Жанр: История
Скорбящая вдова
...?.. Покойных зрел...
- Се к непогоде. Эвон свистит метель...
- Ох, коли бы так!.. Мне мнится, к смерти - за мною приходили...
- Да полно, государь! Чу, крик младенца?
- Волки воют...
- Наследник твой, сим и утешься!
- Вот еже в матушку свою склонил к послушности, взял и привел ко мне, я бы утешился.
Иван потупился.
- Не посулю сего...
- Напрасно. Боярин будешь первый, наследнику кормилец. Именье приумножу!
- Супротив матери идти грешно. Не смею...
- Се я тебе велю!
- Помилуй, государь! - он в ноги повалился. - Или казни - я в твоей власти! Но воли
не исполню. Коль сыновья начнут родителей учить и матерей, яко рабынь водить, мы сгинем,
аки обры.
- Слова твои достойны, - царь стал тишайшим. - Ответ не мальчика, но мужа, ступай.
Боярин поклонился и ушел, и тут же в двери ввалился Иоаким - багровый потный,
тучный, и дышит, ровно конь, вздувая ноздри. По виду царь узрел, ни с чем архимандрит
вернулся, однако же спросил:
- Ну, укротил боярыню?
- Упорствует вдова! Все на своем стоит, а вкупе с ней - сестра, княгиня Евдокия!
Увещеваньем их не взять, не слышат слова! Что далее творить мне, государь?
- Что делать с сестрами? - продребезжал Тишайший. - Право же, беда... Покличь-ка
мне Петра Урусова. Он в сенях...
Князь в Грановитую вошел и, поклонившись, спрятал раскосый взор.
- Звал, государь?
- Послушай, князь, а где твоя жена?
- Должно быть, у сестры...
- Известно ли тебе, что вкупе с Феодосьей они стоят против меня и молятся по старому
обряду?
- Известно, государь...
- Ужель ты, князь, женою управлять не в силах?
- Я управлял бы, коли в не сестра ее, Скорбящая вдова. Плоды от древа...
Приблизившись ко князю, Тишайший наклонился и в очи заглянул.
- Твоя жена с сестрой творят крамолу. Зрю заговор, грозящий суть, престолу. Как
поступить мне след?
- Я не советчик, государь...
- Отдашь жену на казнь?
- Отдам, коль твоя воля...
Оставив князя, царь побродил по Грановитой и тяжело вздохнул:
- Ох, Господи!.. Отдаст жену! Намедни молодой боярин, безус и юн еще, мать мне не
отдал, главою защищал. А князь светлейший, воин, отдает жену! Ох, Матерь Пресвятая, кто
служит при дворе? Хоть в в ноги бросился, просил пощады! Ведь не рабыню отдаешь - жену
свою, княгиню, твой род продлившую! Ан, нет... Ну что ж, Урусов, коль отдаешь - возьму. Я
суть, не гордый...
Архимандрит вернулся вдохновленный и из саней в опочивальню.
- Вставай, вдова! По слову государя тебе с сестрою в цепи. А ну-ка, думный дьяк,
наложь-ка железа!
- Поспела, слава Богу! - она раскинулась на ложе. - Ну что ж, коль в железа, так в
железа берите!
- Куда поспела? - смутился Иоаким.
- А всюду, поп! - и дерзко рассмеялась. - Поела, попила, женила сына. Ах, а как
любила!.. И ладу схоронила, и иноческий сан приобрела. А вот теперь и цепи!
- Иноческий сан?!
- Я боле не вдова - невеста Господа Иисуса, и посему ты мучить взялся не меня, а суть
Христа. Мне имя ныне Феодора, ну а тебе - Пилат! Царю же прозываться след - царь Ирод!
Архимандрит руками замахал, перекрестился.
- Ох, Господи, прости! Ум сей жены от страсти помутился!.. Кто же постриг тебя?
- Священник черноризный, Досифей!
- По старому обряду постригал?
- Я нового не знаю!
