Жанр: История
Призвание варяга
...ому самому обвинителю (немножко фанатику), облобызала его в обе
щеки и с чувством сказала:
- "На таких как вы — держится мир!"
Окружающие решили, что у матушки временное помутненье рассудка. Лишь к
1816 году всем вдруг открылось, что Костька, как жид, не смеет претендовать
на нашу с Дашкой недвижимость. Как видите, - в делах династических порой
нужны и фанатики!
Стоило суду обгявить приговор, матушка отправила меня изучать Закон
Божий к Арье бен Леви. При этом она произнесла ее знаменитую речь, в которой
высказала надежду, что этот церковный суд был последним в истории Риги, и
более она не допустит подобного варварства. Она же отдает сына - немца в
синагогу, именно потому что
она не считает евреев, немцев, или латышей ни
лучше, ни хуже прочих других людей и сын ее отныне будет учиться среди
жидов, потому что жиды ничем не отличаются от немцев ни в худшую, ни в
лучшую сторону.
Где бы я ни бывал, что бы я ни делал, я всегда натыкался на людей,
которые в один голос могли повторить хотя бы основные положения матушкиной
речи и четко представляли себе, что я - ее сын.
Долго ли, коротко ли прошло время - наступил 1793 год. Годом раньше
русские армии под командованием графа Суворова приняли участие во Втором
Разделе Речи Посполитой. Матушкины же латыши, несмотря на все ее горячие
мольбы, к войне допущены не были, а Курляндия так и осталась - польской. В
Риге это вызвало очередной взрыв антирусских настроений и все чаще стали
раздаваться призывы к немедленному отделению от России. И вот - осенью 1793
года к нам в Ригу пришло письмо от моей бабушки, в коем та предлагала
обсудить мою будущность.
Бабушка желала, чтоб я начал свое обучение в Пансионе Иезуитов Аббата
Николя. (Практически единственной на всю Империю школе, где учили
разведчиков и дипломатов.)
Письмо это вызвало в Риге целую бурю страстей, - матушка в течение трех
дней обсуждала все возможные варианты развития событий, а также политические
последствия как поездки, так и непоездки в столицу.
В самом конце октября, в день закрытия торгов Рижской Оптовой Ярмарки
матушка обнародовала свое окончательное решение. Мы с нею едем в столицу
Российской Империи без охраны в надежде только на добрую волю моей бабушки -
Государыни Императрицы. После пяти лет фактического мятежа и изгнания
русских войск из пределов Латвии. (Да еще в иезуитскую школу — меня, -
протестанта!)
Когда матушка зачитывала решение перед магистратом, Карлис вдруг
побледнел, как смерть, бросился к ней, упал на колени и на всю Ригу
выдохнул:
- "Если ты белены обгелась, сына-то пощади! Убей меня, но пока я жив,-
сына на смерть я не отдам!" - все так и ахнули. Вся Латвия, разумеется,
знала - кто мой отец, но впервые он сам признал это. Да еще при таких
обстоятельствах!
Матушка тоже побледнела, попятилась от отца, а затем еле слышно
ответила:
- "С Сашей ничего не случится. Порукой в том - наши егеря. Русская
армия ничего не стоит - ты сам введешь наших людей в Санкт-Петербург и
поквитаешься за меня и сына, если с нами что-то случится. Я составила
завещание - Ян Уллманис наследует Александру Бенкендорфу, но лишь в том
случае, коль Карл Уллманис отомстит за смерть Александра".
Помню, как я стоял посреди Рижской Ратуши и слушал и не слышал
матушкины слова, а рядом со мной стоял Озоль - Ян Уллманис. Губы Озоля
безмолвно шевелились - он читал какую-то молитву, а потом он повернулся ко
мне, облизал пересохшие губы и прошептал:
- "Ты верь мне, Сашка, я - твой младший брат и ни против тебя, ни
против твоих детей - не пойду", - и мы с ним крепко обнялись. Нам было по
десять, но дети живущие в непосредственной близости от престола, рано
осознают, что есть - вопрос династический.
