Жанр: История
Скорбящая вдова
... Желание исполнишь?
- Что надобно тебе? На волю хочешь?
- Сие мне даром. Я всюду вольный, что в яме сей, что в пустозерском срубе, -
десницею махнул. - Иным давно томлюсь, хотенье есть прознать, где ныне Истина?
- Никто не ведает сего, - главу боярин опустил. - Довольно испытал земель, ученья
книжного и вер, то бишь, Христа и Рода, Будду и Магомета. И не постиг ее. Где Истина -
известно Богу.
- Се верно, токмо Богу, - распоп приблизился к нему и заглянул в лицо. - Аще тебе,
опричник государев. Не зря сие напомнил. Кто твой отец, князь Вячеславов? А дед кому
служил?.. И ты в приказе тайном. А сей приказ в былые времена помимо иных дел, казну
хранил, и ныне ее держит.
- Казна и истина не пара!
- И я сие твержу! Однако Истина, кою ищу, в казне была, у государя. И было имя ей -
Приданое Софии. Коль скажешь, не слыхал, не знал ни сном, ни духом, ступай своей дорогой.
- Сего я не скажу...
- А что же скажешь мне? Зрю, нет тебе покоя! Вон как вспотел, искришься в темноте...
Князь вытер рукавом чело.
- Коль есть нужда - исполню. Из ямы сей достать - в единый миг достану.
- Да мало мне сего!
- Ты ныне без прихода, и, слышно, бедствуешь нимало, так денег дам.
- И сколько ж дашь?
- А сколько унесешь.
- Но мало, мало, князь! - распоп тут засмеялся. - Позрите на него, он денег даст!.. Ох,
уморил! Ну да, купец!
Но вдруг стал страшным, цепью замахнулся.
- Я дочерей не продаю! Изыди вон!
Боярин усмехнулся, сбил на затылок шапку.
- Но продал бы? Коль я поторговался и много дал? К примеру, Истину? Приданое
Софии?.. Нет, Аввакум, ты не пророк и даже не святой. Ты суть холоп, познавший власть над
душами и ныне испытавший жажду власти. Мне не по чести утолить ее!
Без лестницы и верви он выбрался из ямы, встал у края и, как в могилу, три монеты
бросил.
- Возьми, се заслужил. Ну, а боярыню я сам возьму!
Где-то вода плескалась, ребенок лепетал и плакал, и чудилось, бездумный сей восторг
продлится вечно, однако ворон прокричал:
- Изрезала вериги! Разлеглась! Вместо молитв меды пила, скоромное вкушала! Приедет
Аввакум!...
- Кто смел войти? - она приподнялась. - Прочь от меня!
Из смрадных сумерек явилась схимница Меланья.
- Се я, се я, - залепетала. - Эко прилежна матушка в молитвах! И спит, страдалица,
под образами. Велика радость тебе будет от Христа! Ах, благодетельница наша! Ах, голубица
белая! Ах, агнец Божий! Вставай же, матушка, пора. Уж солнце встало.
- Зачем пришла? Я спать хочу, - прислушалась. - Ребеночек кричит! Эк, заливается!
Не кормлено дитя...
- Да что ты, страстотерпица! Откуда ему взяться? Се нищие скулят...
Боярыня легла, раскинувшись, и потянулась.
- А я летала! Иль все приснилось?
- Опять головушку склонила... Вставай, горлица, пора заутреню служить. Всю ночь
грешила! Вон, мед пила и оскоромилась!..
- Ишь, раскудахталась, наседка? Немедля с глаз долой!
- Что ж, матушка, сердиться, коль утро наступило? Уж не гневись, вставай, молиться
будем. Духовник Аввакум сказал, неровен час, антихрист явится на Землю. Негоже в лени
прозябать и тело нежить сном. Вставай!
- Ах, ведьма дряхлая! В моих хоромах мне указ чинить? Сие я не позволю! А ну-ка,
убирайся прочь!