- По старому негоже! Се ложь суть, мерзость. Поелику не инокиня ты - вдова. Вот еже
в согласилась по новому обряду, я в в сей же час постриг.
- Коль старое все - мерзость, знать, ты, Иоаким, тоже не монах, не настоятель! -
боярыня смеялась, на одре нежась. - А конюх суть с моих конюшен, и именем Акимка! Кем
был ты до пострига? Егда его принял, как Русь молилась? По старому обряду, двоеперстьем! А
ежли глубже ковырнуть, ты нехристь, басурман! Как от рождения крещен? По новому обряду?
Ха-ха-ха!.. Так кто ты есть? Холоп! А посему, снимай-ка рясу и клобук да на конюшню! Навозу
там скопилось...
- Зрю Аввакума дочь! - вскипел архимандрит. - Эк, научил, как отвечать! Эй, Ларион,
где цепи?
- Да кто меня учил? Не велика наука... Помыслили бы сами, иерархи, прежде раскол
чинить. Кто станет Русь, коль старое отвергнуть? Яко слагал персты Иоанн Креститель, егда
крестил Христа? А сам Христос?.. Да кто вы ныне есть? Невгласы имя вам, невежды! След
заново крестить Россию, поелику отринув древлее, вы, иерархи, отринули Христа и
православие!
Иоаким застучал ногой.
- Молчи! Не смей! Эй, дьяк, чего стоишь? Где железа?
А думный дьяк печален стал, послушав речь сию.
- И верно, отче Иоаким. Кто есть мы суть, коль крещены по старому, а новины кругом?
Чудно же, право...
- Ты уши заложи, не слушай ересь! Возьми оковы и допереж огорлие надень, чтоб
замолчала!
- Не ссорьтесь же, мужи! Вам велено жену цепям оковать - сие для вас достойно.
- Прости, боярыня, - Илларион Иванов поднес ей цепи. - Я подневолен суть...
Она взяла огорлие и приложилась.
- Прощаю, дьяк, трудись. Да бережно заклепки ставь, позри, какая кожа у меня на вые -
нежна, как бархат... Ну, с Богом, приступай!
И двоеперстие сложив, перекрестилась.
- Тьфу-тьфу-тьфу! - плевал архимандрит. - Железа налагают, а она смеется! И
крестится нелепо! Суть, бесово отродье - не жена!
- Нелепо не сложение перстов - безверие нелепо, - она десницею взмахнула. - Да Бог
с тобой, я спорить не желаю. А любо мне узнать, зачем ко мне явились? Акимка, что тебе царь
сказал? Увещевать, чтоб приняла поганых три перста? Иль выведать, в каком своем имении я
спрятала Приданое? Ну что, холоп, признайся?
- В сей миг же отрублю язык! - взревел бессильно Иоаким.
- Се мой язык! Руби! - она расхохоталась и вдруг опечалилась. - Да токмо не
отрубишь, Тишайший не велел. Инно я как скажу, где Истина сокрыта?.. Нет, конюх, язык мой
государев, и след беречь его. А посему я стану говорить все, что хочу. Тебе придется слушать.
Архимандрит устало сел и посох уронил.
- Ох, и несносная вдова... Не я тебя, ты мучаешь меня! И отчего же так строптива?
Смири гордыню, повинись, и государь простит и норов твой, и два перста. Молись как
пожелаешь! Токмо скажи, где ныне Истина? В тот час же снимут железа.
- Все жаждут Истины, да где ее сыскать?
- А ты поведай, - архимандрит стал вкрадчив, будто лис. - Ты же царю не враг, а
сродница. Зачем вам ссоры, свары? Вам нечего делить. А Истина забава государя.
- Сдается мне, и вовсе нет ее.
- Но ведь была... Сам зрел ее в Прилуцком. Дубовых бочек привезли и засмолили...
- Не верь глазам своим, егда перстом укажут.
- Неясна речь твоя...