Тут от слов Озоля матушка опомнилась и обгяснила:
- "Государыня боится, что Латвия отделится от России. Поэтому, прежде
чем дозволить нам поход на Курляндию, она намерена взять заложника. Такого
заложника, жизнь коего для меня значила больше - латвийского трона.
Я думаю - нам нужна Курляндия и русское покровительство. Во-вторых, я
считаю, что моему сыну не повредят знакомства и дружба русских вождей - нам
суждено вечно граничить с Россией и нашему принцу важно иметь побольше
друзей при русском дворе.
Я привела свои резоны и теперь прошу моего верного слугу встать с колен
и забрать свои слова обратно. Я знаю, на что иду в берлогу медведя, но --
иного пути у нас нет".
Члены магистрата зашумели, раздались аплодисменты, а мой отец, не
вставая с колен, стал целовать руки матушке, прося у нее прощения за
несдержанность, а она - простила его.
В ту осень супруги Бенкендорф искренне пытались примириться между собой
и Кристофер, дабы развеять матушкины опасения за мою будущность, даже сыскал
цыганскую ведьму, которая гадала на звездах и умела предсказывать.
Ведьма знала, кто ее очередные клиенты (не догадываясь, - насколько у
нас с Константином — разные отцы и даже — матушки) и сразу сказала, что
наши с Костькой судьбы будут связаны с судьбами наших тезок - Романовых:
- "Все четверо мальчиков вырастут и прославятся великими
военачальниками. Всех четверых ждут известность и слава, и всем четверым
суждено стать вождями политических партий. Но наступит день и принцы
латвийские скрестят шпаги с принцами русскими и в этой дуэли в живых
останется только один. Но ему - не суждено царствовать". Матушка упала в обморок, а Кристофер рассказал о сем за обеденным
столом у Наследника в том смысле, - какими дурацкими бывают иные
пророчества. Через много лет свидетели этого обеда припомнили, как мой дядя
смотрел при этом на жену своего повелителя, а та на миг застыла, как перед
разверстой пропастью, но сразу перекрестилась и сделала вид, что не слышит.
Рассказывают, что матушка моя, заметившая эту странную реакцию, изумленно
приподняла бровь и задумчиво посмотрела на старую подругу (они вместе
учились в пансионе Иезуитов), а потом на своего мужа, но так и не проронила
ни слова. Сам же Наследник обратил все в забавный анекдот про темных
гадалок.
Матушка уж надеялась, что все дело анекдотом и кончится, когда в двери
нашего дома постучался личный фельдгегерь Ее Величества и передал
приглашение на аудиенцию "Шарлотте Бенкендорф с сыновьями - А.Х. и К.Х.
Бенкендорфами".
Вот тут уж матушка всерьез упала в обморок и ее добрый час отпаивали
ландышевыми каплями и терли виски нюхательной солью. Когда же матушка
очнулась, она приказала срочно одевать меня и запрягать сани. Мы немедля
возвращаемся в Ригу.
Дворня не поняла, что одевать надо меня одного. Истинная Костькина мать
бросилась к моему дяде на службу, тот прибежал с ватагою офицеров и вышел
очередной семейный скандал.
Генерал обвинял матушку, что она намерена украсть у него ребенка, а
когда матушка изругала его последними словами и выскочила со мной на улицу,
выяснилось, что за то время пока они препирались, офицеры охраны Ее
Величества, пришедшие вместе с Кристофером, распрягли наши санки и увели
всех наших лошадей на какие-то празднества.
Тогда матушка вернулась домой и написала записку прусскому послу, чтобы
тот подал прошение матушкиной кузине с просьбой о направлении меня в
какой-нибудь из германских Университетов с целью изучения богословских наук.
