Жанр: История
Скорбящая вдова
... ходила по дворам и
милостыню носила, разбойник с ножиком напал. Зарезал бы, ей-ей, да ножик вдруг упал и как
стекло, разбился. В другой раз лиходеи карету осадили и ну стрелять! Да мимо!.. Покуда оберег
сей у него на вые, смерть обойдет его. Никто не в силах тронуть! Даже царь!
Она в сей час вскочила и сына обняла.
- Ты ныне духовник! Излила тебе душу и веру обрела.
- И напугала - страсть...
19.
Сей отроческий страх, подобно ветру, лишь душу опахнул и будто канул. Однако утром,
ото сна восставши, она позрела матушку Меланью, и в сердце вызрел лед. Та ласкова была и не
корила, но схимный вид ее, суровый черный плат, побитый письменами, ровно молью, и ряса,
шитая крестами - все источало смерть. Ну, словно в скорбный год, когда скончался Глеб, и
дом на Разгуляе ей склепом мнился. К чему ни прикоснешься - к столу ли, к ложу иль к
перилам гульбища - чего касался муж, все было мертвым. Она уж мыслила переселиться в
усадьбу на Ходыне, дабы не грызла память, но в тот же год к ней и явился странник, сказав:
- Жену собе ищу.
Дух смерти в миг един оставил терем, и там, где он витал, отныне поселилась жизнь.
Монашку отослав, боярыня укрылась одеялом и, веки опустив, пыталась погрузиться в
сон, однако ложе отдавало тленом и хладом мерзким, будто бы могильная земля. Встать
захотела, покликала служанок, однако девки молодые еще спали и на зов, веригами бряцая,
притащился Федор.
- Как почивала, госпожа? - чему-то улыбался. - Меня звала, али кого?
В другой бы раз и прогнала, однако стылый страх, объявший существо, как будто волю
отнял.
- Тебя звала, - пролепетала. - Что, утро на дворе?
- Да, госпожа, уж солнце встало, весна!
- Ну, будет преклоняться. Тебе не госпожа - сестра духовная.
- Добро, сестра!
- Что там еще, на свете белом?
- Трава растет и лютики-цветочки. А на Басманной благодать! Река струится, пчелочки
жужжат. Еще чуток, настанет лето!
- Ты ныне весел что-то...
- Уж полно горевать!
- Дух смерти всюду, тлен...
- Ничуть и не бывало. В сей час же отворю окно - позри сама!
И отворил! Да токмо не весной пахнуло, не цветом трав и зеленой листвой - землей
могильной нанесло и свежей кровью.
- Ох, Господи, прости... Что там творится, Федор? Ужель теленка режут?
- Да полно уж, сестра! Сие тебе блазнится.
- А голоса? Откуда голоса?
- Се голь шумит. Копеечки делят, куски - потеха ныне, на Лобное идут.
- Опять? Я боле не велела взирать на казни!
- Не слушают убогие. Да что с них взять? - блаженный рассмеялся. - Кто голову на
плахе потеряет, кто долю свою сыщет. Известно по Москве, на лобном зрелище богато подают,
поелику боятся смерти. Жизнь бренной чудится и не жалко злата. Однажды именитый муж мне
в шапку бросил рубль. Ей-ей!
- А что же ты сидишь?
- Да мне прискучило сие и боле нет охоты взирать на смерть.
- Но ты ведь ждал ее?
Блаженный ухмыльнулся.
- Су, близко подходила. В затылок уж дышала. И страх испытывал, как ныне ты.
- И что же приключилось?
- Не смею и сказать, - замялся Федор. - Да ни к чему сие...
- Уж сказывай! - боярыня привстала на постели. - Коль заикнулся сам...
- Ах, сестра, боюсь, ты не поверишь...
- Коли услышу ложь.
