Жанр: История
Когда врут учебники истории. прошлое, которого не было без иллю
...рхеологических раскопок 1938-1939 годов, там
имелись и достаточно мощные фортификационные сооружения (стена и башни), в
преддверии сражения срочно отремонтированные и усиленные [[369 - В своей
семнадцатитомной "Географии" греческий географ и историк Страбон (ок. 64 г. до
Р.Х. - ок. 20 г. по Р.Х.) пишет: "У Фермопил, внутри Теснин, находятся
укрепления - Никея; по направлению к Локрийскому морю, над ней - Тейхиунт и
Гераклея, прежде называвшаяся Трахином, основанная лакедемонянами; Гераклея
находится приблизительно в шести стадиях от древнего Трахина. Далее идет
Родунтия - природная крепость".]].
К Фермопилам выступил спартанский царь Леонид I во главе отряда из 7000 гоплитов
и 2000 лучников (замечу, что за исключением трехсот царских телохранителей,
спартанцев среди них не было). Тот факт, что пелопонесские государства не
направили для обороны Фермопил большего числа войск, свидетельствует об их
неохотном согласии вести какую-либо оборону севернее Коринфа.
Одновременно соединенный эллинский флот - около 330 трирем - занял позицию в
узком проливе у мыса Артемисий, что на северо-восточной оконечности острова
Эвбея, перекрывая персам единственный удобный морской путь вторжения в
Центральную Грецию. Номинальным командиром являлся спартанец Эврибиад, хотя
решающим голосом на военном совете располагал афинянин Фемистокл, возглавлявший
едва ли не две трети всех эллинских военно-морских сил. Когда в конце августа
480 года до Р.Х. персидский флот приблизился к Эвбее, вмешались силы стихии:
жестокий шторм нанес ему существенный урон, отчего грозная армада утратила едва
ли не половину боевой мощи. Греки - частично ввиду большей защищенности своих
кораблей в укрытой бухте, отчасти в силу лучших мореходных качеств эллинских
трирем - пострадали куда менее серьезно.
Надо сказать, конфликт у мыса Артемисий не относился к числу решающих - в двух
столкновениях, последовавших одно за другим на протяжении двух дней, обе стороны
понесли весьма незначительные потери. На третий день греки были готовы к более
решительному сражению, однако, получив неутешительные известия из-под Фермопил,
поспешили к Афинам - вернее, к расположенному рядом с ними острову Саламин.
Легенда о Леониде
Хотя битва у Фермопил, как и морское сражение у мыса Артемисий, преследовала
весьма ограниченные цели - проверить боеспособность персов, одновременно сплотив
совместными военными действиями собственные сводные войска, - царь Леонид I
приготовился к обороне продуманно и тщательно.
С главными силами, насчитывавшими около 6000 человек, он удерживал Средние
ворота, а тысячный отряд и значительную часть лучников разместил на склоне
расположенной на левом фланге горы, чтобы перекрыть тропу, ведшую в обход
дефиле. Как он и ожидал, персы попытались форсировать проход, но греки отразили
атаку. Ксеркс негодовал, однако все было тщетно. Сложилась парадоксальная
ситуация: самая подготовленная и многочисленная армия мира оказалась бессильна
против горстки эллинов. Дошло до того, что устрашенные героизмом эллинов
персидские воины отказались идти в очередную атаку, и по приказу взбешенного
Ксеркса их погнали вперед бичами. В конце концов персидский царь оказался
вынужден использовать свою не знающую поражений гвардию - десятитысячный отряд
личных телохранителей, "бессмертных". Их, надо сказать, вводили в бой лишь в
самых исключительных случаях. Но и те бесславно откатились от греческих позиций.
Так продолжалось три дня, после чего предатель, грек-фессалиец по имени Эфиальт,
рассказал персам о тропе, ведущей в тыл обороняющимся в обход Фермопил. Ксеркс
немедленно направил туда "бессмертных", и те внезапной атакой смели греческое
охранение. Хотя Леонид и отрядил 4500 человек, чтобы предотвратить окружение,
однако они опоздали и были разгромлены "бессмертными".
Считая дальнейшую оборону бессмысленной и стремясь спасти большую часть отряда,
Леонид приказал им отступить на соединение с главными эллинскими силами,
сосредоточенными в это время за укреплениями на Коринфском перешейке. Сам же во
главе трехсот личных телохранителей принял последний бой, продолжавшийся, покуда
спартанцы не полегли до единого, смертью своей показав Ксерксу, сколь доблестных
воинов встретит он на земле Эллады.
