Жанр: История
Призвание варяга
...дж до того дня брали ребят, выказавших прежде
всего свой рассудок, и поэтому наша крохотная компания быстренько навела
"страх Божий" на славянское большинство.
Аббат Николя был опечален сими событиями и даже писал в Ригу письмо, в
коем пенял моей матушке:
"Я знал вас воспитанницей нашего Ордена и ждал, что вы пришлете
воспитанников, могущих прибавить Славу и Честь вашей же Альма Матер. Вы же
пригнали мне юных существ, коих я не решусь назвать даже людьми..."
На что матушка отвечала:
"Я не забыла моего Долга и Признательности перед Орденом и клянусь
Честью прислать вам воспитанников, за коих нам не придется краснеть. Но,
увы, сейчас середина учебного года и я не могу отрывать от учения мальчиков,
коим вредна перемена в учебе. Они будут у вас, как положено — в сентябре.
Пока ж я прислала тех ребят, коим не важно — где, когда и чему там учиться.
Прошу вас не прогонять их, ибо первенцу моему скучно жить без родных лиц и
товарищей".
(Осенью прибыло еще тридцать новеньких, - на сей раз им было по
девять-одиннадцать и теперь все мы числимся гордостью и легендой русской
разведки. Но и "родные лица с товарищами" остались на обучение. Они стали
красою и гордостью нынешней жандармерии.)
Вскоре после прибытия новых воспитанников тот самый кривой, из
покушавшихся на мою Честь, был изнасилован неизвестными и повесился. Или был
кем-то повешен. Следствие так и не пришло к какому-то выводу.
Кто-то сломал ночью решетки на окнах его лазарета и засунул чуть ли не
целую простыню ему в рот, чтоб было тише. Затем ему практически разорвали
всю задницу, — так что ни у кого не возникло сомнений — что испытал
несчастный в последние часы своей жизни. (А, судя по следам в лазарете, это
были и вправду часы — для несчастного это была очень долгая ночь.) Потом он
повесился.
Наутро вся наша компания поднялась по тревоге и была проведена в
лазарет. Там врачи всерьез разглядывали наши "хозяйства" на предмет поисков
свежих надрывов, крови, кала и прочего... Ну, вы - понимаете. Ничего такого
у нас не нашлось, да и вспомнили лекаря одну тонкость — преступление
произошло темной ночью, а у нас всех, как на грех — "куриная слепота"!
Доказанная медицинской проверкой...
Вот и зашло следствие в дикий тупик, да так из него и не вышло. Лишь
через много лет — на смертном одре один из бывших русских воспитанников на
предсмертной исповеди сознался, что — насиловал в ту ночь несчастного.
Потому что кое-кто подошел к нему ясным днем и русским языком посоветовал
"принять участие в оргии", а не то — "в другой раз весь Колледж возьмет
тебя замуж". Исповедник так и не смог добиться у умирающего, - кто же
заставил его совершить эту гадость. Даже на смертном одре сей слизняк
страшился тех загадочных неизвестных, которые обещали
опозорить не только
его, но и его сестру и малого брата в придачу.
Между нами же — доложу: я сказал моим парням, что мы не должны быть
хуже поляков. Если поляки не хотели сами марать (сами знаете что) в чужой
заднице — чем же мы хуже?!
Как бы там ни было — всю нашу шатию взяли под подозрение. Наш карцер
обратился в вылитую тюрьму. На территории Колледжа появился новый забор и
уроки у нас теперь были в бывшем караульном помещении. Мало того, - теперь
мы ходили даже в туалет только строем и разве что - не с собаками!
Только уроки, путешествия в коллежскую библиотеку строем и потом — на
весь день под замок в общий карцер. В землянку.
Нам построили огромную печь, чтобы нагреть сие подземное помещение. Да
только всю землю нагреть невозможно и на бревнах стен по утрам снова был
иней. Зато печь раскалялась так, что камни краснели и нам приходилось ждать,
пока не прогорят все дрова — карцер был под землей и мы боялись угореть
ночью, коль что — не так.
Сперва мы думали дежурить по очереди, но потом выяснилось, что в
одиночку человек засыпает и тогда мы решили как-нибудь развлекаться. Все
вместе — пока не прогорит печь...
Нас, в отличие от других, подымали лишь после рассвета. С "куриною
слепотой" мы все равно были, что слепые котята в утренних сумерках и поэтому
нам можно было спать по утрам. (Зимние ночи в Санкт-Петербурге длинней, чем
даже — в Риге.) Так что и засыпать мы могли много позже.