- Добро, тому и быть, признаюсь, скажу тебе о смерти. Когда пришла за мной, я притчу
ей поведал... О том, как юноша-холоп, посмел влюбиться в госпожу и сделался блаженным.
Послушала она и отпустила на веки вечные. По сути, ныне я бессмертный. Сие награда за
любовь.
Боярыня задумалась печально и дух перевела.
- Доселе я слыхала, смерть у влюбленных отнимает жизнь. Претит ей сие чувство. Тебе
ж бессмертие в награду...
- Поелику блажен.
- Что станешь делать вечность? Веригами бряцать?
- Ни, госпожа, тебя буду любить, - он вдруг приблизился к постели и зашептал: - А
коли ты возлюбишь, то обретешь бессмертие, как я. Ну, а вериги... Вериги я сниму.
Он в тот час раскрутил заклепки, и железа свалились, и стены сотряслись от тяжести
цепей. Сей муж убогий вмиг распрямился и в сажень вырос, под самый потолок! Жуть охватила
сердце, десницы не поднять для крестного знаменья - но в мыслях помолилась, не выдала
испуга.
- А кто ты, без вериг? - с усмешкою спросила. - Холоп, коих довольно! Помысли же,
безмудрый, на что тебе бессмертие? Чтоб вечно быть рабом?
- Ты госпожа, пред кем я преклоняюсь! А дале токмо Бог. Я суть, свободен, поелику
блажен.
- Блажен был в железах, ну а без них ты просто дурень. Ступай отсюда вон! Вкупе с
цепями...
Взор Федора затлел, подобно углю.
- Мне чудилось, любила...
- Убогого любила! Брата! Когда ты, смерти не боясь, стоял за правду. Когда на площадях
кричал и толпы собирал, и вразумлял народ. Когда царя разоблачал и псов его, когда в
страстной четверг едва до смерти не забили...
- И боле никогда? Ужели ни минуты иначе не любила?
- Неясна речь твоя... Скажи уж прямо!
- Ох, память коротка! - он засмеялся. - Но помнишь, кони понесли, на костромской
дороге? В объятьях замерла, лишь крест мне эдак гладит, а взор был страстный и лукавый. Ты,
госпожа, надежду тешишь уличить во лжи, но я позреть хочу, не лжешь ли ты? Что ты таила в
мыслях? Что жаждала в тот час, егда помчались кони?
Стыд опалил лицо, слова завязли в горле.
- Я думала... о князе...
- Не солгала, добро! И ныне держишь в сердце?
- Ты кто мне суть? - боярыня встряхнулась - Отец духовный иль судья? Ступай-ка
прочь! Мне уж вставать пора.
Он отступил от ложа.
- Не хочешь за меня?
- Да что ты, право? - засмеялась. - Потешился довольно, теперь ступай, жених. Среди
убогих есть Наталья, все замуж просится. Посватайся-ка к ней!
- Сие понятно, госпожа, ты брезгуешь холопом, - огонь в глазах играл. - А говорила,
пред Богом все равны. Я тако ж православный, Господь у нас один - Христос сладчайший...
Или лгала, дабы народ убогий возлюбил тебя?
- Ты что же, вздумал в жены меня взять?
- Пойму тебя - избавишься от вдовства.
- Коль тайны мои знаешь, должно, тебе известно: я мужняя жена! Побойся Бога!
- Лжешь, баба, ты вдова! Ха-ха-ха! Ты вечная вдова!
- Не смей, холоп! - она заозиралась, отыскивая плеть. - Пороть велю! В сей миг же на
конюшню! Эй, стража, взять его!
- Угомонись, сестра, не дозовешься. И сенных девок нет, я всех на Лобное отправил. А
лучше норов свой смири и соглашайся. Позри, я же хорош и ладен! А ежли обрядить в
кафтан...
От ярости забывшись, в сорочице исподней, она вскочила с ложа, крест со стены сняла.
- Изыди вон! Не то убью!..
Но Федор рассмеялся.
