Жанр: История
Скорбящая вдова
...и был отпущен с миром - молчат, а коли
говорят, то хвалят град, мол, весь лучистый, и терема стоят в узорочье резном... Как сей
сундук, позри! Однажды царь к татарам в плен попал, так беловодские бояре откупили. Аще
молва была, цари, егда казна пуста, отай к ним на поклон идут. А звонари сии одаривают
златом и своих мужей дают на службу государю. Жених, что сватать приезжал, из сих мужей и
есть. Аще слух был, что жен у них по две, по три и боле.
- Ох, Господи! Они же басурмане! И вздумали меня посватать?
- Дак что бы не пойти? Жених богатый! Один сундук...
- По ним примерился, распутник? - и управителя толкнула. - Им уподобился,
бесстыдник окаянный?.. Изыди от меня!
- Ну, полно, матушка, не поминай, - Офелий заюлил. - Простила так простила, что ж
старым-то колоть?
- Да он хоть православный? Тот, что дары прислал? В Христа-то веруют они, коль жен
по столько?
- А всяко говорят... Тут поп один в лес по грибы ходил, с дороги сбился и ненароком к
звонарям попал. Так там и служит до сих пор. Знать, нашей они веры... Послушай, свет мой,
государыня, давай откроем сей сундук? И глянем? Должно, добра там много, одежд, сукна...
Коль скоморохи разодеты в шелка и атласы, сваты в парче, знать, привезли дары еще богаче.
- Сама не прикоснусь и не позволю никому, - решила строго и встала с сундука. -
Принять дары - согласье дать.
- Куда же их убрать? Один сундук на сколько тянет! - глаз вороватый закрутился. -
Пожалуй-ка, поставлю в свой чулан, за дверь дубовую, под аглицкий замок. Вдовицы и
служанки нечисты на руку...
- В мою опочивальню!
Взор управителя притух, но делать нечего, холопов кликнул, велел тащить дары.
А у Скорбящей вдруг появился зуд любопытства., привязчивый и грешный: что бы ни
делала, куда бы ни пошла, повсюду мысль свербит - открыть замок и, крышку приподняв,
лишь заглянуть в сундук.
Весь день она судила да рядила - вдовиц пытала и потом прощала, прижитых суразов
сбирала по дворам да отдавала матерям на радость, попа бранила, что утаил сей грех и женам
мужним приписал детишек, к блаженному ходила, лампадным маслом раны мазала, золою
присыпала, правилки ставила на сломанные кости, а после провожала его в Москву. Сама ж при
сем со страстным нетерпеньем ждала минуты, когда войдет в опочивальню и, всех прогнавши
от себя, посмотрит на дары.
8.
Так за делами, за судами и хлопотами остаток дня истаял. Заветный час настал, когда уж
солнце на закат пошло. Сказавшись хворой и уставшей, боярыня ушла из трапезной в
опочивальню и затворилась на засов.
Привязанный на золотую цепь, ключ из замка торчал. Всего-то было - повернуть и
крышку приподнять, но дрогнула рука, и сердце взволновалось! Она скорее к образам, но разум
и душа возле даров остались. Пуста молитва, не творится ни благодать, ни крепость духа. Лишь
словеса летят.
Вернулась к сундуку, глаза закрыла и повернула ключ... И вновь запела пастушья дудка!
Замок был не простой, мудреный, сам крышку отворил и заиграл, неведомо откуда извлекая
чудесный звук. Откинув покрывало, Скорбящая позрела жемчуга, коих ни у княгинь
высокородных, ни у цариц и близко не бывало. По атласу зеленому, как по земле весенней,
цветы рассыпаны - от чистых белых, с перламутром и голубым отливом, до редких ярко-алых
и цветом в ночную синь небесную. И все в запястьях, обручах, очельях, в нитях и ожерельных
росшивах. Хотелось если не примерить, то руки позабавить, потешить очи, полюбоваться
всласть, но, преодолев соблазн, боярыня откинула сей атлас. Под ним, на белой скатерти,
лежали самоцветы в оправах чудных - литье, чеканка, скань. Звук дудки, спрятанной в замке,
давно умолк, а здесь же снова зазвучал. Ибо холодный камень, опутанный и оплетенный
серебром и златом, был так рассыпан, что Скорбящая позрела сапфировый курган и
изумрудный луг, на нем коней соловых, а выше бирюзу небес, рубиновый восход и звезды
угасающие - суть, алмазы. Персты к перстням скользнули, но в следующий миг рука
отдернулась, как будто обожглась...