- Сколько царей искали - не нашли. Царь Македонский полземли прошел и голову
сложил. А что творил гонитель иудеев Навуходоносор? Иль Дарий? Про многих я читала. Ох,
сколь пота, крови пролито! Ты же не царь и даже не боярин, а суть, холоп, но рещешь, зрел
Истину.
Иоаким отшатнулся.
- Ты не больна ли, матушка? Эк, словеса плетешь...
- А благодарствую, здорова.
- Ну, так добром скажи, где ныне Истина? Ведь ты же знаешь?
- Увы, увы мне, знаю...
- Ответствуй, где?
- Вы Истину украли, иерархи! Вкупе с царем-невеждой...
- Мы? Окстись, вдова!..
- Сам сказывал, суть, в бочки засмолили смолою черной и новины ввели.
Архимандрит налился кровью.
- Довольно лжи! Не пожелала мне ответить - царь спрос учинит! - схватил ее за
цепь. - Вставай, вдова, пошли!
В тот час вдруг распахнулась дверь, подобно ветер, ворвался сын Иван и встал столбом,
сим видом пораженный.
- Ох, матушка!.. Что тут содеялось? Кто сии люди? И отчего на вые цепь?
- Привиделось спросонья! - взмахнула дланью, засмеялась. - Ступай в опочивальню к
младой жене и спи спокойно.
- Я, матушка, не спал! Из царских сеней возвратился... Ты в железах, позри! Тебя хотят
казнить?
- Се отроческий страх, а ты боярин. Угомонись, се государь призвал меня, прислал рабов
своих.
- Тебя же в цепи заковали!
- Добро, пойду в цепях, коль государь зовет.
- Я не отдам тебя! - он саблю выхватил из ножен. - Подите прочь! Не посмотрю, что
звания духовного!..
- Не смей, Иван! - зверицей раненой метнулась, повисла на руках. - Не трожь их,
государь прислал, коему служишь.
- Да как же, матушка? Тебя в цепях уводят!
- Сама иду! Ну что, холопы, встали? Эй, думный дьяк, возьми за цепь. Попу-то не с
руки!
Должно, смутился Иоаким, позрев на ярость сына.
- Ступай сама...
- Хотя, постой! Мне не пристало пешей ходить к царю. Велю нести меня!
- Нести? Тебя нести!? - архимандрит опешил, но тут же осмелел. - Не велика особа,
сама пойдешь!
- И шага не ступлю! - в медвежье кресло села. - Эй, конь долгогривый, запрягайся! А
ты, Илларион, чего стоишь? Царь звал меня, тако ж несите! Ну, ежли я покаюсь, поведаю, где
Истина? И вас оговорю? Я же приближена к царю, склонюсь и на ушко шепну.
- Однако же нести придется, - дьяк к креслу подошел. - Берем, отец святой. Ну, как и
впрямь шепнет?
- Ох, муки смертные! За что? - кряхтя, согнулся Иоаким, - Ужо берем, раз-два...
Когда же кресло подняли и было уж к порогу понесли, боярыня вдруг вожжи натянула.
- Тпру! Стой, родимые! - к Ивану обернулась. - Ну, сын, прощай! Царя не балуй
лестью, честь храни да береги жену. И оставайся с Богом!
- Ах, матушка, прости! - воскликнул он. - Я за тебя замолвлю слово!
Боярыня лишь рукавом взмахнула:
- Н-но, вороные, трогай!
И цепью, будто бы кнутом...
22.
- Молился Богу сатана и вымолил Россию для мучений!
Дух затаив, озрел весь сруб - духовник, старец Епифаний спокойно почивал на нарах,
глухой и темный Лазарь сидел в углу и хоть не спал, но безъязыкий, мог лишь мычать. Четки
пнул ногой, встал на колена, помолился в угол.
- О, Господи, я столько лет страдал, уразуметь пытаясь, за что России муки. Я думал
день и ночь! А ныне вот открылось!.. Дух Святый! Неужто ты глаголешь мною, рабом твоим?