- Ох, страстная жена! Сие по нраву... Добро, поелику не хочешь за меня - я сам возьму!
И в тот же час широким взмахом порвал тряпье на молодецком теле и двинулся вперед.
Она же отступила, воздевши крест, как молот, не ведая сомнений и преград - лишь толика
едина от смертного греха... Да вдруг узрела ладанку на вые! Вещицу, оберег - медь зелена,
ярыжка подзаборный за грош отдал...
В мгновенье ока, пардусом проворным, она метнулась к супостату и оберег сей с шеи
сорвала!
- Ты отнял жизнь!...
В сей час окошко распахнулось, и ветерок влетел, и вкупе с ним явилась дева в белом.
Блаженный вмиг обвял и, павши на колена, к боярыне взмолился:
- Ах, матушка, прости! Помилуй!.. Сию вещицу заработал! Ей-ей, я не украл! Отдай!
Верни!..
Смерть плат откинула и лик открыла свой.
- На что тебе, глупец? На сей раз не поможет... Позри в мои глаза!
- Кого казнят на Лобном? - гнев ярый не сдержав, боярское достоинство утратив, бить
стала по челу. - Ты знаешь, говори! Ответствуй мне!
- Не скажет он! - бездумно взвеселилась дева. - Но я тебе скажу - суть ладу твоего.
Как ему имя? - и в список заглянула. - Так-так... Иван, Борис, Лука... Ах, да, Василий! Есть
такой вельможа...
Боярыня пред нею на колена.
- Когда казнят? Поспею ли до часа?
- Поспеть-то, может, и поспеешь, да как спасешь? Отмерен срок ему...
- Вещицу отнесу!
- Вещицу?.. Дай-ка я позрю!
- Боюсь, а ежели отнимешь?
- Ох, человечье сердце!.. На что мне оберег, подумай? Я Смерть, коль что и отниму, так
токмо жизнь...
И несколько минут, благоговейно, с великим любопытством сию безделицу сначала в
деснице подержала, после чего в шуйце, и от роду косая, позрела каждым оком и к уху
прислоняла, и к челу. Дух затаив, взирали на сие действо холоп и госпожа. Вещица,
поскопанная пулями, ножами, давно не открывалась, однако дева ковырнула ногтем и отлетела
крышка.
- В сем обереге пусто! Нет вещества!
- Но как же ладанка сия хранила жизнь? - боярыня вскочила и вздумала отнять вещицу.
Смерть руку отвела.
- А кто сказал - хранила? На все судьба...
- Зрю, лжет она! - блаженного трясло. - На смерть управа есть! Отдай вещицу! Вот и
испытаем!
Но дева рассмеялась:
- Она хоть куплена за грош, но есть хозяин, - боярыне вещицу отдала. - А ты, холоп,
пойдешь со мной. Покуда жизнь не отняла, запомни истину: нет силы супротив меня!
- Не верю я, - зажав вещицу в длани, боярыня пошла. - Она не раз спасала... Пойду на
площадь!
- Ступай, блаженная, ступай, - вослед вздохнула дева. - Эх, на миг бы испытать, что
есть на самом деле страсть сия...
А Федор вырвался от Смерти и побежал за госпожой.
- Матушка, боярыня, отдай! - и заскулил, заплакал. - Постой, мне не догнать! Верни
вещицу! Эй, где ты? Покажись! Куда ты убежала?
Смерть встала за спиной.
- Я тут, родимый! Не меня ли ищешь? А на-ка вот, испей вина!
Блаженный отшатнулся.
- Уйди, проклятая! Не трожь меня! Верни мне ладанку! Боярынька, верни! Ох, матушка,
спасай, я умираю! Отдай скорее! Смерть по пятам идет! Отдай, дурная баба!
А дева снова рассмеялась.