Зато фонари охрана тушила сразу после отбоя и мы почти что весь вечер
лежали на наших нарах, укрывшись тремя одеялами, и глядя на раскаленную
докрасна печь. А что делать такими ночами?
Тут-то и пригодилась моя любовь к литературе. Я рассказывал "родным и
товарищам" приключения Барона Мюнхгаузена, путешествия Гулливера в
Лиллипутию и Бробдингнег... А еще все сказки братьев Гримм и германские саги
с преданиями. У меня оказалась хорошая память и ночами я читал моим парням
историю о "Рейнгольде" и вспоминал, как лесные эльфы пляшут вокруг своих
страшных костров. Удивительно, но все эти немцы совершенно не знали ни
собственной мифологии, ни современных романов, ни сказок!
Ребята дожили до шестнадцати лет и не знали о "Верном Хагене", иль про
"Голландца Михеля" и "Холодное Сердце"!
Потом, когда уже наша часть Колледжа переехала в Ригу, а затем на
Эзельские острова — все казармы строились так, чтоб все кровати были в три
яруса и все дети в казарме могли видеть раскаленную печку и огонь в ней --
долгими зимними вечерами. А средь ребят всегда находились рассказчики,
которые повторяли и немножко перевирали мои самые первые байки и басни,
которые я рассказал "родным и товарищам". А многие их поправляли из темноты,
ибо все эти рассказы спелись в этакий неразрывный канон, который теперь
передается из поколения в поколение.
Эзельская Школа Абвера сейчас стала Школой при Академии Генерального
Штаба. Теперь уже большинство наших воспитанников — славяне, а не --
германцы (немцы со шведами). Но по-прежнему в нашей Школе стоят кровати в
три яруса и долгими зимними вечерами докрасна топится печь... (Казармы же по
сей день без нормального отопления и освещения!)
И все эти "канонические" истории вновь и вновь под мерцанье огня и
хруст горящих поленьев повторяются из уст в уста по-немецки на ливонском
наречии, характерном для нынешней Южной Эстонии... (Лишь в последние годы
самые популярные истории и сюжеты сих баек стали (опять же изустно)
переводиться на русский язык.)
Тут... Все важно! И обязательный холод в зимней ночи, и темнота вокруг
малышей, и их уютные норки из трех слоев одеял, и тепло от почти что --
костра посреди древней пещеры, и даже — мистическая пляска язычков пламени
— все это действует на что-то, оставшееся в нас от первобытного
троглодита... Причастность к общей пещере. Племенному огню. Единому племени,
готовому за вас биться. А самое главное — к Истории, традициям и обычаям
"наших". Поэтому — именно немецкие сказки. Диалект древних ливонцев.
Сказание. Тайна.
Детям важно ощутить себя чем-то целым и я против иезуитских привычек
всех меж собой перессорить. Да, большая "связность" моих воспитанников
грозит нам "обрушиваньем" всей Сети сразу, заведись в ней червоточина. Но
зато мои парни реже "горят", чем агенты противника. Один-единственный раз
пролитая совместно слеза на скованным семи обручами сердцем "Верного Хагена"
стоит для меня во сто крат больше, чем остальные уроки все — вместе взятые.
(А если они еще и догадываются, что "Верный Хаген" прибыл в сказку из "Песни
о Зигфриде" и сердце его "рвется" под уколами Совести, - я считаю, что
прожил жизнь не напрасно.)
Ребятки мои умирают, но "вытягивают" "паленых" товарищей, а сие --
главная черта русской разведки. Начинается ж она — с совместного слушанья
сказок и СОПЕРЕЖИВАНИЯ наших учеников.
Сия методика появилась случайно, но будем мы прокляты, ежели откажемся
от столь эффективного... Да черт с ним, с методом! Главное, что мы учим
ребят быть друг другу — РОДНЫМИ ТОВАРИЩАМИ!
Все это, конечно же, хорошо, но... Иезуиты не стали бы главными и
лучшими в сих делах, если бы не пытались сделать что-то подобное. Увы, они
обнаружили в нашей методе — серьезный изгян. (Вернее, - не в нашей, ибо
подобные вещи пытались войти в обиход много раньше.)
Червоточина заключается в том, что мы опираемся на такие понятия, как
— Родина, Честь, Долг, Порядок и Верность. Но сие — увы, не добродетели,
но "атрибуты" воспитанников. Обгясню разницу.
Все наши качества делятся на две категории. Одна из них — Добродетели.