- В нее же бес вселился! - Меланья закрестилась. - Свят-свят-свят...
Боярыня вскочила, хлестнула четками, толкнула в спину.
- В хоромах я уж не хозяйка! Черница мною правит! Доколе ж мне терпеть?!
Старуха убралась, но дверь закрыться не успела - уж Федор тут как тут. Веригами
бряцая, к столу прошел, допил остатки меда, взял рыбы кус и сел на лавку.
- Как почивала, матушка? Опять в окне твоем всю ночь свеча горела. Молилась аль знак
кому давала?
Она и вовсе взбеленилась, стащила с лавки и шапку сорвала.
- Ты что расселся, пес? Ты кто таков, чтоб с моего стола вкушать? Ты раб! И след стоять
пред госпожою на коленях!
Блаженный рыбу съел и кости на пол сплюнул.
- Я пред государем шапки не снимаю... Поелику блажен!..
- Но предо мною встанешь! - схватила за волосья, но Федор вырвался.
- Гневлива ныне, матушка! Помилуй, в чем я провинился? Грех так терзать безвинных!
- Не смей перечить! Изыди вон! Чтоб духу не слыхала!
Придерживая крест, он было вон пошел, но на пороге ухмыльнулся:
- Чай, князь светлейший не явился ночью...
Боярыня метнула в него кубком - юродивый за дверь, и токмо мерзкий смех донесся до
ушей.
- О, Боже! - на лавку опустилась. - Как допустил Ты, что о грехе моем уж нищие
судачат? Возможно ль измываться над вдовой?..
В сей миг Меланья заползла и в ноги повалилась.
- Помилуй, матушка, и не вели казнить! Не по своей охоте - Бог надоумил освятить...
- Был мой указ пред очи не являться! Аки посмела ты, старуха?!.
Та еще пуще испугалась и молвила, косясь на дверь:
- А Федор! Федор повелел! Послал водой кропить...
- Федор?.. Ах, мелкий бес!
- Воистину! Воистину! Спаси нас, матушка! Избавь!
- Довольно квохтать! Прочь!
Меланья в дверь, однако же оттуда, подобно жидкой глине, влилась толпа убогих. Все
пали на колена и закричали разом, со стоном и слезами:
- Заступница! Кормилица! Не дай погибнуть! Который день не кормят! Ясти не дают!
Услышь нас! Смилуйся над нами! Сама-то вон вкушаешь - нас голодом моришь!
- Прочь, ненасытные утробы! Вас не кормят! Егда я пол-амбара хлеба стравила и
солонины воз!
- Подай кусочек, матушка! Христовым именем! Подай!.
- Ступайте в трапезную! Там накормят.
Она пройти пыталась - убогие же заступили путь.
- В трапезной твоей, блаженная, уж третий день не подают! Ни крошки! Ни кусочка!
- Почто не подают, коль я велела?! Сей час же слугам и стряпухам воздам!
Все замерли, потупились, и в тишине раздался голос Киприана.
- Они безвинны, матушка. Се Федор... Блаженный Федор запретил!
- Опять я слышу сие имя!.. Ну, плут! Ну, дерзкий проходимец! Ату его! Ищите!
Полуслепой, увечный люд рассыпался по терему, разлился по двору, и скоро Федора
достали из-под навозной кучи. И кто-то крикнул - бей его! Толпа в тот час схватила камни и
вмиг забила бы, да Киприан-блаженный вдруг заслонил верижника.
- Не балуйте! Не смейте! Не радуйте бесов!
Но камни полетели, да мимо все! И ахнула толпа, дух затаила, съежилась и отступила.
- Ужель и впрямь святой?!
Боярыня пришла на конный двор, батог у нищенки взяла. В тот час толпа воспряла и
распрямилась. Скорбящая же вдруг узрела кровь на челе верижника. Рябой от крови стал, эвон
зело избили! И дрогнула душа.
- Поди, умойся.
- Отчего? Я чист и свят.
- Чело в крови...
