состоянии ужасном) и молча понес ее в мои комнаты. Тут
матушка остановила нас и, видя мое настроение, весьма осторожно просила меня
представить ей "мою новую пассию". Я не знал имени литовской девочки и
признал это. Тогда матушка спросила меня - зачем я купил рабыню?
Я был в таком шоке, что сперва не знал, что ответить, а затем выдавил
из себя, что не покупал ее в рабство. Эта девочка - свободна. Тогда матушка
кликнула гостей и всех прочих:
- "Господа, идите сюда! Посмотрите на этого мальчика! Он нарочно купил
рабыню, чтоб отпустить ее на волю!" - потом она наклонилась ко мне и
обгяснила, - "По всем документам эта красавица - твоя невольница. До тех пор
пока ты публично не обгявишь о своей воле и не подпишешь ей вольную - она
твоя рабыня и обязана исполнять любые твои прихоти".
- "Эта девушка рождена свободной и ею останется. ОНА СВОБОДНА - ТАКОВА
МОЯ ВОЛЯ. Что я должен подписывать?"
Откуда-то сбоку мне подсунули листок бумаги, на котором я повторил свою
волю и, обгявляя свободу незнакомке, спросил у нее, как ее звать?
Она отвечала:
- "Эгле", - только у нее вышло очень мягко и послышалось — "Елле".
Кто-то сказал, что "Елле" слишком на литовский манер, (латышский
выговор "открытей"), и поэтому в вольной я записал, что отпускаю на волю
"Ялю". Далее вольную надо было завизировать у начальства, а моим начальством
вплоть до совершеннолетия была матушка. Она же подписывала и указы об
освобождении из рабства.
С плохо скрытым волнением я подал ей бумагу, дабы она могла
ознакомиться и согласиться, или отклонить мое прошение. Ялька, чуть
подпрыгивая на одной ноге, стояла прильнув ко мне, как тонкая тростиночка на
ветру и от испуга совсем перестала дышать.
Матушка молча прочла мое прошение, щелкнула пальцами, ей тут же подали
перо и чернильницу и она одним росчерком подписала вольную. Потом она
подняла голову и все мои страхи улетучились. Я увидал, что матушка -
счастлива. Счастлива тем, что освобождение произошло при таком стечении
народа перед самым Лиго, когда в наше поместье стекаются латыши со всей
Латвии и о моем поступке через неделю станет известно на хуторах. А я был
счастлив, что у меня - такая хорошая матушка.
Тут она сделала вид, что впервые обратила внимание на дорогое платье,
сбитые ноги и католический крест девочки и спросила:
- "Тебя обидели мои люди? Почему ты здесь? Кто родители? Я запретила
крепостить шляхту, почему мои приказы не исполняются?!"
Тут Ялька опять горько расплакалась и обгяснила, что она - не
шляхетского рода, но ее отец был управляющим в одном крупном имении. Когда
пришли солдаты, ее отпустили было вместе с прочими свободнорожденными
девушками, но тут (в этом месте Ялька на минуту запнулась) один латышский
унтер "нечаянно нащупал" на ее груди католический крест и попытался его
снять. Прочие девушки быстро расстались со своими крестиками и им ничего не
сделали, а Ялька, по ее словам, "по собственной глупости — стала мешкать" и
унтер решил, что она - явная католичка и "пытался сделать то, что ваши
солдаты делают с упорными католичками".
Тут Ялькин отец, услыхав шум и крики, вышел на двор, увидал, что
происходит и выстрелил из своего мушкета. Пуля попала в голову унтера -
зачинщика всего этого дела и убила его наповал. А первый из солдат, который
дотянулся, бросив Яльку, до своего штуцера - убил ее отца. Литовцы, надо
сказать, всегда умели умереть с Честью...
На выстрелы прибежали офицеры и хозяин имения. Тут-то и выяснилось, что
Ялька теперь осталась совсем одна - мать ее умерла Ялькиными родами и Ялькин
отец растил ее бобылем. После этого возникла проблема: с одной стороны
погибший унтер несомненно превысил свои полномочия, но сам он погиб и
спросить с него не было никакой возможности. Ялькин же отец, в свою очередь,
тоже был виновен в убийстве солдата, а этот проступок карался смертью, что и
произошло. Но что теперь было делать Яльке? В разграбленном дочиста имении
хлеба могло не хватить даже детям хозяина, чего уж там говорить про
несчастную сироту.