Это такие качества, которые могут меняться со временем. Можно выучиться, иль
заставить себя быть умнее, добрее, отзывчивее. Можно быть злее, иль
скаредней — бывают и сии "добродетели". Можно стать даже чуть более
честным, иль совестливым!
Но нельзя быть "немножко больше ПОРЯДОЧНЫМ". Сие — нонсенс. Человек
или порядочен, или — нет. Поэтому Порядочность (в отличие от Доброты, или
Совести) не Добродетель, но — Атрибут.
Главное же отличие Добродетели от Атрибута — первая обычно
воспитывается, но второй — наследственный признак! Никогда от осины не
родятся апельсины. Если матушка — продажная тварь, грешно требовать от
потомства Чести, иль Верности. Если папаша — потомственный паразит --
блюдолиз, сыночки его унаследуют и гибкий хребет, и "масленую задницу".
Таковы уж законы Наследственности.
Именно посему дворянство любой страны пытается возвести барьеры меж
собой и всем прочим. Все прочее попросту неспособно в лихую годину "встать
под орла" и сдохнуть во имя - ИДЕИ. Иначе — оно само звалось бы --
Благородным Сословием!
Увы, наше сословие — меньшинство во всех странах. При том, что
благородные люди Пруссии, или Франции не горят желанием поработать на нашу
разведку. Стало быть — наша методика годна лишь для юных дворян Российской
Империи. Да и то — не для всех.
"Баловаться любовью" - свойство всех нас без изгятья. Поэтому из
Холмогор и приходят крестьянские мальчики в лаптях, да опорках и
превращаются в Славу и Гордость Империи.
Увы, - обратное тоже бывает. Слишком много "князьев", да "графьев" в
дни Нашествия прятались по поместьям, чтобы не предположить, что их матушки
(или бабушки) "крутили романы" со смазливыми кучерами, да конюхами.
Кровь-то ведь не обманешь — коль папашу, иль деда пороли за
"баловство" на конюшне, этакий "князь" сам дождется насильников, доверит им
вожжи, да заголит задницу! А-то и — подмажет родимую, коль его папаша, да
дедушка улещали не только "хозяюшку", но еще и "Хозяина"! Дело-то для сей
Крови — привычное...
А как увидать сию "подлую" Кровь в маленьком мальчике? Остается либо
довериться Чести его отца, и особенно — матушки, иль... отказать ему прямо
с порога. Ибо если его низкая Кровь проявится за границей во время задания,
— такой погубит не только себя...
В итоге — моя разведка стала лучшей в Европе и мире, но — мне не
хватает учеников. Один из моих лучших воспитанников — Федя Тютчев выказал
талант поэтический и мог (и должен был!) стать выше Пушкина. Но мне в тот
момент нужен был резидент на юге Германии и я предложил на выбор --
публикации, гонорары, всемирную Славу, иль — безвестность за тридевять
земель от России...
Мой ученик выслушал мое предложение и просто спросил:
- "Если бы вам не нужен был человек там — в Баварии, вы бы меня
напечатали?"
У меня сжалось сердце. Мой мальчик хорошо "почуял" то, что я счел его
Незаменимым для Дела.
Я не смог говорить. Руки мои затряслись, и я никак не мог высечь искру,
чтоб раскурить трубку. Тогда мой любимый ученик подошел к моему креслу, сам
ударил кремнем по огниву, долго смотрел на тлеющее пятно в табаке, затем
грустно улыбнулся и, пожимая плечами, тихо сказал:
- "Спасибо. Такая похвала — дорого стоит. Зато я знаю, что у меня есть
хотя бы один — читатель и почитатель".
Через год он прислал мне письмо с новым стихотворением. Оно называлось
"Ad Silentium" и... Лишь когда Тютчев "сгорел на посту", я издал все его
гениальнейшие стихотворения и вы, конечно же, их знаете. Но, как приказал
нам сам Тютчев - "
Молчи!"
И все же - признаюсь. В тот день, читая стихотворение Тютчева, я
плакал. Я рыдал, как ребенок, ибо век поэтический короток, а я не дал ему
писать в самые романтические, в самые плодотворные годы...
Да, я фактически приказал "убрать" Пушкина. Я дозволил уничтожение
моего племяша — Миши Лермонтова. Но если — ТАМ меня спросят, каюсь ли я, я
отвечу:
"Я грешен пред русской словесностью только в том, что не дал писать
Федору Тютчеву. Сей Грех на мне и за сие — нет мне прощения. Но в том году
у меня не было иных резидентов, а Федя спас Империю от войны на три
фронта..."