- Ну, не блажи напрасно, не отдаст. Ужели ты не зришь, она в огне! И страсть сия
сравнима лишь со смертной страстью. Коль в жизни не изведал, пойдем со мной, я покажу тебе,
в чем суть любви. Ну, что, пойдешь? Иль тут обнять тебя?
- Матушка! - тот завращал очами и на колена пал. - Людей любя, сбирая нищих и
убогих, неужто ты погубишь человека? Своей рукой?! Умру в сей час!
Шурша шелками, Смерть рядышком присела, огладила вихры.
- Ну, не блажи. Ведь ты же не блаженный. Вставай, пора уж нам. На горькую осинушку
пойдем. Вставай, родимый. Тебе назначено в Мезень. Там сук осиновый возрос и взматерел.
Тебя подымет. Пойдем, веревка с мылом есть. Уважь меня и встреть достойно - позри, ведь я
же дева.
Покуда Аввакум добрел до Пустозерска, уж выпал снег глубокий, местами в пояс. И
городок сам занесло, лишь санный след да тропочки собачьи. А глянул на узилище - беда!
Зарытые до кровли срубы, землянки суть, и вовсе замело, и ни тропинки, ни следа! И дрогнула
душа: погибли все сидельцы! Сожгли, должно, иль гладом уморили. Зачем и притащился, коль
нет страдальцев за веру древлюю, коль некому позреть на подвиг духа? Чтоб сгинуть в
одиночку, бесславно умереть на радость государю?
У частокола встал и помолился за упокой их душ, потом заплакал, с тоскою поминая
духовника - пред кем теперь открыться? Кому поведать, чем жива душа? Кто боль сердечную
утешит? Духовник, старец Епифаний, молельник истовый, суровый обличитель царя и
бесовских новин, казнен был за сие - стрелецкий полуголова Иван Елагин отсек ему язык и
два перста, чтоб не крестился. Речистый в прошлом и ученый поборник правды ни слова
вымолвить не мог, зато как слушал, как внимал!..
Наплакавшись, он встал, умылся снегом и было прочь побрел, да за спиною воротница
открылась.
- Эй, кто такой?
Глядь, легкий на помине Пилат, Иван Елагин, стоит, зевая, вспухшее лицо - да спал,
вражина! Коль спал, знать, мученики живы...
Не чаял Аввакум, что радоваться станет, позрев на палача.
- Ужели не признал? Ужель забыл меня, Иван?
- Ага, распоп явился? - зубами скрипнул. - Сучий сын... Из-за тебя мне наказанье!
Сам как сиделец тут...
И саблю выхватил, в глазах огонь! Ум встрепенулся, однако же душа возликовала!
- А заруби меня! - и шею под клинок подставил. - Эй, братия, позри!..
Елагин саблю в ножны бросил.
- Будь моя воля! Как жаль, не спек тебя на дыбе... Да ныне велено не трогать!
- Кем велено, Иван?
- Самим царем!
- Ну, полно врать! Ворота открывай, се я вернулся и по доброй воле...
- Попался в мне вчера! Ужо в я казнь устроил!..
- Что ж ныне приключилось?
- Указ пришел, зла и насилья не чинить. Вон с глаз моих!
Успел Тишайший, упредил, но вострый ум в сей миг иначе толковал указ: коль не чинить
насилья, знать делай все, что вздумаешь. Наказанный Елагин погряз во злобе, а зло творит
ребячью несмышленость.
- Добро, Иван, сие понятно, - распоп участлив был. - Ты муж служивый,
подневольный. Коль есть указ, так исполняй, - и мимо полуголовы в ворота. - Зла и насилья
не чини, не то царю скажу. А ныне в сруб пошел. Горюю вот, жива ли братия? Духовник,
старец Епифаний?
Стрелецкий полуголова стоял с открытым ртом.