Откуда откровение сие - молился Богу сатана и вымолил Россию для мучений? И верно, кто,
как не дьявол может мучить православных?
Тем часом за спиной раздался шорох, стук и вздох тяжелый.
- Ох-хо-хо-ох...
- Ты, старче? - окликнул Аввакум. - Ох, преподобный, дивлюсь и ужасаюсь, егда уста
мои принадлежат Святому Духу. Велел ты поспешать, коли вдова приснилась, послушай же,
что ныне мне открылось. Молился Богу сатана и вымолил Россию для мучений!
Не отозвался старец. А обернулся и позрел - да почивает он! На костяных ногах, с
огарочком в руке, пробрался к Лазарю и посветил в лицо.
- Ужель язык отрос?..
Поборник старой веры зрел мимо и даже не мычал. Чу, вновь шаги! Иль сруб под снегом
оседает, а посему блазниться?
Распоп перекрестился, сел за стол-колоду, пером к бумаге прикоснулся и без отрыва и
огрехов единым духом написал: "Молился Богу сатана и вымолил Россию для мучений".
Прислушался - вдруг снова шорох, нары заскрипели, и голос был:
- Корош батька Авва! Так говорил Арсений Грек!
Со страхом оглянулся - се старец встал и воду пьет!
- Ты звал меня?
Духовник Епифаний поставил ковш, уста утер.
- Почудилось, ты звал...
- Послушай меня, отче! - взмолился Аввакум. - Послушав же, ответь: я ль, грешный
протопоп, сие изрек? Молился Богу сатана... Ты слышишь, преподобный?.. И вымолил Россию
для мучений. Сие есть истина?
- Молился и вымолил?.. Добро, сие благословляю.
Распоп вдруг взор поднял и выронил листок: заместо старца у ведра - табашник, вор и
проходимец Паисий Лигарид! Саван черный и побрит - блядолюбивый образ!
- Свят-свят... - рука для крестного знамения не поднялась. - Ты кто?
- Я супротивник твой, - и трубку с табаком достал. - Митрополит Паисий. Ужели не
признал?
Перо сломав, отпрянул Аввакум и осенил крестом.
- Ты сатана! Признал тебя! Сгинь, пропади, нечистый!
Паисий к каменке склонился и, уголек достав рукою голой, табак свой раскурил.
- Признал, признал меня, ревнитель благочестья. А то чего же не признать? Сколь
сварились с тобой, сколь копий поломали... Ох-хо-хо-ох! Уж думал, не сведет судьба, да ты
меня позвал!
- Да я не звал! Вот я тебя крестом! Святой молитвой!..
- Неужто старый стал? - вздохнул антихрист. - Ослышался, поди... Не ты ли поминал
меня, егда тебе открылась истина: "Молился Богу сатана и вымолил Россию для мучений"? Уж,
подтверди, коль ты сие сказал.
- Сказал, - признался Аввакум, нательник сжав в кулак.
- Ну вот, добро, что не отрекся от слов своих. Ты помянул меня, и я в тот час явился,
чтоб утвердить сие. Ты прав, распоп, молился к Богу я и вымолил. Знать, я прилежен был и
истово молился, коли Господь меня услышал. Теперь помысли, чье слово Господу слышней?
Вас, православных, или мое, суть, Князя Тьмы?
- Изыди вон, проклятый! - чернилами плеснул - антихрист увернулся.
- Не прогоняй, коль звал, - и засмеялся. - Поелику господь в твои уста свои слова
влагает, так не страшись меня, не лей чернил, аще и пригодятся. А ну, сразись со мной? Иль дух
в тебе иссяк? Ты же со мной сражался? По всей Москве, на площадях, с амвона, что ты кричал?
Митрополит табашный? Суть, сатана?.. Но кто меня признал? И кто тебе поверил?