Прими от дара толику, надень одно колечко, завеску малую - и рухнет сущий мир!
Подняв же скатерть с самоцветами, она увидела одежды - шубки накладные, опашни,
летники, и ряски, и сорочки. Парча слепящей белизны, узор замысловатый, седины серебра и
злато оторочки... Ткань льется из руки, течет волной тяжелой. Под белым - бирюзовое с
боярским рукавом и шито златом, за ним малиновый кафтан с серебряным узорочьем. А ниже
- шали из камки и полушалки, платы: чуть пальцем тронь, бегут и шевелятся, как живые. В
черед последний боярыня достала полусапожки белого сафьяна и пелерину редкую, пушнины
царской - горностая да шапку, снежной выдры.
Явившись странником шесть лет тому, он обещал весной вернуться, снять скорбный саван
и в белые одежды нарядить. Она ждала и черное носила все эти годы, а вкупе - прозвище. На
радость Аввакуму, поскольку даже он не ведал истины. И вот сподобился, прислал, когда
вериги уж в плоть вросли...
Потешив взор нарядом и убранством, она почуяла великий искус примерить что-нибудь,
прикинуть на себя, а подойдет ли? Пусть не сапожки, не оловир парчовый и даже не шелковую
шаль с кистями - всего-то ленту-косоплетку...
И чтоб унять свой женский нрав и не смущаться, сгребла дары и бросила в сундук...
А ключ в его замке вновь заиграл, однако не радость послышалась в сих звуках, но долгая
печаль. Напившись вдоволь ею, Скорбящая велела сыскать Агнею и, невзирая на поздний час, к
ней привести. Прощеный управитель, как всякий плут, вдруг сделался ленив не в меру и спесив
немало, пришел босой, послушал, потянулся и обронил, зевая:
- Засим с постели подняла... Как ночь, так няню подавай... Спала бы да спала. Вот-вот
наступит утро...
И чешется при сем!
Боярыня взъярилась, но слово сказано, не взять назад и грех поминать о старом, и все же
не сдержала гнева.
- Ах, безблагодник! - жаль, батога нет под рукой. - Как смеешь ты?.. Перечить мне?!..
- Ты вольную дала старухе, теперь ищи ее. Была бы в крепости...
Веревка, наконец, нашлась, коей порола девок. От всей души хлестнула - чесаться
перестал.
- Ну, ладно, поищу...
И в дверь пошел. Скорбящая еще и спину ему перекрестила и обессилела: как сладить с
домочадцами? Как сохранить имение, в порядке содержать? С людьми как справиться? А их
под властью девять тысяч душ! Веревкой да кнутом - рука отсохнет, а словом добрым и
прощением - на шею сядут.
Покуда горевала так, Офелий нянюшку привел. На сей раз скоро, видно, веревка помогла,
с испугу расстарался. Поставил у двери, сам наутек - боярыня вернула, велела на посылки
встать. Агнею посадила, как вчера, и на колени перед ней.
- Прости, кормилица. Не вышло сватовство, Господь не дал, знак свой явил, преграду...
- Рок над тобой, Федора, - кормилица вздохнула и голову огладила. - Что толковать
теперь? Кровь пролили...
- Коль сватовство ты предрекла, знать ведаешь, откуда приезжали. Сваты дары оставили,
я их не приняла. А в сундуке положено богато, не перечесть сокровищ. И надобно назад
отправить. Добра чужого мне не надо, свое в сберечь.
- Да так-то оно так, сестреница. Раз плохо сватали, раз не срослось - сокровища не в
радость. След отослать... Токмо не знаю, право... Сундук тяжел, а я стара. Как отнесу?
- Я подсоблю! - вдруг завертелся управитель. - В сей миг повозку снаряжу, коней
борзых! И сам свезу! Ты, милая старушка, дорогу укажи!