А Аввакум скорее к срубу, там встал на четвереньки и, верно, будто пес, стал снег
отрывать от входа. Пилат снаружи запирал, чтоб узники не зрели света, лишь раз в седмицу
двери открывали, давали хлеб с водой, зимою же со льдом, и так из года в год. Безмолвные
страдальцы не роптали, молились тут, сходились в рукопашной с хладом, вкушали то, что Бог
послал и тут же испражнялись. И токмо тесен был сей темный мир, и посему не свычен - все
остальное было, как во всей России.
Великотелый Лазарь, казненный, как и старец, помимо речи, давно уж слух утратил,
зренье и ныне восседал средь сруба, словно болван. Однако Епифаний, напротив, во мраке
видеть стал и Аввакума в тот час признал, однако же рукою заслонился и вдруг отчетливо
сказал:
- Дверь затвори, брат. Света много...
Сомнение возникло: уж старец се ли, безъязыкий?
- Да ты ли, отче Епифаний? - он дверь прикрыл.
- Да я, брат Аввакуме...
- А как же говоришь, коли язык?..
- Отрос язык...
- Ох, святый Боже! - в ноги повалился. - Воистину, святой! Аз, грешный протопоп,
сие свидетельствую!
- Ну, будет, брат. Добро, живым вернулся...
По голове погладил, и Аввакум в тот час заснул прямо у ног духовника. И сон ему
приснился, дурной, греховный, будто в постели он, на пуховой перине, укрыт лебяжьим
одеялом и все бело - вовек не почивал подобно! Пожалуй, ложе патриарха, широко и
просторно, и так блаженно и легко. Но обернулся - свят-свят! - рядом не Марковна - вдова
Скорбящая! Растелешена и простоволоса, рукою к себе манит, поди ко мне, духовник, позри,
как я прекрасна. Да вдруг как закричит - дитя хочу! Дитя хочу! И в тот же миг проснулся, в
поту и страхе.
- Боже, сохрани!
- Кричишь во сне, измучилась душа, - услышал голос старца.
- Помилуй, отче! - и к руке припал. - Заснул я невзначай... Покаяться хочу. Уж год
без покаянья, в грехах погряз, аки в грязи...
- Ты ровно блудный сын...
- Ох, наболело - страсть! Терпение утратил.
- Ну, с Богом, коли так.
Он спохватился и котомку скинул.
- Безмудрый я! Невежда неспособный! Нет мне прощенья перед людьми и Богом... Вот в
сих руках была святыня! Евангелие Матфея, собственноручно писано. Господь послал, никак
иначе! Я в тот же час узнал, откуда у разбойников святыня - из Приданого Софьи!.. Нет бы
назад бежать в тот час, к тебе, да я в Москву пошел. Гордыня обуяла, замыслил отыскать всю
Истину и у царя отнять, поскольку недостоин. Владея Истиной, мы бы Россию всколыхнули!
Народ бы встал против царя и новой веры!.. Да неразумный был, утратил! Не то, что Истину, но
и ее частицу - Евангелие Матфея. За журавлем погнался и выпустил синицу... Казни меня!
Чувств не сдержавши, Аввакум заплакал, а Епифаний тяжело вздохнул:
- Се худо, брат... Ты верно мыслишь, мы бы всколыхнули не токмо Русь - весь
православный мир... Ну, ладно, не сыскал Приданого, но как же ты Евангелие утратил?
- К тебе уж из Москвы бежал... В часовенке схватили...
- А где Приданое теперь? В Успенском?
- Да нет его в Успенском! Нет его и там, куда спрятал царь. Одна утеха нам, отняли
Истину. Тишайший ею не владеет! И злобен по сему и гневен! Меня упрятал в яму...
Старец вскочил, потом сломался пополам и тихо сел.
- Кто же отнял?
Исповедальник слезы вытер.