- Увы, увы мне! Народ наш чист и посему доверчив. Егда из-за моря явившись, Князь
Тьмы наденет ризы, знать имя ему отче. А коль отец, знать прав, дурного не глаголит и посему
табак вонючий твой почудится за благо! О горе, горе мне! С тобой сражаясь, я мыслил
просветить народ, чтоб отделял зерно от плевел, да все напрасно. Святые люди, право слово!
Антихрист дымом пышкнул, засмеялся:
- Не потому ль Господь и отдал мне Россию? На что Ему доверчивый народ, что, не
задумываясь, ряженому верит? Ужели мало в мире народов хитроумных и сметливых, вести
которых за собой составит честь и Богу? А прямодушные... Они просты и безыскусны, глаза
таращат, в рот глядят. И ими управлять зело большая скука. Господь того и ждал, егда я
преклонюсь пред ним, замолвлю слово и заберу Россию под свою десницу.
- Чтоб мучить? - вскинулся распоп. - Ты лжешь, треклятый! Не верю я тебе! Господь
всемилостив, и чтоб любя всех нищих и блаженных, вдруг бросил их на произвол судьбы? Тебе
отдал?!. Не верю, дьявол! Да ведаешь ли ты, что Русь, суть нива Божья, где сеется и процветает
Христова вера и любовь? Где зреет Его плод? Не ведаешь, так знай! И кто тебе поверит, что
Всевышний вдруг отдал свою ниву вору мира? На муки смертные?!
- Но ты поверил мне?
- Я?
- Ты, ты, Петрович. Что здесь написано? - и взял с колоды лист. - "Молился Богу
сатана и вымолил Россию для мучений"... Позри, твоя рука?
- Моя рука, - промолвил он со страхом.
- Да видит Бог, твоя! Коль написал, прочтут потомки. И поверят, и обвинят меня. Ты ж
не холоп, не простолюдин - суть, Аввакум Петров! А я? Я ж малый вовсе и по сути, персть, и
зреть меня возможно лишь в потоке света, коль око востро. Но и сие досужий вымысел. Открою
тебе тайну, коль еще не знаешь. Сказать по правде, меня вовсе нет!
- Ах, ряженый обманщик! Меня не проведешь. Коль зрю тебя с рогами и копытом, ты
есть, Зло Мира! И от тебя идет скверна из края в край, по всей России!
- Ну, будет, Аввакум, - Княз Тьмы печально засмеялся. - Эх, был бы я, все в Божьем
царстве было в по иному. А ныне что? Господь один, как перст, но вас же много! Все молятся,
кричат, взывают - дай! Дай хлеба, блага, радости, дождя иль снега. Егда тепло, дай хлада, а
хлад царит - тепла. Как угодить вам, люди? Ужель доселе вы не вняли, мир суть таков, как
создал Бог? И все по его воле? Нет, молятся и лбом по половицам - дай! Язычники вы суть, не
христиане. Иль может, вовсе веры нет... А был бы дьявол сущ, в миг бы позрели Бога!
- Постой, но кто же есть? - душа насторожилась, словно смерть пришла.
- Господь есть сущ, Всевышний. И боле никого!
- А как же сатана?
- Да нет его! Ни сатаны, ни дьявола, ни Князя Тьмы, ни ангела, упавшего на землю. А
равно и антихриста! И мелких бесов нет, чертей и прочей нечисти. Все вымысел, как су, рога,
копыта. Нет зла на белом свете как такового, ибо правит Бог.
- Ты лжешь, Паисий! Хочешь скрыться и убедить меня, что нет антихриста от
сотворенья мира, а значит, нет и зла? Но вот оно, повсюду! Иль ты не зришь его?
- Зло есть, распоп, и много. Устал уж зреть его...
- И кто же правит злом, коли не дьявол? Ужели скажешь, Бог?
- От Бога лишь любовь, от человека - зло, - потряс бумагой. - Позри сюда, кто
написал? "Молился Богу сатана..."
Распоп бумагу выхватил и в клочья разорвал.
- Я сотворил сие и уничтожил! Но от кого мне было откровенье? Кто начертал слова?
- Твоя гордыня!