Агнея руку подняла, перст указующий нацелила в Офелия и словно пикой приколола к
косяку - обвис, затрясся.
- Рабу сему не доверяй. Скрадет дары, а скажет, свез.
- Не слушай, матушка, - забормотал Офелий. - Старуха не в уме. Она ж дитя,
ей-богу!..
Боярыня велела сотника позвать, да чтобы взял с собой трех стражников. И те явились
скоро - детинушки при саблях, при пистолях, и сами все - богатыри.
Кормилица позрела и вовсе закручинилась.
- Ох, девушка, беда... Разбойники они.
- Нет, нянюшка, се моя стража. Давно и верно служит...
- Ты в очи им позри!.. Коль в сундуке богато, не стерпят молодцы, забудут верность. А
ежели Беловодье указать - крамольников пограбят.
- С кем же вернуть дары?
- Всех отошли - скажу, - помедлив несколько, промолвила Агнея. - И посмотри,
чтобы за дверью не стояли. Эвон, насторожили уши!
Когда из опочивальни все ушли, она прислушалась, в окошки посмотрела, заговорила
шепотом:
- Ой, худо, Феодора. Нет при тебе людей, коим могла в довериться сполна. Округ тебя то
нищие, то воры.
- Где взять доверенных? Я суть вдова, - печалью охватилась. - А вдовую жену всяк
проведет, обманет и обидит...
- Муж надобен тебе!
- Сама же видишь, не вышло сватовства...
- Была бы твоя воля, не пролилась бы кровь... Беда теперь, беда... Как станешь
управлять таким именьем? Не всякому боярину под силу...
- Вот я и думаю... А может, отписать владенья костромские? Обители какой или еще
кому...
Агнея вдруг переменилась, ворчливой сделалась и строгой.
- Ишь что удумала!.. А как же Глебович Иван? Растратить вотчины, в распыл пустить
наследство - оставить сына голым! Не смей! Ему служить царям, престол стеречь. Когда же
нищие на стражу встанут - государям добро, но гибель государству.
- Что ж делать мне, кормилица? - спросила без надежды.
Агнея клюку подобрала, оперлась на нее, ровно на меч воитель, и распрямилась.
- Совет я дам, но токмо не простой. Сначала встань с колен. Затем приподнимись,
возвысься, и, отверзнув очи, позри окрест себя.
- А дале что?
- А далее твори, что Бог велел.
В тот час Скорбящая советом не прониклась и не вняла, да тут еще старуха рассмеялась и
ткнула пальцем в дверь.
- Эвон, позри! Стоят и слушают! Ах, воры! Умри, так кости украдут... Ну, я вам не
спущу!
И, растворив окно, на гульбище спустилась. Боярыня же спохватилась, успела за рукав
поймать.
- Постой, кормилица! Как быть с дарами?
- Ох, старая совсем, забыла, - она просунулась назад в окно и зашептала на ухо: - Я
сбегаю к сватам. Пускай приедут и возьмут, раз полоротые попались. Ох, девушка, беда нам со
сватами! Мне в тоже замуж, скоро переспею, но как приедут сватать - глаза бы не смотрели!
Они хотят сорвать нас, как цветок, и к господину, на, мол, владей! И невдомек им, сивым:
цветы-то лежа нюхать след. Мы благоухаем, покуда на стебле и с корешком! Шмели и пчелки
летают по живым цветам и по сему нектару сбирают вдосталь...
Пропала за окном, по гульбищу клюкою простучала, и вот уже за дверью шум, молва
глухая, потом запели половицы, ступени простонали, и стихло все. Дом погрузился в сумрак и
тишину такую, что звон в ушах и со двора ни звука. Обыкновенно ночью то конь всхрапнет,
собака взлает иль птица запоет, то сторож протрещит в трещотку или дьячок на колокольне час
пробьет.
Тут же все замерло...
Лихое время! В пору в помолиться, как духовник велел, отбить поклонов с тыщу, и тогда
покой придет и сон. Однако, осмотревшись, боярыня припомнила совет кормилицы - нет, не
открылась истина. Окрест, как прежде было, если не считать сундук с дарами: опочивальня,
роскошь, иконы на стене, лампадка золотая. К зерцалу подошла, в свой темный лик позрела -
чуть светятся глаза, сквозь приоткрытые уста полоской зубы. Все остальное черный плат
покрыл...