- Неведомо сие. Слыхал, болтают, мол, де, греки Приданое забрали. Не зря их туча
налетела, попы, митрополиты, Паисий Лигарид. Никто не может сладить, творят, что
вздумают... Иные говорят - поляки умыкнули, тогда еще... А государь не знал и лишь теперь
хватился... Аще есть муж один, боярин Вячеславов. Служил в приказе у Бориса, казну
хранил... Сдается мне, он Истиной владеет. Молва была, Тишайший замуровал его и ежедневно
пытает сквозь окно. То ли как вора, то ль за что еще...
- В сем срубе сидя, нам не прознать, где Истина сокрыта...
- Коль надобно бежать, то побегу опять!
Почудилось, во тьме глаза его блеснули, глас старческий стал строг.
- Покуда нет нужды! Кто отнял Истину, тот знает, что сотворил. И верно, так упрятал, и
в век не сыщешь. След обождать. Коль похититель сей достойный муж и праведник, о
Приданом и слова не услышишь. Се будет наш товарищ. А ежели он вор и проходимец, тем
паче, иноземный поп, чрез год иль два молва пойдет, хоть уши затыкай, - испил воды и
помолчал. - Ты вот что мне скажи... Почто Тишайший отпустил тебя? И вольным будучи,
зачем ты в Пустозерск вернулся?
- Ох, отче Епифаний, сие беда! Сгубить замыслил! Покуда в яме я - царю опасен; на
воле же - глаза всяк колет, мол, сговорился с государем, отрекся от судьбы и от раскола! Не
отрекался я!
- Да верю, брат... Хитро, хитро придумано. Да мыслю я, сгубить замыслил не тебя -
суть, весь раскол. Пока нас в срубах жег, пока в воде топил, мы крепость не теряли. Народ,
позревший на сие, неправду видел, укреплялся и следовал за нами, в огонь и в воду. А ныне на
Руси кто добровольно на костер взойдет, егда сам Аввакум на воле?
- И по сему я в Пустозерске.
- Ну, государь Тишайший! Какие сети сплел, ловушек сколь поставил! Куда бы ни
ступил, повсюду волчьи ямы... Откуда хитростей набрался?
- А немцы научили! Их при дворе полно...
Молитвенник и схимник-душевидец, великий прозорливец, чьих слов страшились царь и
иерархи, вдруг замолчал, ибо растерян был. Пожалуй, час сидел безмолвным, и чудилось,
заснул иль вновь утратил речь, однако глубоко вздохнул и вопросил с тоской:
- Что станем делать, брат?
- За сим я и пришел. Коль надобно, в Москву уйду, чтоб Истину сыскать. А то
юродивым прикинусь, чтобы срамить царя и вдохновлять народ. Коль пострадать за веру - до
смерти пострадаю, вкупе с тобой. Как скажешь, отче, так и будет.
Но старец будто бы не внял.
- Ты сон царю поведал?
- Какой? - распоп насторожился, поскольку вспомнил, как возлежал на ложе со вдовой.
- Видение мне было? Коль царь возьмет жену...
- Поведал!
- И что же он сказал?
Он лишь вздохнул протяжно.
- Отверг и посмеялся. Мол, жажду, чтоб сын антихристова семя пошел дальше меня.
- Не вразумел, Тишайший... Ну, что же, Аввакум, молиться будем, дабы сон не сбылся.
- Что с Русью станет, отче? Душа горит! А лучше в тело!.. Царь не поверил, но я-то зрю:
коль веру раскололи - расколют и Россию. Весь путь обратный думал... Господь карает нас?
А может, дьявол?.. О, Господи, прости... Сам говорю народу, карает за измену, отступников
казнит, христопродавцев и никониан. Но ведь, послушай, старче, и до раскола были сии
страсти! То татарва, то шведы и поляки. И сами меж собой!.. В тыща шесть сот шести десят
шестым году от рождества Христова антихриста мы ждали. Де, мол, лета сровнялись с числом
зверя... А ежели антихрист давно на Русь пришел?
