Жанр: История
Когда врут учебники истории. прошлое, которого не было без иллю
...м мусульманами? мы разве медники или сапожники? И
только в правление хана Узбека, пришедшееся на 1314-1340 годы, ислам в качестве
официальной религии приняла вся Золотая Орда.
Наличие на выборах международных наблюдателей считается сегодня нормой. Однако
ввели ее в употребление еще монголы. Вот, скажем, тот курултай, ради присутствия
на котором орды Субэдэя-багатура ушли из Европы. История с ним была длинная,
выборы великого хана откладывались на протяжении четырех лет - в основном, из-за
соперничества сыновей Джучи и Угедея, реальная же власть тем временем находилась
в руках вдовы Угедея - Тураки. В конце концов в январе 1246 года каганом избрали
Гуюка. И все это время в Каракоруме пребывали Плано Карпини, посол папы римского
Иннокентия IV [[391 - Иннокентий IV (ок. 1195-1254) - римский папа с 1243 г.
Боролся с императором Священной Римской империи Фридрихом II Штауфеном и
Конрадом IV за верховенство над светской властью. Поддерживал Тевтонский
орден.]]; двое грузинских царевичей, русский князь Ярослав Всеволодович, отец
Александра Невского; послы багдадского халифа и английского короля; посол короля
Франции Людовика IX - уже упоминавшийся в главе, посвященной князю Игорю, Гийом
де Рубрук... Это равно свидетельствует и об естественном всеобщем интересе к
монгольским делам, и о стремлении монголов показать всему миру, что их
внутренняя политика ведется открыто и честно (в теории, конечно; на деле были
там и подкупы, и отравления, и... словом, все, что заведено от веку).
Или вот еще: не кто-нибудь, а Чингисхан в 1227 году впервые в мире начал выпуск
бумажных денег. Позднее, при его преемниках, в Монгольской империи печатали
бумажные купюры ста видов. Тогда же началось и зарождение банковской системы
Монголии. Так, по указу хана Мункэ от 1253 года печатались деньги на рисовой
бумаге, производство которых регулировал Отдел по делам денег. А уже в 1260 году
хан Хубилай открыл в Каракоруме Управление для сдачи денег (в современной
терминологии - банк). Не знаю, как вас, а меня это удивило. И почему-то
порадовало. Может, потому что все-таки не совсем дикари нас завоевали...
Мы представляем себе монгольские города этаким скопищем шатров да кибиток. А тем
временем археологи с удивлением раскапывают на их месте каменные дома, где были
водопровод и канализация. И это в то время, когда в Париже ночные горшки
выплескивали, как известно, из окон прямо на улицу, а сапожники наладились
делать сабо на толстенной подошве, чтобы удобнее было ходить среди нечистот... Не
Париж ругаю - повсеместное это было явление для XIII-XIV веков. Однако, как
видите, исключения также имели быть...
Орда имела своих ученых и поэтов - совсем недавно, кстати, вышла антология
ордынских стихов, впервые переведенных на русский язык.
И приходится признать: ордынцы были не большими варварами, чем весь современный
им мир.
А отсюда и любопытная кода нашей темы о Руси, ставшей щитом, укрывшим Европу от
варваров и позволившим ей взлелеять просвещение. Но давайте задумаемся. Щит, по
определению, укрывает нечто, нуждающееся в предохранении от посягательств лиц и
сил, на это нечто покушающихся.
Однако после своего ухода в 1242 году монголы на Европу больше не покушались.
Единственный значимый рецидив их экспансии в этом направлении имел место в 1259
году, когда в правление хана Берке (1256-1263 гг.) совершались набеги на
Венгрию, Польшу и на Балканы. Темники Тулубег и Ногай, возглавлявшие один из
этих набегов, дошли до Силезии, при этом в 1259 году были захвачены и сожжены
Краков, Сандомир и Бытом. Так что щит Европе вряд ли был нужен.