- И верно, я мертва, - испытывая страх, проговорила тихо. - Старуха я,
черница-схимница... Печальный, страшный образ. Сын каждодневно зрит его... Не потому ли
сам не видит радость жизни?
Она еще раз осмотрелась и позрела тлен: парча на стенах выцвела, поблекла и истерлась,
ковры персидские побила моль, иконы - время и жук-древоточец...
- Глеб умер и скорбью умертвил меня... Потом был Аввакум, души моей водитель - от
цвета смерти не избавил, не оживил, напротив, плоть схоронил под власяницей... И вот явился
странник, дударь искусный... За собой позвал, сулил одежды белы, но глубже погрузил в сей
черный мрак...
Вдруг ей почудилось, что она слепнет! Угас в зерцале образ, иконы растворились в серой
мгле, пропали стены, лишь пятна окон да светлячок лампадки...
- Ох, Господи! Се ночь пришла, темно в опочивальне! - она чуть оживилась. - И
посему мне чудится и чернь, и белизна мертвящая...
Дрожащими руками она зажгла свечу, затем вторую, третью - много свечей! Расставила
повсюду: на подоконники и балдахин, на лавки, на пол и вокруг зерцала. Все осветила! И вновь
заглянула в серебряную муть.
Иных вдовиц покраше в гроб кладут: свет выхватил из плоти череп, обтянутый
пергаментом. Провалы глаз, курносый нос, оскалены уста...
Именье можно сохранить, изгнать мошенников, воров, распутников, надзор приставить
строгий за всеми вотчинами, и все одно, оставить сына нищим...
Взирая на себя и мысля так, она вдруг вспомнила платок исподний - на вид простой,
камчатный, тонкий и чуть сиреневый. Иль так почудилось, когда дары смотрела: закатный свет
ронял оттенок. Ткань разливалась в дланях и был соблазн не повязать его - хотя бы поднести к
ланитам, прикоснуться. Но тогда сдержалась...
Однако же сейчас, увидевши себя в зерцале, ей страстно захотелось его примерить. Не так
и грех велик, коль на минуту снять с себя свой скорбный плат...
Открыв сундук, боярыня метнула в сторону и жемчуга, и самоцветы, одежды разбросала
- платок нашла на дне. Чуть-чуть с ним поиграла и как бы невзначай главу им облекла.
О, Боже Правый! Из мути серебра смотрел девичий лик. Сень смертная, безжизненный
оскал и черный тлен - куда-то все пропало!
- Нет, не сниму, - Себе сказала, не ведая греха, и, увлеченная, плат черный ногами
потоптала.
Но, опустив глаза, увидела одежды - монашеский подрясник, а под ним - нательную
хламиду цвета скорби: рубахой не назвать, что исподи носила. Отец духовный дозволял лишь
белые вериги, и потому, что на ее конюшне стояли рысаки хреновские, все сивой масти. Сам
пощипал хвосты и гривы, сам власяницу сплел...
- Ах, если бы к сему платочку сорочицу из шелка...
Она перебрала одежды, но нижнего белья не отыскала - не принято невестам дарить
исподнее. Вздохнула и уж хотела все сложить в сундук, но в миг сей хоромы вздрогнули, засов
упал и растворилась дверь. Влетевший ветер вздул шелка, прибил огни свечей, смел с головы
платок да унес куда-то... Она ко входу обернулась - душа оборвалась, на миг забыла, что в
неприглядном виде - боса, простоволоса, а все дары разбросаны по полу.
- Ох, Матерь Пресвятая...
Все тот же странник - главой под потолок, изломанные брови, волчий взор. Ну, разве что
мужалый и серебро шитья с кафтана достало бороды...
- Сказали мне, даров не приняла, - боярин усмехнулся. - А ты перед зерцалом, вокруг
- одежды, самоцветы и жемчуга... Старуха солгала?
- Нет, правду говорила, - боярыня рукою потянулась к свечке - длань ожгла. - Даров
не приняла.
Он не поверил, огляделся, хмыкнул.
- Зачем же разложила? Наряды, камни...
- Я разбросала их...