- Ты верно мыслишь, Аввакум, - с тоскою молвил Епифаний. - Я тако ж думаю. Да
токмо все молчал, чтоб не смущать тебя... Пришел Князь Тьмы и панствует доныне. Отсюда
все - попы-отступники, изменники-цари, народ без веры в Бога. Пришел антихрист... Но
разум мой, душа противятся сему и вопрошают: почто Господь-то допустил? Свой дом ему
отдал, святую Русь, рабов своих, любимых чад. Сколь храмов каменных под небо вознеслось, а
сколь монастырей! В единый миг в колокола ударят - звенит земля из края в край,
молитвенным покровом укроется Россия - не подступиться дьяволу! И чудилось, не смолкнет
литургия! - духовник Епифаний склонился к уху и жарко зашептал: - Что сотворилось, брат?
Ужель нас Бог оставил? Иль продал нас, поелику рабы?.. Ох, нынешнее время! Мы рещем -
вера, суть благочестье древлее! Да еже в верили, случился бы раскол? Нет, брат Аввакуме, ни
царь, ни пес его, суть, Никон, ни Лигарид-табашник не раскололи в нас! И я спросить хочу,
была ли крепость веры? Увы, увы мне, Аввакум! Вот дьявол и пришел... Что ныне нам
творить? Коль небеса не слышат и правит сатана, кому молиться?.. Ох, Господи, прости! Я в
ереси погряз, аки лошак в трясине. И сила еще есть, и мощь духовная, но самому не выйти,
коли увяз по брюхо. А ты изрек - святой.... Да грешный, непотребный я! Весь в кале, словно
шелудивый пес!.. И от сего страдаю поболе, чем от сруба. И не с кем говорить, хоть Лазарь вот
он, и душа живая... Егда прослышал, царь отпустил тебя, стал ждать из часа в час. Я
притомился от страданий, брат, сомнения закрались...
Распоп неспешно рубаху распустил, достал нательный образок и приложился - у узников
иконы отобрали.
- Да видит Бог! Я повторить могу все, что изрек - ты суть святой. Тебе способно
мыслить и истину искать. Сие не всякий может! Ты свят, блаженный старец! Ты чудеса
творишь. Язык отрос, во мраке видеть стал! Не мне тебя учить, но святость, Епифаний,
обязывает к подвигу. Кто в трудный час сбирал народ и рати поднимал? Князья-бояре? Нет!..
Снискал бы славу себе Дмитрий, прозванием Донской, коль не было бы рядом святого инока?
Не князь воитель стал, а преподобный Сергий! К оружью нужен дух, расколу же - святые,
иначе грош цена страданиям и мукам.
- Да где же их сыскать? - кручина старцем овладела. - Исайю на Москве сожгли, и
Авраамия и прочих, веры православной, поборников. Остался Лазарь, да ведь глухой, немой -
болван болваном...
- А праведники есть! - заспорил Аввакум. - Их множество, не предавших раскол. Да
знают ли о сем? Не зря царь прячет нас от глаз людских, по ямам держит и по срубам! Народ
все зрит, однако же молчит, поелику безбожен. Ты, старче, прав, нет веры в нем или едва жива.
Однако же при сем душа народная чиста и жаждет святости! Я книги зрел, четьи минеи и иные,
зовутся апокриф, где есть сказания о жизни святых отцов и праведных страдальцев за веру
христианскую. Печати новой, однако ветхие, зачитаны до дыр - не те, где поученья разные,
библейские легенды, Великое Зерцало иль даже Златоуст! Позришь на них - а открывал ли
кто? Ну, может быть, священник... Народу ближе то, что рядом происходит, он жаждет сказа,
повести иль жития о жизни праведной, чтоб взять в пример.
- О нас никто не сложит ни жития, ни сказа. В сем срубе мы помрем, и наша слава...