А вот из монгольских источников можно понять, что русский улус помимо своей
экономической ценности как источника дани играл и другую роль - щита,
предохраняющего цивилизованную и культурную Орду от посягательств варваров
Запада. Как видите, все зависит от точки зрения.
Надо сказать, с этой своей функцией Русь справилась блестяще. Четырежды Запад
предлагал русским князьям участвовать в крестовом походе против татар. Но вослед
Александру Невскому все они, за исключением Даниила Галицкого и Михаила
Черниговского (или, иначе, Михаила Святого), гордо отказывались: мы, мол, родных
татар в обиду не дадим.
И не дали - пока Орда не разложилась сама собой.
Глава 16.
О чем молчат мемуары
Забыв на время о народе
И чуть нарушив этикет,
Его величество проходит
На пять минут к мадам Жоржет...
Николай Агнивцев
Сцена и персонажи
Признаться, я долго колебался, к какой из частей книги отнести эту главу. К "Без
вины окаянным"? Но кардинала Ришелье [[392 - Ришелье Арман Жан дю Плесси (15851642)
- кардинал (с 1622 г.), с 1624 г. - глава Королевского совета, фактический
правитель Франции. Лишил гугенотов политических прав; провел административные,
финансовые и военные реформы; подавлял феодальные мятежи и народные восстания.
Вовлек Францию в Тридцатилетнюю войну 1618-1648 гг.]] к этой категории при всем
желании не причислишь; да, его многие не любили, но все-таки не настолько, и все
мало-мальски справедливые историки усматривают в нем фигуру, коей Франция может
с полным правом гордиться. То же относится и к Анне Австрийской [[393 - Анна
Австрийская (1601-1666) - французская королева, жена (с 1615 г.) Людовика XIII.
В 1643-1651 гг. регентша при их малолетнем сыне Людовике XIV.]], пусть даже она
не являла собой столь значительной исторической личности. К "Возвеличенным
облыжно"? Однако в этой истории никакой облыжности и на дух нет. Вот и пришлось
помещать ее в "Инакобывшее", хотя в этой части речь по большей части идет не о
людях, а о событиях. К тому же в почти анекдотической этой истории все
действительно было "не так"...
Всякому, кто читал в детстве "Трех мушкетеров" или смотрел одну из
многочисленных экранизаций, памятен пылкий роман между юной королевой Анной
Австрийской и блистательным Джорджем Вильерсом, герцогом Бэкингемом [[394 -
Бэкингем Джордж Вильерс (1592-1628) - герцог, фаворит и министр английских
королей Якова I и Карла I Стюартов. Осуждался парламентской оппозицией и
пуританами как главный проводник абсолютистской политики. Убит армейским
офицером.]], которым чинил всяческие козни коварный кардинал Ришелье. Но мало
кому известно, что был и другой, увы, несостоявшийся роман - между королевой и
кардиналом...
На рубеже XVI-XVII веков Франции удивительно повезло: после трех бездарных
царствований последних венценосцев из династии Валуа во главе государства дважды
- с перерывом в неполных полтора десятилетия - оказывались люди подлинно
великие. Первым из этих титанов был король Генрих IV Наваррский [[395 - Генрих
IV Наваррский (1553-1610) - французский король с 1589 г. (фактически с 1594 г.),
первый из династии Бурбонов. Сын Антуана Бурбона, с 1562 г. - король Наварры
(Генрих Наваррский). Во время Религиозных войн глава гугенотов. После перехода
Генриха IV в 1593 г. в католицизм Париж в 1594 г. признал его королем. Покончил
с Религиозными войнами, издав Нантский эдикт (1598 г.), согласно которому
католицизм оставался господствующей религией, но гугенотам предоставлялась
свобода вероисповедания и богослужения в городах (кроме Парижа и некоторых
других), в замках и ряде сельских местностей; они получили определенные
политические права. Убит католиком-фанатиком Равальяком.]], основатель династии
Бурбонов, чьей правой рукой являлся многоопытный, умный, прозорливый, но -
увы! - слабовольный министр финансов де Сюлли [[396 - Сюлли Максимильен де
Бетюн, барон Рони (1560-1641), герцог (с 1606 г.), гугенот, приближенный Генриха
IV Наваррского. В 1599-1611 гг. суперинтендант (министр) финансов; укрепил
финансовое положение Франции. Автор мемуаров.]]. Вторым - кардинал Жан Арман дю
Плесси, маркиз де Шилу, герцог де Ришелье, государственный министр в
царствование Людовика XIII, умного и благородного, но, увы, бесхарактерного и
слабовольного сына Генриха IV.