Я обгяснил главную проблему нашей методики. Мы выпускаем лучших
разведчиков, но с самого первого дня принуждены отсеивать много лишних.
Иезуитская же метода тем и удобна, что позволяет работать на "любом
матерьяле". С тою поправкой, что если мы пытаемся говорить с ребятами на
языке "высших материй", иезуиты используют для себя самые простые и часто --
низменные стороны нашего естества.
В итоге, - мои ученики всегда выходят победителями в споре с
иезуитскими выкормышами, но... Пока я готовлю одного Федора Тютчева, мои
противники выпускают полтысячи негодяев, с коими... сложно бороться. Но
можно и ДОЛЖНО.
Чтобы не быть голословным, опишу — как нас воспитывали иезуитскими
методами.
Как я уже говорил, прибывшие ребята не отличались сообразительностью, а
за неисполнение простейших заданий нас пороли Наставники. Вернее не
нас, -
их.
Меня нельзя было трогать, - я мог нажаловаться и за меня спрашивала
сама Государыня. Но наши мучители никогда не делали тайны, что порют моих
друзей не за их проступки и глупость, но — мое своеволие и то, что я --
зарезал католика.
Сперва это просто. Когда весь класс выводят на порку за какой-то
проступок, а тебя на глазах всех оставляют, это — такое счастье... В первый
раз. Потом ты лучше других чувствуешь каждый удар розог и сдавленное мычанье
товарищей по ночам, когда они не могут лежать на спине.
Пару раз я вставал и пытался пройти порку со всеми, но меня выводили из
строя и говорили:
- "Вас, милорд, - не положено!" — это было хуже самого наказания.
Первое время я не знал, что мне делать... Потом же мы обнаружили, что у
Наставников все меньше поводов пороть нас. (Разве что за драки с католиками,
но тут уж - вопрос принципа и мы били славян — всласть. Авансом за те
мучения, что придется нам выдержать в экзекуции за сию драку.)
Единственное, за что они могли нас пороть были — уроки. И тогда мне
порой приходилось не спать, решая три-четыре варианта контрольных на всю
"немецкую" братию.
Вскоре, как нам показалось, Наставники стали что-то подозревать и
однажды ребят поймали с моими решениями. Была грандиозная порка, но "крепкие
на голову" латыши, да бароны оказались настолько же "крепки на задницу" и
"решальщик" остался не названным. (Меня бы не выпороли, но возник бы ущерб
для моей Чести, а стало быть и — для Чести любого лифляндца.)
В ночь после сей экзекуции мы обсудили дела и уговорились о тайных
знаках и потаенных местах, где будут мои варианты.
Пару недель все шло хорошо, а потом нас опять сцапали. Опять были
розги, опять все молчали и нам пришлось менять код, приметы и места
"сбросок". Ровно через неделю мы снова попались — словно на пустяке. А
дальше и мы, и Наставники шли на принцип...
Ровно в день раскола Колледжа на столичную часть и "Эзельс абвершуле"
мучители показали нам свои тайные кондуиты. И выяснилось, что те давно
плюнули на наши познания в истории с географией, зато мы, не зная того,
штудировали полный курс "тайных сношений, переписки и обмена сигналами на
вражеской территории"!
Я, кроме того, проходил курс "повышения работоспособности в
экстремальных условиях", а тупоголовые братья мои — "поведению при допросах
с пристрастием".
В этом и есть вся суть иезуитства — мы верили, что создаем что-то
новое, боремся против Системы, а Она в это время, строго придерживаясь
учебного плана, учила нас грязному ремеслу: умного заставляла еще сильней
напрягать извилины, а явным "бойцам" показывала на страшном примере — где
человеку больно. Как делать — больно. Как самому терпеть нестерпимую боль.
Как развязывать языки при помощи боли. Без помощи боли. Как пытать. Как
терпеть пытку. Как ненавидеть мучителей и весь мир, а особенно — ближнего
своего.
Сплошь и рядом, когда мы ловим вражьих агентов, выясняется — насколько
они ненавидят друг друга и работают зачастую лишь за страх, иль - в надеждах
занять высший пост в иерархии и самому "пороть низших", иль "избавить себя
от всяких порок". Успехи моего Управления, Абвера и "Интеллидженс Сервис"
лежат именно в том, что мы боремся за Идею (каждый — свою), а наши враги -
в страхе "порки". Мы, конечно же, - лучше. Но их — в сотни раз больше.