Поэтому, ввиду особой Ялькиной красоты, было решено отправить ее на
торги в матушкино поместье, дабы там она досталась кому-то из офицеров и
таким образом - обеспечила свою будущность.
Матушка, пока слушала эту безыскусную историю, мрачнела лицом на
глазах, а потом, вне себя от гнева, прямо-таки прохрипела:
- "Господа, мы - маленькая страна. Мы - малый народ! Вы же множите
наших врагов на глазах... Не хватало еще, чтоб литовцы ополчились на нас.
Меллера и Бен Леви - ко мне! Из под земли достать!"
Яльку отнесли в баню, где хорошенько отмыли от дорожной грязи, личный
врач моей матушки перевязал Ялькины изувеченные ножки и... Я приказал
постелить моей гостье на моей собственной кровати (я боялся, что наши
лютеранские слуги могут надругаться над католичкою), а сам лег с ребятами на
клеверном сеновале. (Там не было ромашки с полынью, вызывающих мою сенную
болезнь.)
Вечером другого дня на сеновал пришел мой отец, который без лишних слов
стащил меня со стога за ухо и повел домой. В моей комнате была расстелена
вторая постель на узенькой оттоманке возле самой двери. На ней-то мне и
приказали ночевать, если я не желаю спать с моей пленницей. (В Риге ходили
страшные сплетни насчет содомских оргий Наследника Константина, и мои
родители были рады появлению Яльки. По их мнению, мне уже было пора
"показать себя мужиком". Мне было - двенадцать.)
Помню, как я всю ночь ворочался у себя на постели, не зная, что должны
делать мальчики в таких ситуациях. Мои друзья советовали мне... сами знаете
что, но я по сей день - мучаюсь из-за этого. Я знаю людей, которые
делают
это совсем не заботясь о последствиях, но матушка приучила меня к тому, что
для женщины, а особенно - девушки, это все очень важно. Одного неверного
раза довольно, чтобы поломать чью-то судьбу и по сей день я испытываю
известное беспокойство по сему поводу.
Многие смеются из-за того, - я с легкостью убивал, или приказывал
убивать, а
в такой ерунде всегда проявляю избыточную щепетильность и "лишаю
маневра" моих сотрудников. Мое мнение на этот счет таково, - Смерть легка, и
убить легко, но поломать Жизнь - это иное. Если мой человек совратил
невинную девушку — будь сие в стране трижды наших врагов, он обязан
жениться, или как-то обеспечить ее Честь и безбедную будущность. Или --
лучше ему не показываться мне на глаза. Смерть — одно, Бесчестье — иное.
Это не касается любви за деньги. Если девица готова продать свои
прелести, - здесь нет вопросов. Но если она готова на это по Любви, или ради
спасения близких, - мой человек обязан жениться, или... "Многие знания таят
много печалей". Ведь у меня не уволишься и не выйдешь в отставку. Специфика
ремесла.
Ялька тоже не спала, но сидела на подушках, свернувшись калачиком, и
всю ночь смотрела на меня. Под утро она тихонько позвала меня и сказала, что
мне неудобно на узкой лежанке, а моя кровать достаточно широка для нас. Я
очень смутился, но мне так хотелось оказаться поближе к этой красивой
девочке, что я без дальнейших слов нырнул к ней под одеяло, а она вытянулась
рядом со мной и застыла, как изваяние. Я, конечно же, не удержался от того,
чтобы осторожненько не потрогать ее крохотные и твердые, как камешки, груди,
но она так сжалась и сгежилась, что я невольно отдернул руку, усовестился
своего поступка, пожелал гостье "покойной ночи" и от пережитых волнений тут
же уснул, как убитый.
Наутро я предложил ей вернуться в Литву и тысячу рублей "на обзаведение
хозяйством". Бедная девочка снова расплакалась, обняла меня и на ломаном
латышском спросила, как я это себе представляю. Она не уточняла деталей, но
я и сам догадался, что юной девице с католическим крестиком дойти от нас до
Литвы вещь - немыслимая. Участь полковой шлюхи в итоге такой прогулки станет
лучшей судьбой.
Единственной защитой для литвинки в этих обстоятельствах могла быть
только моя собственная спина, - так что я с чистым сердцем предложил девочке
жить у меня на правах "сестры". А Ялька страшно обрадовалась и зацеловала
меня.
Вечером же, когда наша компания вернулась после детских игр, нас всех
послали в баню и ребята, сразу заподозрив истинное значение этого события,
тут же стали меня подзуживать. В спальне же я встретил совершенно
заплаканную Яльку, которая после недолгой словесной обработки, которой меня
уже обучили в Колледже, постепенно призналась в том, что утром к ней
приходила моя матушка и у них вышла жестокая ссора. Я до сих пор не уверен в
том, что именно было сказано - обе рассказывали о сем совершенно противное.