Оба - великий король и великий кардинал - стремились к одной цели: величию
Франции. Правда, определил это величие Генрих IV, пороху понюхавший немало и
нравом отнюдь не пацифист, словами, казалось бы не имевшими ни малейшего
отношения к военному или политическому могуществу: "Я хочу, чтобы у каждого
француза каждый день была курица в супе" [[397 - Это чем-то напоминает нашего
Бориса Годунова. Помните: "Бог свидетель, никто не будет в моем царстве нищ или
беден! - И, тряся ворот сорочки, он прибавил: - И сию последнюю разделю со
всеми!" И почему добрые монархи всегда кончают так плохо?]]. И этот курьезный
девиз царствования действительно привел к процветанию страны. Жаль только,
сраженному двумя ударами кинжала на улице Медников королю увидеть этого не
пришлось...
О событиях того времени написано очень много. И сами персонажи исторической
драмы в большинстве своем оставили если даже не полноценные мемуары, как сам
Ришелье или упомянутый выше де Сюлли, то уж по крайней мере обширное
эпистолярное наследие. Чего стоят хотя бы "Занимательные истории" великолепного
бытописателя собственной жизни и всей эпохи Гидеона Таллемана де Рэо,
послужившие источником вдохновения для многих французских исторических
романистов, в том числе и для Александра Дюма-отца. И на разнообразные документы
та эпоха была щедра. Так что ни историкам, ни литераторам на недостаток
материалов сетовать не приходится. И все-таки некоторые эпизоды остаются вне
поля зрения: мемуаристы по вполне понятным резонам предпочитают обходить
молчанием свои промахи и неудачи, а порою даже тактично замалчивать чужие;
ученые, как правило, обращают мало внимания на мелочи, от которых нимало не
зависит ход исторического процесса; писатели отнюдь не всеведущи, а иной раз
живой и сам по себе интересный исторический анекдот ну никак не вписывается в
уже сложившуюся концепцию книги. Вот и ту историю, о которой пойдет у нас речь,
при всем желании не представишь на страницах "Трех мушкетеров": автору нужны
были совсем другой кардинал и совсем другая Анна Австрийская; о Мириам же он и
вовсе не упомянул, хотя именно эта особа сыграла в несложившемся романе
всесильного первого министра и молодой скучающей королевы решающую роль.
Но - по порядку.
Портрет кардинала.
От любви не зарекаются
К началу нашей истории Ришелье едва исполнилось сорок лет - пик зрелости и для
государственного деятеля, и для мужчины, даже если учесть, что в те времена люди
взрослели гораздо раньше, а жили, как правило, значительно меньше, чем сейчас.
Время не надежд, но свершений, достойных кардинала и главного государственного
министра Франции.