Когда мы плыли в то Рождество (в декабре 1795 года) из Санкт-Петербурга
на Эзель, настроение у ребят было жуткое. Нас унизили, оплевали, заставили
сомневаться в товарищах...
Ребята боялись и не хотели между собой разговаривать — все думали, -
кого из друзей пороли чуть меньше и — что за этим скрывается. Если бы мы
оставили это, как — есть, эти мысли разгели бы нас изнутри, как ржа
разгедает самый лучший клинок.
Но все эти порки научили меня чуять боль, настроения и сомнения моих
родных и товарищей. Поэтому я собрал их в трюме нашего корабля и сказал так:
- "Нас обидели потому, что мы — лютеране не дали спуску юным
католикам. За это нас обижали и мучили. Но если бы мы не были вместе и
гнулись перед католиками, нас бы не только мучили, но и обратили бы в
"ночные горшки", иль посмешища — даже для русских. Ибо сии негодяи
ненавидят всех нас за то, как родители наши режутся с мировым католичеством!
То, что нам стало известно, случилось намеренно и для того, чтобы
разгединить нас. Господа, я верю в невиновность всех нас и любого в
отдельности, ибо в ином случае — это стало б огромным пятном на Чести всех
нас. И об этом бы — нам доложили. Враги не упустили бы случая обидеть нас
побольней!
Раз этого не случилось, все мы — чисты и сегодня нас волнует иная
проблема. Два года сии нелюди пороли и мучили нас. Они многократно пролили
нашу Кровь. Если мы не ответим — пятно на нашей Чести.
Я предлагаю — убить их. Всех до единого. Без изгятья. Всех, кто хоть
раз — когда-то коснулся нас розгами".
Парни мои зашумели и сразу обрадовались, но мудрый Андрис, который был
смышленей всех прочих, засомневался:
- "Самому старшему среди нас нет девятнадцати. Как же мы убьем сих
взрослых людей, - опытных разведчиков и жандармов?"
Я сразу призвал всех ко вниманию и пояснил:
- "Конечно, мне только — двенадцать. Я пока не имею ни сил, ни умений
на такой шаг. И враг наш ждет сегодня чего-то подобного. Поэтому я прошу от
вас Клятвы —
в принципе.
Пока же мы должны сделать все, чтобы наши Наставники ничего не
пронюхали. Каждый из нас должен выучиться от них всему лучшему, принять все
хорошее, что бывает в сем ремесле. Никаких кислых рож, иль чего-то
подобного. Орден должен считать, что недовольство всех нас было вызвано тем,
что мы учились в России.
Пусть Орден думает, что мы — его скрытый резерв в лютеранской части
Империи. Пусть он доверится нам. Пусть он выдаст нам списки своих тайных
агентов в Прибалтике и России (а они — существуют, - вне всяких сомнений!).
Пусть Орден доверится нам настолько, что поможет нам оружием и деньгами на
Восстание против России. И тогда...
Нас слишком мало, чтоб перебить католиков один на один. Но когда
русские осознают, что сии медоточивые люди толкают нас на мятеж, у нас будут
силы и средства совершить наше мщение!"
Ребята затихли, а потом хором крикнули: "Хох!" Так началась наша тайная
борьба против Ордена.
Многие русские не могут поверить, что такую "людоедскую" Клятву --
"вырезать всех своих Учителей и Наставников" мог потребовать
двенадцатилетний мальчик. Но сие подтверждается рассказами всех основателей
Третьего Управления и Корпуса Жандармерии, а также - личными письменными
воспоминаниями графа Дубельта. А еще — сие подтверждается кровавыми
событьями "католической Пасхи" 1812 года. (Шестнадцать лет мы ждали удобного
случая и, наконец, добились того, чтоб русские убедились в Измене католиков,
а видные Иезуиты собрались на свой ежегодный шабаш...)
Но о сем позже, когда до того дойдет речь.
Много позже — после Войны, ко мне возникли вопросы, - как мои
тогдашние действия сообразуются с Честью и Совестью.
Я не привык прятаться от сих обвинений и на очередном заседаньи Сената
просил слова по этому поводу. Я сказал так:
- "Я наполовину немецкий латыш, а на другую — немецкий еврей. Род отца
моего — яростно лютеранский. Род моей матери — ревностно иудейский.
Посему, - где нужно я — лютеранин, а где возможно я — иудей. Я никогда не
делал секрета из этого и род моего отца и моей матери верит мне и уважает
верованья рода супруга своего. В этом я чист пред моими Отцом и Матушкой, а
также моими Честью и Совестью. Немецкий латыш обязан быть лютеранином, а
немецкий еврей — иудеем.