К сожалению, вместо ответа на записку очередной фельдгегерь привез
матушкину порванную бумажку и устный совет Государыни Императрицы не спешить
с определением моей судьбы. Обучение в чужедальнем Университете дело долгое,
а Германия славится своим скверным климатом. Государыня же настолько дорожит
своими внуками, что не желала бы потерять хотя бы одного из них из-за
какой-то дурацкой простуды.
После этого визита у матушки случился второй обморок и очнулась она уже
поздним вечером, когда ворота нашего дома были уже заперты и их охраняли
офицеры лейб-гвардии Ее Величества, посланные дабы никто не смог потревожить
ночного покоя Государыниной племянницы.
В общем, ночь была нервной и наутро у меня с Константином глаза
слипались от усталости.
Наутро нас троих привезли во дворец и матушка перед самыми дверьми Ее
Величества немилосердно отхлестала меня по щекам, иначе бы я упал прямо к
ногам Государыни Императрицы и забылся глубоким сном. Она отхлестала меня
столь жестоко, что у меня аж слезы выступили, а щеки горели так, будто у
меня - скоротечная чахотка.
Я не помню ни об убранстве комнаты Государыни, ни о том, какая была
погода на улице - слишком много воды утекло с того самого дня. Я помню
только ужасную обиду на матушкины пощечины и невероятное, почти животное
чувство страха, которое мне передалось от нее. Я боялся бабушки до такой
степени, что у меня свело живот! Если бы не аудиенция, я заперся бы в
клозете и просидел там до самого вечера. Нет, эта аудиенция запомнилась мне
на всю жизнь.
Интересно, что я не очень хорошо помню бабушку. Она почему-то
представляется мне этаким белым облаком жира и жасмина, которое сразу
поползло в нашу сторону, стоило нам войти в кабинет.
У облака был чуть дрожащий от старости голос, необычайно сильные и
цепкие руки - морщинистые и узловатые на запястьях, на которых росли
неестественно белые, будто точеные, пальцы с длинными, ярко накрашенными
ногтями. Будто когтями хищной птицы. Если бы мне в ту минуту сказали, что
бабушка любит ужинать десятилетними мальчиками, я бы поверил этому, не
задумываясь.
Эти ужасные, мертвенно-холодные пальцы придвинулись к моему лицу,
впились в мои щеки, и откуда-то из глубины облака заскрипело:
- "Покажи-ка мне моего внучка. Второго-то я каждый день вижу, а вот на
"принца латвийского" не любовалась. Хорош. Хорош..."
Она так больно сдавливала мои щеки и так царапала их ногтищами, что я
не вытерпел. Нет, если бы матушка не отхлестала меня перед этим, я бы,
конечно, сдержался, но тут два мучения наложились одно на другое и я так
испугался заплакать перед царицей, что почел меньшим злом взять ее
жирно-костлявую руку и отвести от моего лица со словами:
- "Простите меня, Ваше Величество, - Вы делаете мне больно".
На пару минут воцарилось молчание, матушка даже задержала дыхание от
моей выходки, а Государыня... Она тут же оторвала руку от моего лица и даже
отступила на шаг в сторону. Затем она медленно, стуча клюкой, обошла меня
кругом (у нее тогда уже сильно развилась водянка и она не могла ходить без
палки) и снова остановилась передо мной. Потом она пригнулась ко мне и я до
сих пор помню особую смесь из запаха вкусной помады, жасмина и стареющей
плоти, которыми пахнуло на меня.
А еще я увидал глаза Государыни, и этого зрелища мне не забыть до конца
моих дней. Представьте себе, у этого ходячего трупа, у этой горы жира и
вонючего мяса были молодые глаза! На меня смотрела если не юная озорная
девушка, то смешливая, веселая женщина лет тридцати - не больше.