Алое кардинальское облачение оттеняло бледность узкого лица, обрамленного
черной, ниспадающей густыми локонами шевелюрой. Высокий, мощный лоб; чуть
приподнятые, словно в непрестанном удивлении, брови; длинный, с горбинкой,
тонкий нос; волевой рот. Удлиненность овала лица усиливали лихо, по-солдатски
закрученные вверх усы и заостренная бородка-эспаньолка. Пронзительный,
всепроникающий взгляд больших серых глаз придавал лицу Ришелье суровое, но, как
отмечали современники, одновременно приветливое выражение. Чаще всего в этом
взгляде читались ясность и спокойствие уверенного в себе человека. Глаза его
вообще обладали некоей завораживающей силой, особенно действующей на женщин. Он
знал это и временами не отказывал себе в удовольствии проявить свою власть над
ними. Власть, которую в полной мере испытала на себе даже вдова Генриха IV и
мать Людовика XIII Мария Медичи, благодаря чьему расположению и вознесся он на
нынешние высоты.
Путь к ним был дорогой не торной, но горной - через вершины, пропасти, перевалы.
Позади - учеба в Наваррском колледже и академии Плювинеля, кафедра епископа
Люсонского и членство в Королевском совете, министерский портфель и многолетняя
опала... Позади - взлеты и падения, успехи и поражения, мгновения славы и долгие
периоды забвения. Позади - унизительные заискивания перед ничтожествами и,
наконец, безденежье. Словом, все, на что потрачено столько сил, на что ушли
лучшие годы. Теперь начиналась новая, куда более короткая, но и куда более
важная полоса жизни. И продлится она (правда, герой наш знать этого не может) по
политическим меркам долго - целых восемнадцать лет.
С отроческих лет Ришелье уяснил, что жизненным его предназначением является
служение Франции на политическом поприще. А чтобы преуспеть в этом намерении,
требовались соответствующие свойства натуры. Во-первых, пламенные честолюбие и
властолюбие - и того и другого ему было не занимать. Собственно, ничего худого в
том нет - лишенному этих черт человеку политиком вовек не бывать; важно лишь,
чтобы честолюбие не стало всепожирающим, а властолюбие всесожигающим - тогда они
способны лишь разрушать. Увы, этим дело не ограничивается: бытует убеждение,
будто политик должен руководствоваться лишь рациональными соображениями, трезвым
расчетом, изгнав из души все привязанности, любви и нелюбви. Опыт многих великих
- от Перикла до Черчилля - доказывает ложность вышеназванного тезиса. Но Ришелье
уверовал, уверовал исто, с младых ногтей, и всю жизнь последовательно применял
этот принцип в жизни.
Он никогда и никого не любил, ни с кем не заводил дружбы - окружающие делились
для него на политических союзников и противников, которые в любой момент могли
легко поменяться местами, а также на исполнителей его воли. Он легко отрекался
от недавних сотоварищей и мирился с врагами, причем не в силу беспринципности, а
ради следования основополагающему принципу. Разумеется, героя нашего это вовсе
не красит, но что поделаешь - он был таким, каким был.
Однако правила, как известно, исключениями крепки. Многие биографы сходятся на
том, что самый верный из сподвижников Ришелье, его духовник, правая рука и
надежнейшая из опор, отец Жозеф дю Трамбле, прозванный за свое неявное влияние
"серым кардиналом", все-таки был не только союзником, но и другом первого
министра. А однажды (случилось это на исходе 1624 года) герцог к великому
собственному удивлению осознал, что в его сердце возникла из ниоткуда пылкая
страсть, не имеющая никакой политической подоплеки: любовь к жене Людовика XIII
- красавице Анне Австрийской, чьим духовником он стал с первого же дня
пребывания испанской инфанты на французской земле.
Портрет королевы.
Тоска по любви
Предоставим слово одному из первых биографов Ришелье, аббату де Пюру: "Анна
Австрийская находилась тогда в расцвете красоты. Отливавшие изумрудом глаза были
полны нежности и в то же время величия. Маленький ярко-алый рот не портила даже
нижняя губа, чуть выпяченная, как у всех отпрысков австрийского королевского
дома Габсбургов, - она была прелестна, когда улыбалась, но умела выразить и
глубокое пренебрежение. Кожа ее славилась нежной бархатистой мягкостью, руки и
плечи поражали красотой очертаний, и все поэты эпохи воспевали их в своих
стихах. Наконец, волосы ее, белокурые в юности и принявшие постепенно каштановый
оттенок, завитые и слегка припудренные, очаровательно обрамляли ее лицо,
которому самый строгий критик мог бы пожелать разве только чуть менее яркой
окраски, а самый требовательный скульптор - побольше тонкости в линии носа. У
нее была походка богини".