Я до сих пор не могу спокойно слушать моих женщин, когда они рыдают у
меня на груди. В тот вечер я так разозлился на матушку, что моча мне ударила
в голову, и я понесся к ней, как разгяренный бычок.
Матушка раскладывала за столом пасьянс, и я сказал ей так:
- "Сударыня, я уже взрослый человек и сам буду решать - где, когда и с
кем спать. Вы можете меня насильно кормить, умывать, учить уму-разуму, но вы
не в силах принудить меня изнасиловать несчастную сироту!"
Матушка смертельно побледнела, руки ее задрожали, но она, не прекращая
раскладывать карты, тихо ответила:
- "Друг мой, выйдите вон и войдите, как положено офицеру в кабинет его
непосредственного начальства. Кругом!"
Я не двинулся с места. Я ударил кулаком по столу и заорал:
- "Нет! Если мне скажут, что Ялька сбежала в Литву, вот тогда-то я и
сделаю "кругом", и ты меня больше здесь не увидишь! Я уеду к бабушке и
предложу ей мои руку и шпагу! Не будь я - фон Шеллинг!"
Руки матушки затряслись еще больше, по лицу поползли характерные алые
пятна, а губы на глазах стали закаменевать. Она резким движением смешала
карты на столе, оттолкнула их, откинулась в кресле и уставилась на меня в
упор. Господи, какой же у нее был тяжелый, свинцовый взгляд...
Я не хотел, я не мог более смотреть в эти страшные ледяные глаза и чуть
было не опустил взора и не вышел, побитой собачонкой из этого, - вдруг
охолодавшего, как могильный склеп, кабинета. Потом, Карл Эйлер по секрету
сказал мне, что у матушки необычайно развиты гипнотические способности. Это
- в роду фон Шеллингов.
Меня удержало простое видение. Жаркое испепеляющее солнце, бесконечная
пыльная дорога и на ней - крохотная хромая девочка с огромными зелеными
глазами. И в этих глазах - ненависть. Я не подчинился матушкиной воле лишь
потому, что мне страшнее было смотреть в эти зеленые глаза, полные презренья
и ненависти, нежели в матушкины серые, пусть и полные упрека и ярости.
Не знаю, сколько я простоял перед матушкой, а она смотрела в мои глаза.
Вечность.
Потом что-то в матушкином лице еле заметно сместилось, затем
надломилось, щеки ее потихоньку затряслись, а рот медленно искривился... А
потом она закрыла свои воспаленные глаза ладонями и зарыдала в голос:
- "Господи, прости меня, Сашенька... Прости, дуру старую... Она - злая.
Ведьма! Она околдовала тебя... Все ложь! Не верь ей..."
Будто что-то огромное ударило меня по ногам и подкосило их. Я, еле
шевеля во рту сухим, огромным и необычайно шершавым языком, слабо
пролепетал:
- "Посмотри мне в глаза. Повтори, что она - лжет, глядя мне прямо в
глаза..."
Но матушка уже ревела в три ручья и слабо отмахивалась от меня, пытаясь
закрыться от моего взгляда. Тут на шум прибежал мой отец, который грубо и
непечатно наорал на меня, отвесил мне истинно "бенкендорфовскую" затрещину,
от которой я пришел в себя, еле встав с пола, а после этого отец приказал
мне выметаться, чтобы ноги моей больше здесь не было.
Я, цепляясь за стены, еле дополз до двери и уже оттуда выдавил:
- "Я... Я не могу больше жить в этом доме. Продайте мне выморочные
"Озоли" и я уеду туда с литвинкой. Завтра - Лиго. Оно празднуется как
латышами, так и литовцами. В этот праздник я обручусь с моей невестой по
народным обычаям. Вы не смеете пойти против Лиго. Это языческий обряд и ни
вы, ни Церковь не имеете надо мной Власти. Пусть Лиго нас рассудит".
При первых моих словах отец бросился ко мне с таким видом, будто хотел
убить меня, но я стоял у дверей, лучи яркого заходящего солнца образовали
как бы нимб вокруг моей головы, а открытая дверь в коридор дала вдруг
необычную акустику моему голосу. (Все это по рассказам наших слуг - латышей.
Сам я после отцовской затрещ
...Поділитися у соцмережах