Она подмигнула мне, и один из ее лучистых, серовато-голубых глаз на миг
закрылся старым, морщинистым в старческих пятнах веком и мне стало так жаль
ее - это несправедливо... Несправедливо, что тело старится быстрее души и я,
чтобы утешить царицу, сказал:
- "Зато Вам есть, что припомнить. Ведь Вы ни о чем не жалеете, правда?"
Мои слова прозвучали так нежданно-негаданно, что Государыня прыснула,
будто монетки просыпались, сразу закашлялась и побагровела. Матушка даже
бросилась к ней в опасении худшего.
А Государыня, насмеявшись вдоволь, сказала:
- "Позабавил ты меня, внучек, ой - позабавил. Мне уж о погосте пора, а
ты все на старые мысли... Позабавил. Скинуть бы мне годочков сорок, да тебе
накинуть двадцать - то-то бы мы позабавились! Хочешь орешков? Вкусные,
медовые, нарочно для тебя заказала".
Протягивает мне горсть медовых орешков, а у меня хоть плачь - сенная
болезнь к меду. Вот и прикиньте, что лучше: обидеть Государыню второй раз,
или обчихать с головы до пят?
Я сделал страдальческое лицо и сказал:
- "Простите меня, Ваше Величество. Я тут провинился - переел сладостей,
что были приготовлены моим отцом для меня и теперь у меня зуб болит - спасу
нет".
Бабушка пару минут сдерживалась, а потом лукаво глазами - то на меня,
то на матушку, а потом опять - как прыснет со смеху:
- "Зуб у него болит! Ты благодари Бога, что я не Петр Алексеевич, он-то
любил таким вот придумщикам самолично зубы драть. Ему от чужой боли слаще
елось, да пилось, - и сынок мой весь в своего предка! А ты - мой. Наша
кровь.
Спасибо, мать, за внука, - порадовала ты меня, ой, порадовала. Слушай,
ты знаком с кузеном - моим внуком Сашкой?"
- "Не имею чести".
- "Ну да ладно, с Сашкой-то у тебя в годах разница, а вот с Костькой я
тебя познакомлю".
- "Не имею желания", - ответил я, и сам испугался сих слов.
Бабушка насторожилась, посмотрела внимательно и говорит:
- "Почему ж это ты не хочешь с ним познакомиться?"
- "Все кругом говорят, что им суждено убить меня, зачем же мне
знакомиться со смертью?"
Бабушка наклонила голову, будто долго прислушивалась к чему-то, а потом
тихо сказала:
- "А ведь ты и вправду - настоящий фон Шеллинг. Наша кровь. Черт побери
— наша! Жаль будет, если мои недоноски доберутся до тебя, право слово...
Учить тебя надо... Слышишь, Шарлотта, надобно учить твоего первенца - жаль
если такие задатки пропадут для России".
В матушкином горле что-то пискнуло и она упала на колени перед бабушкой
и стала обнимать ее за ноги, говоря, что я еще мал для учебы. Тут Государыня
жестом повелела мне отойти дальше, сама поковыляла к своему креслу и они на
целый час с матушкой стали поглощены разговором.
Я все это время так и простоял навытяжку, ожидая решения своей участи,
а Костька добрался-таки до вазочки с медовыми орешками и сожрал добрую
половину сладостей. Сожрал, а потом и захрапел с очередным орешком в кулаке
прямо на собачьих подушках. Ну что с него было взять - шесть лет малышу.
Тут матушка с бабушкой кончили свой странный торг и вернулись.
Государыня еще раз протянула свою когтистую руку к моему лицу, чтоб лучше
рассмотреть меня (к старости она стала хуже видеть), но вдруг отдернула руку
и я вздохнул с облегчением. Некрасиво дважды подряд противоречить Ее
Величеству, но и нельзя, чтобы тебя унижали, когда ты уже выказал свое
отношение. Так говорила матушка. Поэтому, чтобы помочь бабушке, я нарочно
подошел к свету, и она долго стояла у самого окна и рассматривала меня,
будто не могла наглядеться. А потом обещала:
- "Запомни на всю свою жизнь, Сашка, коль угодишь в беду - говори всем,
что ты - мой внук. Ты первый из внуков, кто стал мне перечить, и пожалел
меня - бедную, а этого я не забуду".