При дворе уже давно поговаривали о неладах в королевском семействе. Поначалу
юный супруг (напомню, в 1615 году, когда был заключен брак, обоим венценосцам
было по четырнадцать лет) боготворил молодую жену. Однако юношеский пыл быстро
иссяк, и король вскоре отдалился от Анны, предпочитая общество лошадей,
охотничьих собак и ловчих птиц. Он целыми днями пропадал на охоте или забавлялся
стрельбой по птицам в аллеях Тюильри, причем как-то раз даже умудрился угодить
свинцом в пышную прическу прогуливавшейся в парке Анны, за чем последовали
очередная ссора и выяснение отношений. Впрочем, давала пищу для сплетен и сама
королева, относившаяся к Людовику III с явным пренебрежением. У нее были свое
общество и свои забавы. Не было только одного - любви.
Фрейлины и статс-дамы, по опыту зная, чем излечивается дамская меланхолия,
нашептывали: вокруг столько кавалеров, которые готовы охотиться не только на
кабанов и оленей! И первый из них - кардинал Ришелье (трудно сказать,
инспирировал ли господин главный государственный министр эти шепотки, или же,
как это часто случается, со стороны виделось ему самому еще неясное).
Воспитанная при испанском дворе, куда менее куртуазном и более ханжеском, нежели
французский, Анна, разумеется, и помыслить не могла, чтобы снизойти к кому-либо
из придворных. Однако Ришелье - хоть и не помазанник Божий, но в каком-то смысле
даже больше, чем король: она прекрасно понимала, что подлинные величие и власть
обитают не в Лувре, а в Пале-Кардинале [[398 - Дворец, который построил для себя
кардинал Ришелье, а по смерти завещал королю; с тех он известен под нынешним
названием - Пале-Рояль.]]. И, как вспоминала ее доверенная фрейлина-испанка
Эстефания, однажды Анна кокетливо заметила: "Какая там любовь! Кардинал сух,
желчен и, вероятно, вообще не умеет веселиться. Ей-богу, если эта живая мумия
станцует сарабанду, я буду готова на многое..."
И что же? Едва повеяло надеждой, Ришелье сбросил сутану и сплясал. Да как! Двор
ахнул. Разумеется, на страницах "Трех мушкетеров" этому эпизоду места не
нашлось, между тем он свидетельствует, сколь глубокой была охватившая кардинала
страсть, ибо сей факт совершенно выпадает из его предыдущего и последующего
поведения. Согласитесь, непохоже такое на человека, писавшего: "Надо признать,
что, коль скоро мир погубила именно женщина, ничто не может нанести государствам
большего вреда, чем женский пол, который, прочно утвердившись при тех, кто ими
правит, чаще всего заставляет государственных мужей поступать так, как этому
полу заблагорассудится, а это значит - поступать плохо". Рискуя карьерой, всегда
сверхосторожный и предусмотрительный Ришелье даже написал королеве, в самых
пылких и неосторожных выражениях излив на бумаге свои чувства. И та,
истосковавшаяся по любви, по сути любви еще не знавшая, не устояла.
Увы, дело ограничилось лишь несколькими тайными свиданиями. И всякий раз по их
окончании преданная Эстефания заставала повелительницу в слезах, теряясь в
догадках о вызвавшей их причине. На расспросы Анна отвечала: "Не знаю... Стоит ему
приблизиться - и я уже плачу. Он умеет говорить и уговаривать. Он вовсе не
сухарь, но... Не знаю, я просто не могу. Не могу!" В конце концов кардинал устал и
охладел, вместо пылкой красавицы обнаружив в королеве беспричинную плаксу.