Героическая гибель защитников Фермопил вошла в мировую историю как символ
беззаветной верности воинскому долгу. Воздавая должное противнику, рыцарственные
персы погребли павших со всеми подобающими героям почестями. Впоследствии над их
могилой был воздвигнут памятник в виде сидящего льва (ведь Леонид означает
Львинородный), а на постаменте высечена эпитафия, сочиненная знаменитым поэтом
Симонидом Кеосским и начинающаяся словами:
Спутник, коль сможешь, поведай всем гражданам Лакедемона [[370 -
Лакедемон - официальное название государства Спарта, расположенного в Лаконии -
плодородной области на юго-востоке Пелопоннеса, в долине реки Эврот, между
горными хребтами Парнон и Тайгет. По названию местности Спарта и получила два
других наименования - Лаконика и Лакедемон.]]:
Здесь мы в могиле лежим, честно исполнив свой долг.
Такова легенда, с которой вы можете познакомиться, заглянув в любой учебник и
даже почти во всякий куда более серьезный исторический труд. В общем и целом это
правда - только, увы, не вся...
Преданные забвению
Правда же заключается в следующем.
Для начала займемся арифметикой. В совокупности под командованием Леонида I, как
вы помните, находилось около 9000 человек. Усиленное отрядом лучников тысячное
охранение он разместил на левофланговом горном склоне - оно было истреблено
"бессмертными" поголовно. Из числа направленного туда подкрепления (4500
человек) около половины вернулось к основным силам. Следовательно, к моменту
последнего героического сражения под рукой Леонида I пребывало несколько больше
5000 воинов. Около 2000 ушли по приказу спартанского царя на юг, чтобы на
укреплениях Коринфского перешейка соединиться с союзными эллинскими войсками.
Однако отряды опунтского, феспийского и фиванского ополчений общей численностью
около 2000 человек остались у Фермопил и приняли бой и смерть плечом к плечу со
спартанцами [[371 - Что, впрочем, впоследствии не помешало Фивам перейти под
руку Ксеркса.]]. По сравнению с более чем стотысячным воинством Ксеркса,
стоявшим у Фермопил, что 300 человек, что 2300 [[372 - Это самый пессимистичный
подсчет. По Вайсмюллеру, например, в последнем бою у Фермопил приняло участие
около 3000 эллинов, тогда как Боде в своих "Войнах Ксеркса" указывает, что их
было 3400 человек. Но для нас эти малозначительные расхождения в подсчетах
принципиального значения не имеют. Если, конечно, забыть о ценности каждого
человека...]] - разница, прямо скажем, невелика. А вот по отношению к памяти
павших...
Триста спартанцев вошли в легенду на века. А тысяча павших в боевом охранении на
горном склоне, две тысячи из числа шедших им на выручку, две тысячи лучников и
две тысячи ополченцев из Опунта, Фив и Феспия - всех их под Фермопилами словно и
не было. Но, собственно, почему?
"Путник, коль сможешь, поведай всем гражданам Лакедемона..." - говорится в
эпитафии Симонида. Следовательно, слова обращены исключительно к спартанцам, и
это многое объясняет.
Еще со времен не то легендарного, не то вовсе мифического Ликурга,
сформулировавшего свод спартанских законов примерно за четыре столетия до
описываемых событий, Спарта стала до предела милитаризированным обществом,
постоянно поддерживаемым в боевой готовности. С младых ногтей всякий
лакедемонянин преследовал единственную цель - воинскую службу: государство было
армией, и армия была государством. Следствием этого явилось появление лучших в
Греции солдат, а также лучшей, может быть, на всем протяжении мировой истории
(для своих численности и времени) маленькой армии. По структуре, вооружению или
тактике спартанская армия не слишком отличалась от войск других греческих
городов-государств; ее составляли преимущественно пехотинцы-копьеносцы в
защитном вооружении, набираемые из свободнорожденных граждан высшего и среднего
классов. Принципиальными отличиями были более совершенное индивидуальное
воинское мастерство, значительно более высокая организация, более строгий
порядок, маневренность отдельных соединений и железная дисциплина, прославившая
спартанцев на всю Грецию. Но главное - в спартанцах с младых ногтей воспитывался
шовинизм, позволивший в наши дни французскому историку культуры Анри Боннару
применительно к Спарте говорить в "Греческой цивилизации" об "античном фашизме".