- Да я смирен, как агнец! Ты наустил! Ты надоумил, рукой моею намарал!
Князь Тьмы отпрянул, изумился.
- Почто же я? Уволь уж, право! Привыкли, Божьи дети, чуть что худое - дьявол! А я и
знать не знал, покуда не услышал из уст твоих сие.
- Ага, признался! Ты суть - дьявол! И от тебя исходит зло!
- Се верно, дьявол я...
- А что же споришь?
- Но порожден не Богом, коль исходить из истины, что мир сей создан Им. Не падший
ангел я!
- Известно мне, кто ты. Есть истины иные, ученье суть, святых отцов. Они же пишут о
тебе и называют сатаною, суть, Князем Тьмы! Или ошиблись старцы, оболгали?
- Ох уж, отцы святые! Они были, как ты, неистовы, и тако же творили. Меня же
вознесли, дабы пугать народ и в крепости держать. Чуть в сторону ступил, уж говорят,
продался дьяволу, расписка кровью и на костер его. Или, к примеру, дева красна была от рода
- Господь узрел и наградил! - в тот час же скажут на меня и поведут в огонь. Чего уж там!
Сии отцы святые любовь земную, совокупленье, продолженье рода и то отдали сатане! Но сам
помысли, ты же веришь в Бога, коль создан ты по образу и подобию, возможно ль, чтобы уд
твой поганым был и мерзким? Ужо перестарались! Так и со мной. Эк, вознесли, чуть ли не
вровень с Богом! А в самом деле нет меня...
- Добро, коль ты не созданье Божье, то откуда взялся? Чье отродье?
- Ох, отче Аввакум, твое.
- Мое?!
- Ты породил меня - позри, яко силен? И образ твой, позри?
И вдруг преобразился! Стоял табашник, вор, а стал священник православный -
иконописный лик и ряса со крестом. Хоть Аввакум давно не зрел себя в зерцале, однако же
признал - ей-ей, как в молодые годы!
- Я много чад родил, но токмо не тебя! - не дрогнув, вымолвил распоп. - А что похож
- известно всем, какой ты лицедей.
- Я суть твоя другая, однако плоть от плоти! Я изначально был в тебе, как семя, как
гнида, в коже был. Егда же вышел, ты вскормил меня, удобрил почву, и я возрос. А ну-ка,
вспомни, Аввакум, с лет каких ты гнев испытал и злость или иной порок? Пожалуй, с
отроческих, егда родитель твой, священник, напившись зелья, учил супонью и запирал в чулан.
Безвинно бил, и ты гневился, чем пестовал меня. А сам казнил ли прихожан? Кого ты плетью
высек посередине храма? - он вынул рукопись из-под колоды и полистал ее. - Вот се ты
пишешь сам, как сек, и как секли тебя. Но здесь неясность есть, за что озлобился народ, что
тысячей пришел, чтобы убить тебя? Ты рещешь, дьявол научил попов и мужиков, и баб, но ей
же ей, я не учил! Я малый был в тебе, по сути, отрок. И все одно, толпою навалились и убили,
под избу бросив. По Божьей воле токмо жив остался. Ох, злобен был, егда очнулся! Рвал и
метал! И вот тогда возрос я, возмужал! Ну, а когда хулил царя и поносил попов-отступников, я
взматерел и стал воистину суть дьявол.
- Ужели я вскормил тебя в своей душе? Свят-свят...
- На сей раз угадал! Вскормил, отец, а посему я всюду за тобой, куда бы ноги ни вели.
- И всякий смертный так? За каждым тень бредет?
- Не всякий, Аввакум. В ином я оживу, а он, ну, впрямь тишайший! Не то, что злобится
- не забранится. Воистину божественного нрава! И вот тогда я сам не свой, ни почвы, ни
кормленья. Итог же - суть, преображенье. Не дьявол боле я, а имя рещат - совесть. Две
ипостаси мне отпущено и две судьбы - иль зло, иль совесть, но выбрать не имею права. За
вами выбор, за людьми.