- А се чужая кровь! - воскликнула толпа. - Намедни зрели казнь! На лобном месте
голову срубили!.. Катилась голова и - ла-ла-ла! А он ее поймал!..
- Опять на казни был? - от страха отшатнулась. - Отныне запрещаю ходить на
Лобное! Не сметь!
- Да как же не ходить? - убогие качнулись. - Верижник нам велит!.. Кто не пойдет,
тот хлебца не получит!..
- А что же вы молчали? Почто не знаю я?
- Но Федор не велит...
Скорбящая взъярилась.
- Кто в моем доме правит? Ты иль я?
Блаженный на колена встал и указал перстом в убогих.
- Не ты. И уж должно, не я. Они всем домом правят. А мы с тобой рабы!
- Да как ты смеешь, вор! - и батогом его. - На, на, разбойник! Вот эдак получай!
Убогие ей хором:
- Так, так ему! Ужо запомнит нищенские слезы!
Вначале Федор, будто змей, крутился, но вскорости взмолился:
- Боярыня! Вдовица преблагая! Ох, пощади! Не бей до смерти! Я во всем признаюсь!
Чужую волю исполнял! Ей-ей, чужую! Духовник Аввакум велел сих дармоедов не кормить!
- Врешь, безблагодник! Ты выгнал Афанасия! И Киприана бил!
Тот в слезы, тянется к ногам.
- Ох, отпусти! Помилуй! Видит Бог, не бил, не гнал. Все Аввакум! Все он распорядился!
Сказал, чтоб ты весь дом очистила от скверны - суть, от убогих.
- Бить стану, покуда не услышу правды!
Тут верижник встал, расправил цепи, взглянул с достоинством и молвил тихо:
- Так и сказал: гони всех нищих, хворых - прочь все уродство! И мне велел помочь.
Аще сказал наш прозорливец, средь голытьбы, что ты пригрела, есть праведник один,
блаженный, и с виду незаметен, тих, но служит сатане.
- Помилуй, Боже!..
- Неправда се! - убогие завыли. - Се ложь! Не верь же, госпожа!
- Позри, аки беснуются, - потупился верижник. - Им от стыда и глаз бы не поднять -
они визжат...
- Пригрела оборотня... Ужели не позрела ложь?
- Не я сие сказал - духовник наш, страдалец преподобный. Се крест! Вполз в терем,
ровно тать, будто чума, вселился и ржой бесовской разъел все души нищих. Одна нетронутой
осталась - се суть твоя...
- Как его имя?
- А имя - Киприан.
Боярыня отбросила батог и стушевалась.
- Не знаю, право... Мне чудилось, сей старец воистину блажен.
- Да ты слепая, страстотерпец прав...
- Что ж мне творить? Прогнать его?..
- И вкупе с ним - всех до единого. Гони нечистых, очисти дом от скверны!
- Постой, а ты? И ты уйдешь?
- И я уйду, - смиренно молвил он. - Поелику с сим стадом жил и замарался. Но
прежде я открою правду, покаюсь пред тобой.
- Ну что ж, открой! Послушаю тебя.
Верижник отступил и взором яростным обвел толпу убогих.
- Да разве можно говорить при сем народе? В минуту разнесут по всей Москве! Вели
прогнать, тогда скажу.
- Подите прочь! - велела. - Вон со двора!
Толпа не шелохнулась и молчала. Блаженный Киприан суму поднял, но очи долу.
- Ужо пойдем. И верно, нечисть мы, коли живем, как вши. Эвон, присосались...
И скрылся за ворота. Но горбуны, хромые и слепые - сей сор людской - стоял
безмолвным и зрел бельмастыми глазами со злобой тяжкой: почто ж Скорбящая вдова нас
выставляет? Столь лет кормила и язв не брезговала, а ныне прочь? Дурная баба! Коли прогонит,
так подпалим! Пускай огнем горит!
Сие она позрела и оторопь взяла: воистину, кого пригрела? Приют кому дала? Чьи раны
врачевала, души, забыв о сыне?