В собственных глазах лакедемоняне были единственными полноценными людьми, тогда
как все прочие - так, получеловеками. И потому среди героев Фермопил для них
имели значение только Леонид с его телохранителями - остальные не в счет.
Симонид Кеосский (556-468 гг. до Р.Х.) был первым в античной истории
профессиональным поэтом, претворявшим в жизнь принцип, согласно которому
торговать вдохновением, может, и грешно, а вот рукописями - отнюдь не зазорно.
Он писал на заказ, зарабатывая тем (и замечу, весьма неплохо) средства к
существованию. Вот и эту эпитафию - общепризнанно одну из лучших - он писал по
спартанскому заказу, отсюда и "Путник, коль сможешь, поведай всем гражданам
Лакедемона". Правда, будучи внутренне честен, Симонид вопреки древнегреческой
любви к точности ни словом не обмолвился о трехстах героях: "Здесь мы в могиле
лежим, честно исполнив свой долг". Его "мы" включает всех, а не только
лакедемонян. Тем более что он прекрасно понимал: в некотором отношении подвиг
фиванцев и феспийцев даже выше спартанского.
Дело в том, что спартанская военная доктрина вообще не предусматривала такого
понятия, как отступление. Подобно тому, как двумя с половиной тысячелетиями
позже маршал Сталин заявлял, что "у нас нет военно-пленных - только предатели
родины", для лакедемонян не существовало отступивших - тоже только предатели. А
предательство каралось смертью - других наказаний Спарта попросту не знала. Не
случайно в другом переводе Симонидовой эпитафии говорится: "...в могиле лежим,
честно закон соблюдя". Кстати, в значительной мере именно эта тактическая
негибкость и не позволила Спарте возобладать над всеми прочими греческими
полисами; но это уже a propos... Так или иначе, воины Леонида не отступили, ибо не
имели на это права. А вот союзники их этим правом обладали. Более того, Леонид
прямо приказал им уходить, но они отказались, сознательно обрекая себя на
гибель. Не профессиональные солдаты, но воины-ополченцы, они и здесь выбрали
свою участь добровольно.
Правда, благодарное отечество им тоже воздвигло памятник. Там же, под
Фермопилами, были установлены пять (по числу городов, откуда прибыли сюда
ополченцы) каменных стел - как пишет Страбон [[373 - Страбон (64/63 до Р.Х. -
23/24 по Р.Х.) - древнегреческий путешественник, географ и историк, автор
знаменитой "Географии" (в 17 книгах), являющейся итогом географических знаний
античности, а также "Исторических записок", которые, к сожалению, до нас не
дошли.]], "столбов на месте погребения многих героев". Несколько Бог весть кем
сочиненных слов, высеченных на одной из этих стел, дошли до нас, поскольку были
процитированы античным автором:
Плачет о сих от персидской руки за Элладу погибших
Мать городов локриян [[374 - Локрияне (правильнее, локры) - жители
Локриды, трех небольших областей Центральной Греции. Локрида Озольская
представляла собой узкую полосу на севере Коринфского залива (ее наиболее
известные города - Амфисса и Навпакт). Локрида Эпикнемидская и Локрида Опунтская
(с городом Опунтом) располагались на берегу Эвбейского залива.]], мудрозаконный
Опунт.
Увы, папирус оказался долговечнее камня: Фермопилы исчезли под наносами Сперхея,
с ними исчезли и эти стелы, а вслед за ними мало-помалу стерлась и память [[375
- Разнообразных Фермопил, замечу, в истории великое множество. Вот вам пример из
времен Великой Отечественной войны. 26 июня 1941 г. во время нанесения удара по
танковой колонне противника на участке дороги Молодечно - Радошковичи северозападнее
Минска попаданием зенитного снаряда у бомбардировщика капитана Николая
Францевича Гастелло был пробит бензобак, возник пожар. Предпочитая смерть плену,
летчик не покинул самолет, а направил горящую машину на скопление танков,
бензоцистерн и автомашин противника, которые взорвались вместе с самолетом. За
свой подвиг капитан Гастелло был награжден орденом Ленина и удостоен звания
Герой Советского Союза (посмертно). На месте подвига, близ поселка городского
типа Радошковичи Молодечненского района Минской области, установлен памятник; в
Москве и на территории Ворошиловградского высшего военного авиационного училища
штурманов имя Гастелло также увековечено памятниками. Но только там, на обелиске
под Радошковичами, поименно названы трое членов экипажа капитана Гастелло:
штурман лейтенант Анатолий Акимович Бурденюк, стрелок-радист старший сержант
Алексей Александрович Калинин и лейтенант летчик-наблюдатель Григорий Николаевич
Скоробогатый. А в разнообразных учебниках истории, справочниках и даже в
"Военном энциклопедическом словаре" - всюду речь об одном Гастелло... А разве
подвиг остальных троих ниже?]].