Затем обернулась, ища глазами Костика, увидала его храпящим промеж
собачек и, с видимым неудовольствием в голосе, произнесла:
- "Вы посмотрите на этого поросенка - вылитый Бенкендорф! Ничего не
говори, душенька, я сама была замужем за таким же сокровищем и, как же я
тебя - понимаю! Боже, какая мерзость".
На том моя первая и последняя встреча с Государыней и закончилась. Нас
троих вывели из покоев Ее Величества. Вслед за нами вышел лакей с совочком,
в коем лежали орешки. Я был так потрясен этим зрелищем, что даже спросил у
матушки, неужто Государыня так разозлилась на Костьку, что приказала
выбросить за ним сладости, но матушка загадочно покачала головой и еле
слышно ответила:
- "Сие - испытание. Фон Шеллинги не выносят меду. У самой Государыни от
него до крови свербит. Но ее муж - Петр Третий любил медовые пряники и сын
Павел - любит. И внуки любят - так что у нее много медовых орешков, да
пряников. Ты первый из внуков, кто выказал к ним
фамильную неприязнь.
Поздравляю".
Точной даты прибытия в Колледж я не помню, - мы с матушкой вернулись в
Ригу и я справлял Рождество дома. В том году матушка дала роскошный
рождественский бал в здании театра и было очень весело - особенно, когда
прочие разгехались и остались только свои. В ту пору кровь "лифляндских
жеребцов" уже дала о себе знать и я вовсю ухаживал за актрисой Деборой
Кацман. Все это было по-детски и весьма наивно, к тому же Дебби - старше
меня на добрых семь лет, так что с ее стороны такое внимание к моей персоне
было скорее знаком вежливости к моей матушке. Однажды мы с ней так
нацеловались, что я даже принялся ее раздевать и ей стоило больших трудов
убедить меня, что в театре много народу и в комнату могут войти. Не стану же
я компрометировать мою возлюбленную! Господи, а ведь мне было всего десять
лет тогда...
В последний вечер перед отгездом мы с Дебби долго катались на санках по
льду залива. В небе стояла огромная луна и снег искрился, искрился и шуршал
под полозьями. Я сидел на месте извозчика в легком полушубке, лифляндской
фуражке, отороченной мехом, легких шерстяных штанах, новеньких яловых
сапогах (мне их сшили по особому заказу - нарочно для Колледжа) и кожаных
перчатках с гербами фон Шеллингов и - знай себе, погонял лошадей. Дебби была
в артистическом платье (даже туфельки - атласные, несмотря на мороз) и
поэтому всю дорогу она куталась в медвежью доху, которую я подарил ей на
прощание.
Мы остановились посреди совершенной ледяной пустыни и я целовал ее
глаза, губы и шею, а она шептала в ответ, что обязательно меня дождется. А
если поднять глаза вверх, было видно бездонное черное небо, сплошь усыпанное
звездами, и откуда-то оттуда появлялись холодные искристые крупинки, которые
опускались на наши разгоряченные лица и я все удивлялся - откуда берется
снег, если небо чистое? Она не дождалась меня...
Был один древний банкир, кто ухаживал за актрисой и когда я убыл в
столицу, сделал ее наследницей, ибо родных он сжил со свету. Он был стар и
уже не мог быть мужчиной, поэтому он, как Давид, хотел чтобы девица грела
его по ночам и... радовала на французский манер.
Тем и кончилось для меня мое первое чувство. У них длилось недолго -
месяца три, а потом он умер и действительно все оставил подружке... С тех
пор я отношусь к актеркам так, как они того и заслуживают: увидал милую
дебютантку — назначил ей цену. Если "да" — марш в постель, если "нет" --
пошла вон! Последние годы я не слышу "нет" от этих девиц. Поэтому я и
простил Дебби...