Стряхнув озноб, она взъярилась и стражу позвала.
- Всех за ворота вон! Чтоб духу не слыхала!
Убогих выбили взашей, а кто противился - плетями. И стало тихо, будто смрад
рассеялся, и Разгуляй вдруг солнцем осветился.
- Услышал мя Господь, - верижник улыбался. - Зри благодать, вкушай покой, ведь
заслужила...
- Ты правду посулил? Ну что же, кайся!
- А не прогонишь?
- Коль нет греха, живи. Но ежли согрешил и вверг меня!.. И Аввакум тебе - суть, не
защита.
Помедлил Федор, крест воздел, уставился в глаза - вдруг страшно стало...
- Клянусь и каюсь! Был грех, да токмо из любви к тебе! Воистину глаголю! Сгорал от
ревности, егда вокруг тебя плуты да нищие кружились. А этот князь? Боярин Вячеславов?..
Тогда измыслил всех прогнать, чтоб одному остаться и служить тебе! Давно и тайно ты мне
люба! И чтобы рядом быть, я сделался блаженным, цепями оковался, сим крестом. Готов
носить до смерти, лишь быть бы близко... Теперь сама ответь мне: любовь - се грех иль
благо?
Она лишь очи опустила и удалилась прочь.
15.
Побитый Федор постоял среди двора и, будто бы смущенный, вериги подобрав, уполз в
клетушку к матери Меланье. И закричал с порога:
- Агнец Божий! Пожалей меня! Позри, как мне досталось. Скорбящая взъярилась, всех
прогнала! Я слово молвил против - мне батогов! Теперь и здесь болит, и тут... Должно, умру я
скоро.
Меланья его боялась и почитала, как святого, и посему лицо ему обмыла, босые ноги и
вериги, питья дала, на лавку уложила.
- Скорбящая во гневе, лежи-ка здесь, не суйся на глаза...
- Ей-ей, с ума сошла! Се означает, бес вселился! Поди-ка к ней и постращай. Мол,
Аввакум придет и будет ей тогда! Что вытворяет, а?.. Скажи, геенна огненная ей, коль нас
прогонит!
- Добро, я сделаю, как скажешь, - монахиня пошла. - Господь се речет, не твои уста...
А дверь запру, чтоб не сыскали.
Едва она исчезла, блаженный встал, замочек расстегнул и снял вериги.
- Тяжелы железа... Ишь, правду ей подай!.. Все жаждут правды! - и рассмеялся, рот
себе зажав. - А ее!.. Ее никто, кроме меня, не знает! Один я ведаю, в чем правды суть!.. Да
токмо не скажу! Все домогаются, все ждут, какое слово крикну! Скорбящая вдова и Аввакум, и
даже царь... Глупцы, людишки мелкие, на что вам правда? А ежли бы изрек, что в стало с ней?
Да в тот же час и очи повылазили боярские!.. Пристала, ровно банный лист! Коль не сказал бы,
люба, забила в насмерть! Дерется больно, не гляди, что баба...
Внезапно ему голос был.
- Поди... прельсти ее.
Блаженный подскочил и крест сотворил.
- Чур! Чур меня!
- Ну, что ты испугался? - незримый гость гнусавил. - Давно не виделись с тобой...
Когда в последний раз?
- Ты же поклялся не являться боле! - воскликнул он, дрожа.
- И ты поверил клятвам сатаны? Смешной ты, право...
- Нет, не поверил...
- Ну, так что ж? Ступай и искуси боярыню. Намедни ты сбрехнул ей, что из любви и
ревности грешил. Сие по нраву, ты славный ученик. Иди к ней и, прикинувшись влюбленным
страстно, прельсти на грех с собою.
Но Федор замахал руками.
- Уволь! Уволь, треклятый! Не пойду! Не стану более служить тебе!