В защиту Эфиальта и Плутарха
Начнем с последнего, понимая под этим именем не только его самого, но и античных
историков вообще. Ведь они прекрасно знали, как обстояло дело, - так неужели же
в их сердца не стучал прах неправедно забытых героев? Наверное, стучал - только
звук этот заглушался иным, более настойчивым и громким.
Дело в том, что в тогдашнем представлении (как, впрочем, в гораздо более поздние
времена и в представлении древнерусских летописцев, например) историк не может
быть просто скрупулезным хронистом, бесстрастно описывающим ход событий,
перечисляющим исключительно факты и даты. Всякая история - непременный
нравственный урок ныне живущим, сотворение для них зримых символов добра и зла.
Если разобраться, то сражения при Фермопилах и у мыса Артемисий стратегически
ровным счетом ничего не решали. Да, персидскую армию удалось задержать на четыре
дня. Но что от этого изменилось? Это ведь не "чудо под Москвой" времен Великой
Отечественной войны, когда сопротивление из последних сил, даже сверх всяких
мыслимых сил, позволило дождаться прибытия сибирских дивизий и перейти в
контрнаступление. Не было в ходе кампании 480 года до Р.Х. ничего подобного!
Весь героизм защитников Фермопил не мог помешать Ксерксу всего лишь месяц спустя
оккупировать Афины. Причем, как отмечают в своей "Всемирной истории войн" Эрнест
и Тревор Дюпюи, "армия Ксеркса, понесшая пока мало потерь, была к тому же
усилена контингентами из Фив и других северных греческих государств. Персидский
флот, вероятно, все еще насчитывал более 700 боевых кораблей - вдвое больше
числа греческих трирем". Окончательно решили судьбу войны морское сражение у
Саламина [[376 - Битва при Платеях - близ этого беотийского города, лежащего у
подножия Киферона, соединенная эллинская армия под командованием Павсания (около
80 000 человек) встретилась с персидской армией под командованием Мардония (120
000 персов и 50 000 их греческих союзников). Как ни храбро сражались персы,
эллинам удалось одержать верх благодаря более тяжелому вооружению пехотинцевгоплитов
и превосходству греческой дисциплины. Когда в бою пал Мардоний, среди
персов началась паника и они бежали в свой укрепленный лагерь, который афинские
отряды взяли штурмом. Разъяренные греки не щадили никого - как сообщают
источники, спаслись только 40 000 персидских воинов, покинувших поле боя в самом
начале сражения (не это ли позорное бегство и послужило причиной поражения?), да
около 3000 взятых в плен в расчете на выкуп.]] и битва при Платеях [[377 -
Сражение у Саламина, острова в Эгейском море, лежащего у берегов Аттики,
состоялось 23 сентября 480 г. до Р.Х. Часть соединенного греческого флота (370
триер под командованием Эврибиада, действовавшего по плану афинского стратега
Фемистокла) была отослана, чтобы защитить узкий западный пролив, тогда как
остальные силы, выстроившись в линию, ожидали подхода неприятеля в восточном
проливе - поблизости от места, где он, изгибаясь, слегка сужался. Проходя это
место, персидские корабли вынужденно скучились, что неизбежно привело к
некоторому смятению. В этот момент греки атаковали. Маневры были теперь
невозможны, численное превосходство бесполезно. Преимущество принадлежало более
тяжелым, солидно построенным греческим триремам, несущим всю афинскую армию - по
крайней мере 6000 человек. Сотни отдельных рукопашных сражений разыгрались на
палубах стеснившихся кораблей. В единоборстве греческие гоплиты намного
превосходили своих противников. Битва длилась более семи часов. Половина
персидского флота, составлявшего в начале сражения до 800 кораблей, была
потоплена или захвачена, тогда как греки потеряли только 40 триер. Уцелевшие
персы бежали в Фалеронскую бухту, к Пирею.]].