Ясным январским днем 1794 года я прибыл в Санкт-Петербург, где меня
встретил Карлис: у него вдруг появились дела в столице - на Рождество, пока
мы с матушкой поехали в Ригу, бабушка вызвала его к себе и сделала много
подарков и прочих милостей. А как только я приехал на обучение, она и
отпустила отца домой.
Наутро мы с провожатым сели в санки и поехали в Колледж, а Карлис
вернулся в Ригу. Сперва он хотел меня проводить, но... в общем, его не
пустили. Помню, отец на прощанье обнял меня что есть силы - так что у меня
слезы на глазах выступили и шепнул на ухо, мешая латышскую и немецкую речь:
- "Держись, Бенкендорф. Анна велела деда твоего в масле варить, коль он
не смирится. Да только сдохла курляндская сука за месяц до казни, а Бирон -
не решился. Даст Бог..."
И я отвечал ему по-латышски в первый и последний раз в жизни:
- "Pal'dies, teevs. (Спасибо, отец.)"
Потом мы поехали со двора и он все шел за санями и махал мне рукой, а я
не обернулся ни разу и только смотрел на полированную металлическую спинку,
в которой кое-как отражалось то, что осталось за нами. Помню, мой провожатый
все смотрел на меня, а потом не выдержал, выматерился и не проговорил, а
будто сплюнул сквозь зубы:
- "Что вы за народ — немцы?! Не сердце, а — камень..." - а потом
выругался совсем непотребно, прибавив, - "Волчонок..."
Так кончилось мое детство.
x x x
Из журнала графини Элен Нессельрод
Однажды мы разговорились в салоне на тему:
"Что есть — Божья Любовь?"Было высказано много мнений, а в конце все обратились к моему Саше — ибо он
у нас всегда говорил последнее Слово.
Граф тогда сильно задумался, а потом произнес:
"Когда меня отправляли в учение к русским, я очень не хотел уезжать. И
тогда отец мой вывез меня в деревню и показал простой камень. Он сказал:
- "Знаешь ли ты — что есть этот Камень? Это — Дар Божий!"
Я весьма удивился. Тогда батюшка мой обгяснил:
- "Когда человек мал и неопытен, он жаждет, чтоб Господь выказал ему,
как Он его Любит. И Божью Любовь мы все понимаем, как кусок Золота с неба,
иль красивую девку, а может — еще какую забаву...
Но... Вместо всего этого Господь посылает нам на сию землю одни только
камни. Камни сии растут прямо из-под земли по весне и убивают наши и без
того крохотные наделы...
Камни сии надобно убирать, разбивать на куски, строить из них дома,
изгороди, или — мостить ими дороги. И юный глупец готов проклясть Господа
за сей Дар, ибо он несет лишь тяжкий труд, да всякие тяготы.
И лишь на краю жизни старый латыш вдруг понимает, что Господь — Любит
его. Ибо сей Камень и есть — тот самый важный Дар Господа. Самый его Ценный
Дар.
Ибо истинную Ценность Камня может понять лишь лифляндец. Уроженец наших
топких болот... * Часть II. Ливонский меч *
"Нет мелочей в
Делах Династических!" Колледж Иезуитов Аббата Николя был в том году самой лучшей, дорогой и,
я бы сказал - элитной школой Империи. Именно из Колледжа вышли лучшие
разведчики, дипломаты и управленцы. Однако, - в Колледж не рвались и для
России он стал "вещью в себе".
Видите ли, - ученикам приходилось принять католичество. А это — на
Руси не приветствуется.
Теперь вы поняли — кто учился в Колледже. Там были дельные мальчики из
захудалых фамилий, много отпрысков видных поляков и огромное число
лизоблюдов и прихвостней этих католиков. Там было немало курляндцев, в жилах
коих текла немецкая и польская Кровь, но ни единого немца и лютеранина!