- Не станешь? - рассмеялся. - Экий ты потешный... А как же договор? По договору я
тебе поведал правду, возведя в блаженство. Ты же обязан послужить три года сатане. Ты
жаждал правды? Просил, чтоб истину открыл и приобщил тебя к великим тайнам бытия?
Просил и даже умолял! Да вот твоя расписка. Между прочим, кровью.
В сей миг же с потолка упал клочок бумаги... Юродивый отпрянул, ибо узнал расписку и
собственную руку. Схватил, скомкал и сунул в рот... И словно не бумагу разжевал - горящий
уголь!
Князь Тьмы расхохотался.
- Смотри, не подавись!.. И это мне по нраву! На, съешь еще. Таких расписок много...
И сверху, ровно снег, посыпались бумажки и выбелили пол. Блаженный вдруг увял и
сгорбился.
- Я отработал, мы с тобой считали!.. Три года минуло давно! Семь раз по три прошло...
- Се по земному сроку. По моему ты отслужил лишь год. Вот и сочти, сколь лет еще
душа твоя под моей властью будет?
- Мне столь и не прожить, - чуть не заплакал Федор.
Но в тот же час узрел у камелька широкий нож. Должно быть, матушка Меланья лучину
им щепала. И крадучись, бочком придвинулся поближе и незаметно спрятал нож в рукав.
Потом сказал плаксиво:
- Ты бы воочию явился предо мной, может, сговорились. Прошу тебя, явись. Хоть
глянуть, каков ты в самом деле.
На что Князь Тьмы вздохнул:
- Ох, и простой народ! Ты слишком мелкий бес, чтобы к тебе являться в образе. И ножик
мелко спрятал!
Блаженный заскочил на лавку, ударил влево, вправо, вверх.
- На! На, адово отродье! Сейчас я кровь пущу!
Смех был раскатистым и страшным.
- Уймись, блаженный! Иди, куда велят!.. Боярынька сладка и лепа. Сам бы не прочь, и
мне за честь... Да много дел в Руси!
- Отстань, треклятый! Не пойду!
- Пойдешь, пойдешь... За ослушанье лишу тебя ума и знаний. И кто ты будешь? Зверь
лесной! Иди и соврати ее! Я силу тебе дам, прикинься князем и к ней в опочивальню...
- На нож! Зарежь меня! Я шагу не ступлю!
- Добро, - гнусаво молвил он. - Да токмо резать уж не стану. Запомни, раб Христов:
удавлен будешь на осине, ровно в полдень чрез год земной. Весь этот срок о смерти будешь
думать. Ежечасно... И зло творить помимо своей воли! Ты был достойный ученик, мне жаль
тебя, верижник, ведь мог бы вечно жить!
- Молиться буду! Не тебе - Христу-Спасителю! Грех искуплю!
- Молись, безумный... А я к боярыне пойду. Она опять пьяна, а пьяную жену так любо
искусить. Мягка, податлива, как воск...
И мерзкий тленный дух келейку опахнул, песок посыпался, расписки с пола поднялись и
вдруг исчезли. Блаженный на колена пал и к образам в углу.
- Боже правый! Защити меня! Один Ты, Утешитель! Я жить хочу! А сатана сказал,
удавлен буду на осине... И скоро смерть моя. И скоро смерть моя!..
День смрадный над Москвою вновь превратился в ночь, и вместе с темнотой, подобно
дыму, из всех щелей всклубился искус. Боярыня к иконам, взмолилась со слезами:
- Матерь Пресвятая! Спаси-помилуй! Томлюсь я! И моя истома, ровно пламень, в коем
душа сгорает. Спаси мя, Боже! Избавь от дум и искушений. Я тщусь познать Тебя, но
сладострастья чары сильней моей воли. Душа моя пылает и рвется вон из мерзкой моей плоти!
Душа моя ослабла... Так пусть же горит плоть!
Как Аввакум учил, в огонь десницу! Все свечи замигали, воск затрещал, пахнуло жженой
плотью - отдернулась, вздохнула, воззрившись на руку.