Погасла, так по-настоящему и не загоревшись, королева.
А вскоре, 11 мая 1625 года, в Нотр-Дам де Пари состоялось заочное венчание
сестры Людовика XIII, принцессы Генриетты Французской, с английским королем
Карлом I Стюартом. Чтобы сопроводить юную королеву на новую родину в Париж
прибыл специальный представитель британского монарха - блистательный герцог
Бэкингем. И началась иная история, подробности которой вы можете без труда
почерпнуть хоть в исторических хрониках, хоть в тех же "Трех мушкетерах".
Портрет Мириам.
Две хвори
От предков Анна Австрийская унаследовала не только знаменитую "габсбургскую
губу", представлявшую собой лишь потомственную портретную черту, если верить
современникам, нимало ее не портившую, но достаточно серьезную болезнь - в те
времена представлявшуюся непонятной, хотя и аристократичной (слово "аллергия"
еще не было тогда в ходу).
Если помните, в романе Дюма наперсницей королевы была кастелянша госпожа Бонасье
- фигура, казалось бы, для подобной роли отнюдь не подходящая. Но только на
первый взгляд. Дело в том, что прикосновение к телу даже тонкой льняной ткани
вызывало у королевы столь сильное нервное раздражение, что она падала в обморок.
Она могла носить лишь белье из тончайшего полупрозрачного батиста. Много позже
кардинал и первый министр Джулио Мазарини, преемник и бледная тень Ришелье,
преуспевший однако там, где предшественник потерпел столь жестокое поражение,
шутил: "В аду, дорогая, вместо раскаленных сковород вам просто застелют постель
полотняными простынями". Не зря говорят, что прототипом героини андерсеновской
"Принцессы на горошине" послужила именно Анна Австрийская. Не выносила она и
запаха многих цветов - особенно роз. Именно в силу аллергии она физически не
могла терпеть рядом с собой мужа, чей костюм нередко благоухал псиной - по тем
временам запах для увлекающегося охотой мужчины вполне достойный.
Не отличался крепким здоровьем и кардинал. С юных лет его преследовала
загадочная хворь, проявлявшаяся в воспалении суставов, головных болях и
слабости, на недели, а порою и месяцы приковывавшей Ришелье к постели. Все
старания ученых медиков оказывались тщетными. Облегчали страдания лишь тишина,
полутьма, прохладная повязка на лбу и некая терапия, о которой стоит сказать
особо.
Единственными живыми существами, разделявшими короткие часы досуга Ришелье и
искренне к нему привязанными, были населявшие Пале-Кардиналь многочисленные
кошки. История даже сохранила некоторые имена: пушистую белую любимицу звали
Мириам, английского серого кота - Фенимором, черного без единой белой шерстинки
- Люцифером, дымчатую парочку - Пирамом и Фисбой [[399 - Пирам и Фисба -
вавилонская влюбленная пара. Пришедшая первой на ночное свидание Фисба
натолкнулась на львицу и потеряла покрывало. Найдя его, Пирам решил, что
возлюбленная его растерзана, и закололся. Возвратившись, Фисба нашла Пирама
умирающим и с горя бросилась на его меч. Трогательная эта история, поведанная
Овидием в "Метаморфозах", часто использовалась в искусстве.]], трехцветную кошку
- Газетт... А еще были Сумиз, Серполетта, Рюбис, присланная в подарок из Польши
Лодоиска... "Кто знает, - пишет современный историк П.П. Черкасов, - быть может,
кардинал, не чуждый мистики, прослышал, что кошки заряжают человека какой-то
неведомой (космической или биологической, как сказали бы мы сейчас) энергией, в
которой он так нуждался для поддержания сил. Во всяком случае, Ришелье относился
к своим кошкам с редкой привязанностью и даже любовью, которой не удостаивал
никого из людей".