Мне не следовало приезжать в сей гадюшник. Единственное, на чем сошлись
бабушка с матушкой — иезуиты мне обещали гарантии и протекцию: мой прадед
по матушке был внуком Генерала Иезуитского Ордена в Рейнланде с Вестфалией,
а в Братстве — большое почтение к Крови и былым достоинствам предков.
Вдобавок ко всему Генералом "русской ветви" нашего Ордена был Карл
Магнус фон Спренгтпортен — лютеранин и швед. (Бабушка наотрез
воспротивилась тому, чтоб на сей пост назначали католика, или — поляка.
Бабушка всегда была дальновидною женщиной.) Хоть шведы не слишком дружны с
нами — немцами, но поляков они попросту презирают. Так что мое появление в
Колледже случилось под прямым патронатом Генерала "русских" иезуитов.
Добавьте к тому, что иезуиты замарали себя помощью всяким Костюшкам и
бабушка запретила им свободное передвижение, иль проповедничество средь
простого народа. Многие решили, что сие — полное запрещение Ордена, но это
— не так.
России нужна была хоть какая-то разведслужба и вся иезуитская система
образования осталась нетронутой. Но иезуиты хорошо запомнили тех мурашек,
которые по ним бегали, когда моя бабушка (в присутствии своего ката --
Шешковского) грозила им пальцем. Так что бабушке с матушкой были даны все
мыслимые и немыслимые гарантии, что с моей головы — волос не упадет.
Началось все, как будто — нормально. Меня представили прочим ребятам и
определили в казарму к "десятилеткам". Я начинал учебу с зимне-весеннего
семестра и сильно отставал по многим предметам, - поэтому мне самому
предложили выбрать Учителей и "Кураторов".
Преподаватели сразу же захотели знать — насколько велики мои знания в
том, или — этом, - так что я так и не успел познакомиться с прочими
"десятилетками". Выяснилось, что я хорошо знаю — химию, физику, математику
и геологию с географией. Гуманитарные же науки оставляли желать много
лучшего.
Отпустили меня "Кураторы" только лишь к ужину и я чувствовал себя
совершенно разбитым и вымотанным. Я так устал, что... был зол на всех и на
каждого. В Риге я привык к тому, что все меня считали лучшим учеником, а тут
— целый день меня возили "по столу мордой" и я совсем разозлился.
В проверках мы прозевали обед и я был страшно голоден. Меня привели в
столовую и посадили за один стол с прочими малышами. Я уже хотел есть (от
еды на столах так вкусно пахло!), но все чего-то ждали и я не решился идти
поперек местных традиций. Затем появился сам Аббат Николя и стал читать
Мессу. Разумеется, по-латыни. И все стали повторять молитву вслед за
отцом-настоятелем.
Впоследствии многие говорили, что я проявил лютеранскую твердость, но в
ту минуту я попросту хотел кушать и... не знал слов по-латыни. (Каюсь,
грешен. Знал бы - прочел и на славу поужинал!) Повторять же за прочими чужие
слова я не мог и не желал, ибо сие — Смертный грех.
В ешиве Арьи бен Леви жидята надо мной подшутили, - сказали чтоб я
прочел некий текст — якобы сие молитва Всевышнему, а там было написано: "Я
— дурак". Верней, еще хуже и во сто крат обиднее. (Что-то из Библии про
arsenokoitai. И что-то еще. Я таких слов даже в словаре не нашел!) С тех пор
я ни разу не повторил на слух тех слов незнакомого языка, значения коих я
пока что - не понял.
Вдруг воцарилось молчание. Ко мне подошли надзиратели и встали за моею
спиной. Один из отцов-иезуитов тихо спросил:
- "А ты почему не молишься вместе с Братией?"
Я постеснялся ответить, что я не знаю
...Закладка в соц.сетях