Вы спрашиваете, - за что я возвысил немецких воспитанников Колледжа
Иезуитов?! За то, что мы вместе потребовали от этих католиков поставить нам
кирху, - в противном случае мы отказывались заниматься. Иезуиты давили на
нас. Обещали льготы, чины и награды. Потом они поместили нас в настоящее
гетто — подобье тюрьмы без света, тепла и положенной пищи. Мы могли
получить это все, выйди мы из темницы. Но путь наш лежал через католическую
часовню...
Поверьте мне, дети ранимее взрослых. Им так хочется тепла, дома и
ласки... Мы плакали по ночам в нашем карцере. Но ни один из нас не предал
Веры Отцов и основ лютеранства. И что бы там ни случилось, - я не верю, что
кто-то из тех плакавших мальчиков — когда-нибудь станет Предателем. За это
я доверяю им абсолютно и они исполняют мои поручения государственной
важности.
Что же касается прочих воспитанников... Все вы знаете, как мы
относились к полякам. Если они застигали нас, - они нас убивали. Если мы их
— мы не оставались в долгу. Судьба была благосклоннее к нам и их больше
нет. Просто — НЕТ. Что же касается русских...
Господа, поднимите руки те, кто считает, что русский мужик, не несущий
в жилах ни капли поляцкой крови и крестившийся в католичество — не
Изменник. И что этому РУССКОМУ, мать его так — КАТОЛИКУ дозволительно
занимать хоть какие-то должности в Российской, я повторяю — РОССИЙСКОЙ
ИМПЕРИИ!"
Сенаторы зашумели, стали переговариваться, да обсуждать, но никто не
решился отвечать на мой вызов. Тогда я крикнул в толпу:
- "Ну же! Не вижу рук!!!"- ответом мне было вдруг возникшее гробовое
молчание. Тогда я, собирая бумаги с трибуны, сухо простился:
- "Спасибо. В сей тишине я вижу полное одобрение всех моих действий.
Еще раз — спасибо!"
И лишь когда я пошел на свое место, раздались первые робкие
аплодисменты. Через мгновение сенаторы стали вставать и садился я в свое
кресло под одобрительный рев и овацию. Всех сенаторов.
Что же касается прочего...
Я впервые оказался в казарме. Если вы живете в землянке с двадцатью
иными ребятами, вы все совершенно лишаетесь частной жизни. Нельзя сгесть
больше чем остальные, отказаться убрать в свою очередь общую вашу постель,
иль, к примеру — не умываться.
Именно в ту зиму я впервые узнал, как пахнут другие и с той поры
умываюсь три раза на день. С мылом до пояса. В конце недели — любой ценой
баня. Два раза в день я сам себе мою ноги вплоть до колен. Это всем кажется
диким, но я приучил себя - самому надраивать свои сапоги. Если это делает
кто-то другой, мне кажется, что они — недостаточно вычищены. И каждый вечер
я сам себе стираю портянки.
Это — немного. Но весьма помогает мне (несмотря на мой возраст) хорошо
выглядеть и все еще нравиться моим (уже старым) подружкам.
А в это же время крепостные лакеи все бегали за нашими славянскими
визави, подтирая им то нос, а то — задницу, а юные барчуки марали стишата,
да спорили про смысл жизни — с грязными сапогами. И эти грязные сапоги с
угодливыми лакеями в России во всем! Начиная с ежедневных доносов всех и вся
друг на дружку и кончая безобразным планированьем декабрьского мятежа!
А еще Император Август писал, что в человеке все связано, - коль
Меценат декламировал собственные стишки распоясанным, так и получались они у
него — "без рифмы, смысла и соли". Раз был Марциал в юности чьим-то
наложником и паразитом (в римском смысле этого слова), так и стихи у него
получались иль порнографией, иль хвалебными одами. Коль Ювенал не любил
"инородцев", да всего нового, так и в стихах видна вся его желчь, - а я
просто не верю, что Рим той поры — так уж плох.
Не жил Ювенал на Руси, не видал наших реалий...
Всему приходит конец. Кончился, наконец, весенний семестр и нас
распустили всех на каникулы. Тут-то меня и ждал первый сюрприз.
Я, честно говоря, сильно расстраивался из-за того, что отцу предстоит
провести лето в столице. Но приезжаем мы всем кагалом (все - двадцать один
человек!) в наш пит
...Поділитися у соцмережах