- Зачем? По нраву не пришлись?
- Чтобы попрать ногами!
Огонь палил и силы придавал. Позревши на сие, боярин к ней шагнул, однако не руку от
пламени отвел, а погасил свечу. Она к другой приставила, не поднимая глаз - он потушил
другую.
Скорбящая в сей миг же к третьей... Он пальцами сорвал огонь...
И так пошли по кругу всей опочивальни, пока не очутились у последней, стоящей на полу.
Оплывшая свеча почти что догорала, фитиль накренился и испускал косой язык со струйкой
дыма. Боярыня пред ним колени преклонила и руки подняла, однако жечь не стала - вдруг
замерла с воздетыми руками, как волхвица. Он тоже на колени опустился, ладони ко свече
поднес, ровно птенца ловил, но огонек в живых оставил.
- Шесть весен минуло, - она впервые очи подняла. - Шесть сроков скорбь носила. И
зело привыкла...
- Шесть весен... Мне мыслится, одна. Как время пролетело...
- Я все ждала...
- И я пришел.
- Но почему так поздно? Все странствовал? Иль на дуде играл?
- Служил в приказе тайном.
- В каком приказе, коль деверя уж нет на свете?
- Бориса с нами нет, однако же приказ его бессмертен. Потом я странствовал, ходил
пешком и плавал по морям. И на дуде играл... Как вышел срок, так и явился. Дары тебе привез
и белые одежды...
- А я тебя искала. И как бы ненароком пытала и придворных, и царицу... Никто тебя не
знает.
- Немудрено. Приказ-то тайный. Твой деверь знал, да ныне нет его...
- Ужели царь не знает?
- Дел множество у государя, и недосуг ему.
- Мне стало чудиться, ты - призрак... Когда являлся странником, и ныне... Коль не
прислал бы сватов, и кровь не пролилась, в сей час бы верила - обман...
- Все время слышал зов твой и верил - ждешь.
- И ждать устала. Позри, к лицу мне черное?
- Я белое прислал! Прими, не попирай ногами. И воскрешу тебя!
- Скорбь в сердце въелась, - боярыня слабела, руки опускались. - Наряды поменяю,
осыплюсь жемчугом, украшусь камнем-самоцветом... Но выбелю ли душу? Как воскресишь,
коли она мертва, и вот уже мертвеет тело?
Огонь коснулся дланей, а силы не прибавил: плоть онемела... Боярин не тушил свечи -
взял ее руки, из пламени убрал.
- Как солнце воскрешает землю после седой зимы...
- Бесплодно все - сваты, потеха и пастушья дудка. Вместо тепла на сердце - кровь...
Оставь надежды, отступись! - и руки отняла. - Вот догорит свеча - ступай...
- Не отступлюсь!
Он встал, поднял ее с колен и, захватив у ворота одежды, единым махом разорвал и
бросил в стороны. Остался лишь нательный крест...
Свеча мигнула и угасла...
9.
На службе в храмах он чувствовал тоску. Справлял ли малый чин в обыденное время,
крестил, венчал и отпевал, иль литургию в праздник при полной церкви прихожан - не пело
сердце. И ладно бы, коль тосковал в заштатном храме, где весь народ по пальцам перечтешь -
в соборах, в стольном граде сия зараза доставала душу!
По-первости, как возвышался и получал приход поболе прежнего, он вдохновлялся,
служил самозабвенно и, если пел, то чада замирали и слушали. Но скоро становилось тесно,
неразворотливо, как кораблю в речушке малой: где сунь веслом, там дна достанешь. Творя
обряды, он начинал сердиться, а то и вовсе в гнев впадал, коль видел непотребство. Кто, слушая
ектинью, нос ковыряет свой, кто стену, кто громко дунет и испортит воздух, а все смеются.
Бывает, распрю учинят и матерно бранятся; а то иной мужик при поясных поклонах отай
бабенку щупает - она ж, блудница, и рада!