Но не одной стратегией исчерпывается значение. Фермопилы послужили образцом
высшего героизма, нравственным примером, символом, под которым могли
объединиться разношерстые эллинские войска. И с этой точки зрения триста
спартанцев - горстка против неодолимой силы - символ куда более яркий, нежели
трехтысячный сводный отряд. Конечно, еще и грозных лакедемонян дразнить не
хотелось: раз уж считают, что одни воевали и приносили жертвы на алтарь победы,
пусть их... Впрочем, последнее соображение было сугубо побочным, а не
определяющим.
Зато Эфиальту - тому фессалийцу, что показал персам горную тропу в обход
Фермопил, - недобрая слава досталась благодаря этому нравственному подходу
совершенно облыжно. Историки, начиная с Плутарха, дружно клеймят его предателем
и перебежчиком. Оно и понятно: нравственная правда в Греко-персидских войнах
была за эллинами, отстаивавшими свои земли от вторгшихся полчищ Дария и Ксеркса,
а раз так - всякий, все кто персам споспешествовал, суть изменники и предатели.
Замечу, через полтора с небольшим столетия эта шкала ценностей дивным образом
вывернулась наизнанку - когда уже не персы пришли в Грецию, а греки под
командованием Александра Македонского отправились крушить Персию и покорять мир.
Увы, исторически сложилось так, что о греко-персидских войнах мы знаем только с
одной, эллинской стороны: персидских текстов до нас не дошло. А дошли бы -
подозреваю, взгляд с другой стороны показался бы не менее убедительным, и мы
сегодня сочувствовали бы Дарию и Ксерксу не меньше, нежели Александру, чья слава
не увядает по сей день и разошлась куда шире пределов некогда завоеванной им
ойкумены и основанной на ее просторах эфемерной империи, рухнувшей сразу вслед
за смертью своего творца.
Но вернемся к нашему Эфиальту. Предательство, замечу, применительно к военной
ситуации может пониматься лишь как измена присяге. Эфиальт же в этом никоим
образом не повинен. Персы потому и не встретили в Фессалии никакого
сопротивления, что тамошние греческие города-государства держали в конфликте
сторону Ксеркса. И значит, фессалиец Эфиальт, принадлежа к числу проперсидски
настроенных греков, не перебегал к противнику, а изначально принадлежал к его
стану. Это, согласитесь, совсем иное дело. Весь мировой опыт феодальных и
гражданских войн гласит, что в них речь идет в первую очередь не о
предательстве, а о расколе, ведущем к братоубийству. Так что, выходит, все
обвинения в адрес Эфиальта несправедливы.
Впрочем, так случается всякий раз, когда из каких-то высших (и даже воистину
благородных) соображений история подменяется мифом. Миф обладает живучестью, о
какой не может и помыслить знание, интересуют же его лишь идеи и судьбы народов,
тогда как людские с легкостью приносятся им в жертву нравственному уроку. И
сколько бы ни покушались на миф те, в чьи сердца стучит пепел Клааса, их усилиям
никогда не изменить ни единой строчки учебника истории. Да что там учебники -
они по определению отличаются (и должны отличаться) завидным консерватизмом! Но
ведь и художественная литература идет след в след. И кинематограф. Вот,
например, в 1962 году режиссером Рудольфом Мэйтом был поставлен один из лучших
голливудских исторических фильмов с Ричардом Игеном, Ральфом Ричардсоном, Дианой
Бейкер и Барри Коу в ролях, подводящий своеобразный итог эпохе исторических
сверхпроектов в американском кино. Назывался он без лишних изысков: "Триста
спартанцев". И что же? В очередной раз зрителям была впечатляюще явлена все та
же каноническая легенда о Леониде, не более.
Пожалуй, лишь упоминавшийся выше Страбон нашел в себе достаточно объективности,
чтобы сказать, уклоняясь от всяких оценок: "Говорят, Эфиальт, показав персам
горную тропинку в Фермопильских теснинах, отдал в руки персам отряд Леонида и
провел варваров внутрь Греции". Прошу при этом заметить, что слово "варвары" в
данном контексте начисто лишено свойственного ему в нашем восприятии негативного
оттенка: так греки именовали всех неэллинов, и только. Однако за этим счастливым
исключением едва ли не все историки на протяжении двадцати пяти веков
прикладывали руку к сотворению мифа.
Но разве это повод, чтобы молчать?
Глава 15.
Щит Европы?
И в том, что сломалась мотыга,
и в том, что распалась телега,
и что на печи - холодрыга,
а двор не видать из-под снега,
виновны варяги, Расстрига,
хазары, наплыв печенега,
татаро-монгольское иго,
татаро-монгольское эго.