Так-то оно так, однако кошки отличаются и еще одной удивительной способностью.
Любя человека, с которым их связала судьба, они способны облегчать ему течение
многих болезней, что могут засвидетельствовать многие нынешние специалисты,
посвятившие себя изучению кошачьего племени. Зафиксирован, например, случай,
когда кошка буквально выходила пребывавшую на грани инфаркта хозяйку, после чего
сама умерла от разрыва сердца.
Так вот, только кошки способны были утишить физические страдания Ришелье. И
особенно Мириам. Однако лечение это влекло за собой неизбежное побочное
следствие - вездесущую кошачью шерсть, особо неодолимую в не знавший еще
пылесосов век. Именно эта шерсть и вызывала у Анны Австрийской острую
аллергическую реакцию.
Аллергия победила нарождавшуюся любовь и не позволила взаимному влечению
королевы и кардинала вылиться в роман, способный не радикально, может быть, но
все-таки поменять ход истории.
Рожденные "Красной звездой"
...Великая Отечественная - самая засекреченная война нашей истории. Такой и
останется - надолго, очень надолго. Хотя ни о какой другой не напишут столько,
все будет лживо и приблизительно. Все будет не то. Писать то просто нельзя - и
не потому даже, что никогда не разрешат; правда об этой войне останется ненужной
и вредной, взрывоопасной. Сегодня эта правда непосильна даже нам, видевшим ее
настолько близко, что теперь остается одно: поскорее забыть, заслониться
придуманным, приемлемым, лестным; но полную правду об этих четырех годах не
примет и второе поколение...
Юрий Слепухин
Уроки патриотического воспитания
Мифами неизбежно обрастает любая война, причем если победы (за исключением тех,
что сами относятся к разряду мифических, но о них разговор особый) порождают
мифы достаточно редко, то поражения - почти всегда. И не удивительно: именно
горечь поражений вызывает в душах неиссякаемую потребность в утешении и
неистовую жажду спасительного чуда; именно поражение требует полной концентрации
сил и, следовательно, вдохновляющего примера; наконец, именно временам поражений
свойственны те неразбериха и путаница, что от веку являются почвой, на которой
мифы взрастают особенно пышно...
Вот два любопытных примера.
Первая мировая, 1916 год. На Западном фронте установилось шаткое равновесие,
позиционная война, битва под Верденом... Кажется, эта мясорубка способна
бесконечно перемалывать людские жизни, не обещая взамен ни окончательной победы,
ни окончательного поражения. Сердца замирают в жажде чуда, которое способен
сотворить лишь некий внешний толчок. И тогда в Англии рождается любопытный миф,
который из наших историков упоминает только Андрей Буровский. Будто бы где-то на
севере, в Шотландии, высаживаются полки русской армии, оттуда торжественным
маршем проходят на юг, то ли к Саутхемптону, то ли к Дувру, где грузятся на
транспорты, пересекают Ла-Манш и дальше пешим порядком через всю Францию
отправляются громить бошей. Естественно, никогда ничего подобного не было. Да и
быть не могло, ибо незачем полкам торжественно дефилировать через всю Англию под
развернутыми знаменами и с оркестрами впереди. Однако сыскались даже очевидцы,
собственными глазами наблюдавшие это дивное зрелище. К тому же вскоре и
положение на фронте несколько улучшилось, причем и впрямь русской заслугой -
благодаря знаменитому Брусиловскому прорыву. Как тут не поверить в красивую
сказку?
Или еще. Лет, помнится, пятнадцать или двадцать назад (во всяком случае, до
распада Союза) социологов, проводивших опросы в Японии, поразило, что многие -
представители как старшего, так и младшего поколений, - совершенно искренне
считали, будто атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки сбросила советская авиация.
Естественно, никто, никогда и никоим образом не пропагандировал ничего
подобного, а посему пенять на взращивание антисоветских настроений, как это с
удовольствием сделали наши полит
...Закладка в соц.сетях