- Слаба, слаба я... И не годна для подвига такого. И то сказать, сие по-христиански ль -
живую длань огню предать, калечить тело? Живое жить должно! Ах, как бы радовался князь,
коль бы сия десница его ласкала. Иль мой сынок Иванушка, припавши к ней щекою, забыл бы
свой недуг и в тот же час уснул. Не руку обожгла, а душу, и жажда мучает, как будто бы на
смертном одре... Я пить хочу!
От образов к столу, единым духом осушила кубок, но мед хмельной веселья не добавил.
Напротив, встревожилась душа и заметалась, то к двери, то к окну.
- Лихая ночь.. Темно и жутко сердцу. И в доме мне покоя нет... Вот так и жизнь моя:
сладка была, пьяна, но вылилась впустую. И никого не взвеселила!
В сей миг же вкупе с дымом дух мерзкий просочился, зловонье тлена заполонило весь
дом.
Она зажала нос.
- Помилуй, Боже! То ль чудится, то ль в самом деле! Дух смрадный слышу я. Нечистым
пахнет! Меланью попрошу, пусть кликнет Досифея. Он терем освятит... Или в сей час сама!
Схватила ковш и расплескала мед по всем углам. Остатки выпила, и в тот же миг почуялся
дух трав, как будто знойным летом, и пчелки зажужжали на цветах.
- Ну, вот и благодать спустилась, - и снова к образам. - Мне ведомо, коль в сердце
есть любовь, какою в ни была она, к Тебе ли, к мужу, сыну - все от Тебя. Но ежели Твоя, то
отчего она мне ровно цепь на вые?.. Спасенья нет! Тяжелый камень на душе. Несу его, куда в
ни шла. Пред Тобой ли преклоняюсь, во царских сенях ли стою - со мной повсюду сие бремя.
Днем легче ноша, но лишь ночь придет - и в кровь персты. Возможно ли, чтобы любовью
душа омрачена была? - боярыня затихла и прислушалась. - Нет! Невозможно! О, Боже
правый! Нет сил для покаянья!.. Что там за дверью? Будто бы шаги... Ужели он идет? Мой
утешитель, мой истинный духовный пастырь, мой лада - князь! Прости меня, Господь, но
Аввакум!.. Утешит ли он боль мою, умерит ли мученья, егда душа его во гневе, в страсти
полыхает? Егда неведомы ему земные муки, вдовьи слезы и хладная постель?.. А князь едва
войдет - и уж парит душа! О, Матерь Пресвятая, одна меня поймешь... Не Ты ль сподобила
его явиться? Я слышу, он идет, и близко! Сейчас откроет дверь... О, Господи! Прости и укрепи
меня!
Вот постучали, но будто в в сердце - захолодела грудь, а разум встрепенулся.
- Кто там еще? - однако же спросила. - Я всех разогнала...
Дверь распахнулась, и огоньки свечей вдруг разом поклонились и многие погасли, дух
тленный испустив.
- Кого и ждать устала!
Боярин был в опочивальне, но шапки не сломал. Ну что тебе татарин, стоял, будто на
ярмарке и предлагал товар. Ослабли и обвисли руки...
- Се верно, ждать устала...
Он на колено встал и, подняв край сорочки, прижал к устам.
- Да пробил час, и я у ног твоих.
- Светлейший мой... Но что же лик твой темен?.. Встань, к свету подойди. Дай мне
позреть тебя.
К иконам подвела, где свечи теплились, мигая, и вдруг увидела - на ногу припадает.
- Что же стряслось с тобой? И отчего хромаешь?
- В походе ранен был, на бранном поле, - скороговоркой молвил князь. - Поганый лях
достал копьем... Ах, государыня моя! Я изболелся, но более душою!
Лед в сердце чуть растаял, боярыня вся сжалась - сейчас обнимет, лобызать начнет, как
было прежде, и в миг счастливый сей не станет бренной плоти, лишь вечная душа, как птица,
воспарит!
Однако же боярин вновь на колено встал и руки вскинул, будто пред иконой.