Ох, сколько раз, нарушив литургию, он брался за батог иль за ремень и гнал из храма
нечестивцев. Однако сим утешен не был и тосковал сильней, и жалился многажды духовникам
своим, хуля безбожие и срам, что по церквам творится. И умудренные отцы святые советовали
всяко: одни склоняли Аввакума к добросердечию, мол, батогами не спасти души, а только
словом и прилежанием в беседах. Другие же, напротив, усматривали мягкость, бранили за
потворство, поелику-де греховодство в храме - вина попа. Вот ежели бы дал знать воеводе или
дьяку, а тот бы принародно высек душ эдак двадцать от прихода, после чего лишить причастия
и епитимью наложить - дышать во церкви побоятся.
Неронов вовсе толковал иное и вовлекал в тоску, как в темный омут.
- Должно быть, служишь разумом, не предаешься святости обряда всем сердцем,
существом и не паришь, подобно херувиму. Ступив во храм, отринь земное, внутрь себя позри,
о вечном мысли, суть, о Боге. А что шумят в церквах, шалят, смеются и грешат, то все от
радости духовной. Народ наш чист и свят, и в храм приходит не молиться. Он там живет. А ты
- молись.
Однажды Стефан Вонифатьев, великий прозорливец и царский духовник, узревший в
Аввакуме апостольские нравы и страсть к наукам, послушал протопопа, внял его чувствам и
свел на Двор Печатный.
- Здесь сядешь, править книги. И по сему, благословлю.
Вот тут он ожил! Печаль растаяла, развеялась тоска, душа возликовала. В палатах
каменных, где правщики трудились, царил покой великий и благость чудная - эдак бы в
храмах-то молиться. Господь в сей миг услышит! А ежели молва и гвалт, и ссора - хоть
закричись Ему.
И все потому здесь так творилось, что на Печатный Двор не приносили мирского сора и
берегли покой, и страждали, как страждут храмовый престол, ибо Писания Святые - суть
таинство. От них, как от мощей, как от икон мироточивых, исходит свет и благолепие. Лежат
себе стопами или на полках в ряд, невзрачные на вид, обкапанные воском, прижженные
свечами, побитые жучком и тленом, и ризы их телячьей кожи, истерлись, износились в прах -
ну, право, мертвые или примерли те книги! Ан нет! Дотронешься рукой, устами - тепло
исходит, а ежли, помолясь, откроешь?! И потекла святая речь, и зазвенело слово!
Да будь иной невежда и болван хоть трижды слеп и глух, но коль войдет в сей книжный
храм и прикоснется к древним письменам, пошевелив устами, глагол озвучит - вмиг
просветлится разум! Поскольку чтение - се самый краткий путь от уст апостолов и
преподобных к устам чтеца. Се целованье суть, кормление души!
Так птица кормит своих птенцов в гнезде, и потому летают сии божественные твари.
Вот если бы царей и их вельмож не утешать забавой да потехой - водить сюда с младых
ногтей и запирать надолго среди книг - вот было в государство! А эдак, при дворах, что они
знают от своих кормильцев? Что зрят, что слышат от придворных дядек, мамок, нянь? В глаза
- хвалу, а за спиной - хулу, стяжательство, мздоимство, опальных в железах и казни. Чем их
вскормляют? Отрыжкой, будто волки своих волчат, и верно посему государи не правят и не
пасут, как пастыри, но рыщут по Руси, ища добычу, и режут свое стадо...
Над книгами, как прежде не бывало у икон, он стал блаженным, молился и рыдал, и
упивался словом. Уж за полночь домой бежал и вторил по дороге все, что прочел, презревши
пищу, ложился спать, однако же глаз не смыкал, забыв о Марковне своей и чадах, до самого
утра страдал от мыслей, словно кресалом выбитых из кремня разума. Плакал от радости и от
печали плакал.
И Марковна ревела, толкая его в бок.
- Петрович, отчего страдаешь?
Он отвечал по писаному.
- Ах, протопопица... Знанье есть суть скорбь.
Арсений Грек, увидев прилежание и страсть, учил толмачеству и языкам, и лишь дивился:
- Корош, корош, батька Петровищ Авва! Так шибко-шибко училь, я думать не успел
чуть-чуть...
За десять лет сей поп заморский не смог постигнуть русской речи. Иль не желал, поелику
спесив был от учености, и хоть ругал поганых латинян и папу Римского, но терпелив к ним
был, де, мол, просвещены они, Россия же во мгле.