- Прости мя, духовник, но речь твоя, суть грех уныния. Не станем унывать! Аз, грешный,
знаю, как отплатить царю за то, что отпустил. Ране я грамотки писал к единоверцам, а ныне
стану жития писать. Да и пускай народ от нас научится и крепости и вере, познавши путь
страданий. Благослови на труд сей, отче Епифаний!
20.
Народ у Лобного не шевелился, едва дышал, таращась с трепетом и страхом. Пожалуй,
токмо здесь, пред ликом чужой смерти, крикливая московская толпа вдруг онемела, сошлась
плечами, будто на краю могилы. И по одежке не признаешь, кто да кто, поскольку был обычай
- на казнь не наряжаться и одеваться простолюдно, рядиться, как на святки. Да Боже упаси, не
в крашенину: мол, де, чтоб смерть не привлекать. Не то узрит в толпе и приберет потом.
Бывало, что и царь, переодевшись в рубище, ходил смотреть на казни. А посему у плахи все
смешались, вдруг ощутив родство.
Будто сквозь камни или лес густой, боярыня пробилась к середине и дале не смогла, со
всех сторон зажали и при сем взирали с любопытством: среди толпы безликой одна была в
цветном!
- Ради Христа, пустите ближе, - просила слабым голоском. - Мне след туда...
Народ округ не шелохнулся, взирая пред собой, и лишь старик высокий обернулся и место
уступил.
- Ну, встань попереди, я отовсюду зрю.
И Лобное открылось - всего-то в трех саженях, но шагу не ступить. Стрельцы округ
помоста бердышами держали нищету, убогих, чтоб не напирали, а наверху, у плахи, суть, у
сосновой чурки в два обхвата, в переднике из кожи и с топором в руках, стоял палач и на толпу
взирал, не спрятавши лица. Она же обмерла, узревши на помосте бездыханное тело! А голова за
плахою лежала!.. И кровь стекала наземь...
- Ох, не поспела я...
- Да не кручинься же, сестра, - тихонько вымолвил старик. - В сей час ведут еще,
позришь.
- Кого казнили? - вдруг шепот за спиною.
- Приговор был тайный, но в яви голова слетела...
- Ужель неведомо, кто муж сей?
- Кто рещет, ловчий государя, кто будто бы отступник вероломный. А имя знает царь. Да
повозились с ним! Топор отнял у палача, так колычем ширнули. А голову срубили уж опосля...
- За что ж его? За что? - со всех сторон шептали.
И сей старик, по виду странник, на самом деле неизвестно кто, с охотой отвечал:
- Молва была, то ли зверей всех поизвел, то ль снюхался со Стенькой Разиным. Ужо за
дело казнь.
- Да како же за дело, коли казнили тайно?
- Известно се, преступник государев!
Сия молва вдруг стихла за спиной, поелику в тот час на лобное взводили другую жертву
- дерюга на плечах, на голове мешок и не узреть лица! В руке зажав вещицу, боярыня
пыталась прорваться сквозь толпу, но тут же и забилась, ровно в тенетах липких.
- Опять беда в Руси, - вздохнул старик. - Примета есть одна. Егда палач открыл лицо,
а жертву утаили, быть долгой смуте... А что таить? Се зрю, должно быть, князь Воротынский.
- Ну?! За что ж его?
- Слух был, казну утратил...
- Сегодня токмо зрел! Жив Воротынский и здоров. И даже весел!
Услышав сие имя, боярыня воспряла - не ладу возвели! Должно быть, обманула Смерть
иль в поминальнике ошиблась. Хотела уж назад, вон из толпы, да голос старца пронзил ее
копьем:
- Аще и будет третий...
Чувств не смогла сдержать.
- Кто? Кто третий? Имя?..
Но площадь затаилась, замерла, поелику на Лобном зашевелилось все. Приговоренный к
плахе подошел, отшиб плечом головотяпа и встал напротив.
- Ужо согните! - сказал через мешок. - Сам головой не лягу.
Подручн
...Закладка в соц.сетях