- Я весь пылаю от любви и страсти! И сей минутой бредил ежечасно, когда сражался с
супостатом, и имя повторял, будто молитву. О, государыня! Дозволь слегка лишь
прикоснуться!
И снова к подолу сорочки...
Она отпрянула, смутилась.
- Да ты манерный стал, ну ровно немец. И красноречие твое мне незнакомо... Кто
обучил тебя обычаю чужому? Не паночки ли польские, егда ты бился с панами?
Боярин подскочил, хотел обнять - она же увернулась.
- Поверь, я от любви сгораю! Любовь моя - порука. Я верен был тебе!
- Не вижу, чтоб сгорал. Позри в зерцало - бледный! И очи тусклые... Ну а кафтан?
Велик и весь засален. Уж не с плеча ль чужого снял?.. Постой-ка, князь, а ты не пьян?
- Я пьян? Помилуй! Много дней не пил, не ел, свиданья ожидая! А ежели и пьян, то от
любви! Довольно ж, государыня! Не мучай более, отдайся!
Она лишь рассмеялась.
- А ты возьми! Я вся тут, пред тобою!
- Возьму, в сей час возьму!
Затеялась игра... Боярыня смеялась и дразнила, а он ловил ее в опочивальне, да где ж
поймать, коли хромой? То всюду натыкался, то падал и кричал:
- Позволь! Копьем я уязвлен! Как мне с тобой тягаться? Отдайся же в полон, как прежде
отдавалась!
- То было прежде - ныне же не дамся! - в лицо ему смеялась и убегала. - Ты завоюй
меня! Ведь воевал поляков? Где меч твой, обоюдоострый? Где стрелки легкие, чтоб сердце мне
пронзили?
- Но я пищалью воевал!
- Пищалью каждый сможет! - воскликнула она и словно протрезвела, вложив
сердечный лед суть в слово. - Скажи-ка, князь, как ты прошел ко мне? И кто тебя впустил?
Боярин пал на ложе, отдышался и потер колено.
- Ты ведь ждала меня, разогнала домашних... Все расползлись по норам и углам. И носа
высунуть не смеют... Болит колено!
- К непогоде.
- Ну, поврачуй меня... Как нищих врачевала. Довольно, чтоб десницею коснулась, и
рана заживет.
- А где твоя целительная сила? Отчего сердечко ледяное, коль ты в опочивальне?.. Ведь
ране врачевал одним лишь стуком в дверь или в окно! Иль даже звуком дудки.
Он возопил, катаясь и стеная.
- О, рана! Как она болит!.. Неужто мне судьба скончать свой век, едва тебя позрев? Я так
к тебе стремился, чтоб вместе нам испить... Испить до дна сей рог любви... Неужто не успеем,
хотя бы пригубить?! Я умираю...
- Ах, если в от любви!..
- Не разбивай мне сердца, - призывно зашептал. - Ступай ко мне, простимся. Ну?
Ступай, ступай же. Я обниму тебя и ты забудешь свою вдовью долю... Ужель забыла, как
сладко ты спала в моих объятьях?
Боярыня украдкой знаменьем крестным осенилась.
- Ты стал совсем чужой... От прежнего я зрю лишь образ, и то какой-то пыльный,
старый, словно поддевка... Мой князь был - князь светлейший. А ты подобен Князю Тьмы. И
дух сквозит зловонный!
- Признала, подлая бабенка! - он в тот же час вскочил, смиренный лик его
преобразился в свиное рыло. - Но пожалеешь, что признала! Отныне стану мучить и день и
ночь. И день, и ночь! Кропи святой водой иль медом обливай, как ныне - все напрасно! Я
разорю тебя, как ворон зорит птичьи гнезда! Я изведу тебя грехом любовным! И власяница не
поможет!
- Испробуй, коли есть охота, - крест со стены сняла. - Спали меня в огне любви иль
утопи в воде печали. Испробуй, сатана! Да токмо знай, из пепла встану я, возникну из глубин,
чтоб повторилось все. Мне тайна ведома, Князь Тьмы, я знаю, вся любовь - от Бога! А от тебя
- скверна.