Глагол подобный резал слух, и Аввакум сердился да не спорил, вспоминая прихожан и
храмы, где служил.
А тут на Двор Печатный явился соловецкий старец, Епифаний, по-книжному зело ученый
и ярый в спорах - вот тут и началось! Арсений ратовал, чтоб книги править по греческим
канонам, чтоб разночтений не было, коли едина вера, а дошлый старец сему противился, мол,
где ныне Царьград и его былая слава? Где Второй Рим? А в лету канул, под иго басурман ушел.
И есть на свете Третий, Московия, и как написано дедами, так и быть должно. И править
следует лишь там, где несуразица, скверна или хула, бесами привнесенная. Суть в том, что
переписчики, как и богомазы, по кельям своим сидя и творя святое дело, нечистой силой
искушались и, бывало, под чарами писали ересь. Не велика беда, если иной так увлечется
трудом своим, что в ткань священную вплетет "ужо пойду кваску попью". Или над братом
потешаясь, напишет "Данилко Воскобойников - дурак". Писцами отроков держали - и
пишет споро, и легкая рука. А чада - что с них взять? Случается, шалят от скуки...
И горе, смертный грех, коли прельщенный книгописец добавит скверный вымысел, а в
храме поп неискушенный, дьячок иль пономарь, не мудрствуя лукаво, сие будет читать. В сем
заключалась правка старых рукописных книг - сыскать дурное, зачернить иль выскрести, дабы
в печатных не размножать скверну. Особенно прилежно исправляли апокрифы - писанья не
святые, однако же полезные. Их токмо на кол не сажали, а в остальном пытали, как людей, и
коих бесполезно было править, в огонь бросали. Когда взялись за древний список "Хождение
Богородицы по мукам", меж правщиками вышел новый спор: семь книг нашли с сей повестью и
ни одной похожей. Писцы писали, кто во что горазд, всяк мыслил к адовым кругам свои
добавить. И вот уж Пресвятая Дева на Русь пришла, в Великий Новгород, чтобы позреть, как
вечевики строптивые попали в ад и варят их в колоколах. В другой же, Отреченной книге,
архангел Михаил разверз гору под Киевом и показал, в каком огне горят волхвы-язычники,
крамольники и ведьмы, а с ними вкупе - Святополк, побивший своих братьев. Ученый муж,
суть старец Епифаний, считал полезною ее, а иноземец Грек все отрицал, де, мол, семь книг и
всюду ложь. Поднаторевший в чтенье Аввакум встал между ними и примирить хотел: собрать
из всех одну и напечатать, другие семь - в огонь, чтоб споры прекратить на веки вечные. Да
мудрости его не вняли и, побранив, призвали Стефана. Духовник государев послушал их, велел
оставить спор.
- Ступай за мной, - сказал он протопопу и со двора повел.
А на конюшне царской пару коней впрягли в повозку и кучера не взяли, поскольку
Стефан сам расправил вожжи и взмахнул кнутом.
- Но, милые!..
И лишь глубокой ночью остановил у врат, за коими сияли купола - суть Сергиев Посад.
Духовник государев всю дорогу понужал коней и словом не обмолвился, куда несутся вскачь и
по какой нужде. Поститься лишь велел да мысленно молиться. Сменивши лошадей, с рассветом
снова в путь пустились и ехали весь день, покуда не зардел в закатном солнце девичий
монастырь - Успенский. В те времена о месте сем была худая слава. Отступник-государь, чтоб
утвердить свой ряд, велел сломать дворец Ивана, о коем говорили - Грозный, и выстроить
обитель. Точеный белый камень, познававший буести царя, пошел на храмы, кельи, но не
принес добра. Насельницы стенали от искуса: им мнился крик пыточный и голоса мужей, и рык
звериный, а особо страстным молельницам являлся государь и, грех сказать, склонял к соитию.
Подобный срам творился здесь уж многие лета, и кто в сей монастырь ни освящал, чьи в мощи
ни хранили святость - все напрасно, и посему в обитель посылали токмо старых схимниц.
Покуда Стефан с игуменьей шептался, тем часом протопоп, суть правщик книг, коней
распряг, задал им сена д
...Закладка в соц.сетях