Евгений Лукин
Утешительный миф
Суть мифа, о котором нам предстоит говорить в этой главе, с предельным
лаконизмом сформулирована Пушкиным: "России определено было великое
предназначение: ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их
нашествие на самом краю Европы, варвары не осмелились оставить у себя в тылу
порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока. Образующееся
просвещение было спасено растерзанной Россией". Эти слова - или, по крайней
мере, сам стоящий за ними тезис - заучивали поколения российских гимназистов и
советских школьников, а потом всю жизнь исполнялись сознанием жертвенной
исторической миссии наших соотечественников по спасению Европы. Очень, надо
сказать, утешительное в неустроении нашем ощущение!
Не знала об этом только Европа, в полной мере ощутившая на себе монгольскую мощь
во время Великого западного похода 1241-1242 годов, во главе которого стоял
многоопытный военачальник и ближайший сподвижник Чингисхана Субэдэй-багатур.
Великий западный поход
Позволю себе напомнить основные вехи этой кампании.
Оставив тридцатитысячную армию охранять пути сообщения на покоренных русских и
половецких землях, Субэдэй с остальными имевшимися в его распоряжении ста
двадцатью тысячами человек вторгся в Центральную Европу. Он прекрасно понимал,
что и Венгрия, и Польша, и Богемия, и Силезия - каждая из этих стран способна
выставить армию многочисленнее монгольской. Не менее четко он осознавал, что
нападение на любую из них незамедлительно приведет к конфликту с тремя
остальными, а также со Священной Римской империей. Но Субэдэй достаточно хорошо
ориентировался в хитросплетениях европейской политики - политическая разведка у
монголов была налажена отменно, их агенты действовали чуть ли не во всех
странах, - и потому был уверен, что успеет закрепиться в Центральной Европе,
прежде чем враждующие друг с другом папа римский и германский император, а также
английский и французский короли поймут, что происходит, и попытаются вмешаться.
А затем можно будет поочередно разобраться и с ними.
Субэдэй разделил свою армию на четыре орды по три тумена [[378 - Монголы брали
не количеством, а качеством. Главное, что отличало их организационную систему, -
это простота. Армия состояла - не считая нескольких вспомогательных
подразделений, - исключительно из кавалерии и являлась однородной. Организация
ее строилась на основе десятичной системы. Самым крупным независимым
подразделением считался тумен - 10 000 человек, что примерно соответствует
кавалерийской дивизии. Три тумена обычно составляли "орду" (армию или корпус). В
свою очередь, тумен состоял из 10 "тысяч" (полков) по 1000 человек. Полки
составлялись из 10 "сотен" (эскадронов) по 100 человек, в каждом из которых было
10 "десятков" (отделений) по 10 человек. Примерно 40% типичной монгольской армии
составляла ударная тяжелая кавалерия. Тяжелые кавалеристы носили полный комплект
доспехов - как правило, кожаных, но иногда и трофейные кольчуги. Шлем
представлял из себя простую каску - вроде византийских или китайских шлемов того
же времени. В тяжелой кавалерии лошади обычно также защищались кожаными
доспехами, а главным оружием являлись пики.Легкие кавалеристы (остальные 60%
армии) доспехов не носили - кроме, как правило, шлема. Их главным оружием были
азиатский лук, копье и аркан. Монгольский лук был лишь чуть-чуть короче
английского длинного лука и обладал вполне сопоставимыми с ним убойной силой и
скорострельностью. Опустошение, производимое монгольской легкой кавалерией в
рядах противника, вполне вписывалось в давнюю, еще скифско-тюркскую традицию. У
каждого лучника было по два колчана стрел; значительный их запас находился в
сопровождавшем армию обозе. Легкая кавалерия обычно применялась для разведки,
прикрытия и поддержки тяжелой кавалерии огнем; в их задачу входило также
преследовать и добивать остатки разгромленной армии противника.Для пущей
мобильности у каждого монгольского кавалериста была как минимум одна заводная
лошадь; их перегоняли следом за войсковой колонной, что позволяло быстро менять
лошадей на марше или даже в бою. Обмен производился по цепочке, чтобы не
рисковать безопасностью и выполнением порученной миссии.И легкие, и тяжелые
кавалеристы имели на вооружении боевой топор. У каждого из них была рубашка из
плотного необработанного шелка, которую предписывалось надевать перед боем -
Чингисхан обнаружил, что такой шелк стрелы пробивали редко, чаще лишь вминали
его в рану; и тогда служившие монголам китайские врачи могли из
...Закладка в соц.сетях