- Ей-ей, скверна! - он немцем обернулся: парик, кафтан, чулки - ну, истинно
ученый. - Да токмо в мире ее поболе, чем всех иных веществ. Всю скверну я измерил, взвесил,
на крепость испытал. И ныне сим елеем тебя измажу с ног до головы! А что твоя любовь? И
много ли ее? Чела не хватит замарать!
- А мне будет довольно!
- Любовь - се призрак! Ее нет в природе. Поверь мне, я искал, но вещества такого не
выделил ни из мозгов, тем паче, из сердечной ткани. Она суть плотский грех, не более того!
- Ступай-ка прочь. Я от тебя устала.
- Но ты поспорь со мной! Зрю, ты мудра, хоть женского начала...
- Послушай, сатана! - она вдруг засмеялась. - Сегодня многих я гнала, кого взашей,
кто плетью получил, тебе вот крест. Ступай отсюда вон!
Князь Тьмы лишь усмехнулся и в тот же миг предстал библейским фарисеем. Скрипучий
глас слух полонил:
- А что мне крест?.. Чудной народ! Да еже в я крестов боялся, мне в ходу не было на
Русь. Куда ни глянь - соборы, храмы, в лесах монастыри, часовни при дорогах. А крест
нательный носит всяк встречный поперечный. Кругом кресты, а я хожу, будто в своих
чертогах! Что захочу, то и творю - царей ввергаю в грех! Ну, а простых, как ты, не мудрствуя
лукаво, кого куплю с душой иль златом искушу, грехом телесным изничтожу..
- Се ложь, треклятый! Меня не искусил, хотя из кожи лез, в личины обряжался. Любовь
слепа, ты думал? Ничуть, сия богиня зряча. Нет силы у тебя против ее стоять. А я люблю. А я
- люблю!
Враг мира отшатнулся и черным стал, словно арап. Кровавый блеск сверкнул из-под
савана.
- Ну что ж, годи! - визгливо прокричал. - Я смерть тебе пришлю! Не в сих покоях - в
скверной яме! Голодную пришлю, лихую! Сама иссохнешь, ровно смерть!
Она расхохоталась.
- Была в жива любовь! - ковш меда зачерпнула. - А яма скверная? Была я там,
позрела! Смерть мне пришлешь и гладом уморишь? Так и ее видала! Согласна, посылай!
Покуда ты сподобишься, покуда час не пробил - вкушать буду и веселиться всласть! Что
морду-то воротишь? Эвон, дуда висит! Сыграй-ка на дуде? Я попляшу! Давно плясать охота!
Князь Тьмы затрясся, искривился и, ногу волоча, запрыгал в двери. Она же меду испила и
ковш метнула вслед. И молвила с тоской:
- Всех прогнала, ни слуг, ни нищих в доме. И сатану исторгла! Убежал... И время в
погулять, да что-то нет желанья. Так скушно стало... И мед горчит, и власяницы нет... Мне бы
людей сбирать по зернышку, как птице, возле себя держать, я же одна осталась. Вот бес и
искушает...
16.
Без малого еще седмицу, спины не разгибая, не выпуская цепь из дланей, распоп молился
- так искренне и страстно, что над устьем ямы восстал столб света! Боярином побитый,
хиреющий стрелец уж свыкся с чудесами! Однако же подполз и, свет сей загребая, умылся и
напился им. И часу не прошло, как раны зажили, а язвы затянулись, но вместо радости он
ощутил тоску и совесть.
- Коли желаешь, отпущу, - сказал сидельцу в яме. - Как ночь придет, я лестницу
подам.
- Спаси Христос, - смиренно отвечал. - Вот государь придет и сам подаст. А ты служи
пока.
И государь пришел! Сказать по правде, прибежал, со свитою, с князьями.
...Закладка в соц.сетях