- Я ратовал за совесть...
- Ох, припоздал, добро ли исправлять? Я стар уже, закоренел во зле...
- Тебя исторгну! Изыди прочь!
- Ты многих уж исторг. Кого в огонь послал, кого на дыбу. Здесь у тебя вдова была. Вон,
четки обронила... Ты и ее исторг. А ныне где она? Что с нею сотворилось?.. Не ведаешь, однако
думы гложут, кто мучает Россию...
В ту зимнюю ночь метелило, ни луны и ни звезд, да светло на Ямском дворе от костров,
будто в масленицу. Марию, монахиню беглую, к огню подвели.
- Зри!
Воротынский сорочку сорвал, надругавшись над иноческой непорочностью.
- Зри, вдова!
Руки бечевкой стянули, и птицей забилась душа - ужели живьем сожгут? Но нет, веревку
с дыбы спустили и вздернули над огнем.
- Зри, вдова! Се пытаем не мы, князья - ты своею крепостью! Покорись царю и прими
три перста!
- Передайте Тишайшему - се три перста!
И кукиш сложив, показала князьям. Взбагровел Воротынский, упрев у огня, тут же в уголь
счернел.
- Подавайте сестру ея!
Монахиню сбросили в снег, мол, остынь, а на место ее притащили сестру Евдокию.
- Зри!
- Крепись, Феодора! - сказала сестра. - Не мне сия пытка - тебе испытанье. А мне
все равно, коль муж меня предал.
Князь Одоевский плат сдернул с нее, простоволосую выставил, а подручный его, князь
Волынский, руки веревкою спутал.
- Зри же, вдова! - неистовал Воротынский. - Ужель позору не боишься?
- Мне нет позору - вам позор. Да видано ли, эдак жен пытать?
- Вина велика, возгневила царя.
- В чем же моя вина?
- Ответствуй, где Истина?
- Истина там, где князья светлейшие - не палачи.
На встряску подняли сестру.
- Зри! Иль сердца нет у тебя? Не муж ты, а суть, жена! Ужели не вздрогнет душа?
- Трепещет душа, и сердцу несносно зреть муки. Да верой тверда.
- О, Господи! Не женщина се - сатана! Эй, князи, огня ей под ноги!
Огня подгребли под дыбу, уголья и головни - вскричала сестра, а боярыня вдруг
подломилась, пала на снег и обмерла.
- Зри! - Воротынский ей голову поднял, но падала голова.
- Пыток сих не снесла, - Одоевский потрогал руки, длань подставил к устам. - Ужель
примерла? Не дышит...
Испугались князья, вдову положили на дровенки и, огорлие сняв, стали жилку искать. Ан
не бьется жилка, знать и жизнь утекла... Встали над телом, очей не поднять.
- Ох, братья князи, беда, - вымолвил князь Волынский. - Не велел царь до смерти
пытать...
Одоевский снегом руки умыл.
- След сказать, не пытали вдовицу, сама примерла.
Воротынский набычился, взор кровяной.
- За вдову-то мы оправдаемся. А вот Истину царь не простит. Сами будем висеть на
встряске.
- Наша жизнь такова: мы казним - нас казнят, - засмеялся князь Одоевский. - Кто
приближен к престолу, смертью своей не умрет.
А Волынский склонился над телом.
- Зрите, князи!.. Образ ее, суть лик! Икона!.. Ох, братья князи, мы грех творим...
- Довольно блажить, князь Василий!
- Позрите же, князи! Се не вдова, не боярыня - се дева святая! А кто же мы? Мучители
и палачи?.. Ох, братья князи!..
- И верно, лежит, как живая, - князь Одоевский отпрянул. - Не смерть се - успенье...
А ежели мы и впрямь?..
Но Воротынский сдернул с коня попону и тело укрыл.
- Опомнись, князь Яков!
- Сквозь великие муки прошла... И сына ея удушили!
- Да лживая се молва! Захворал Иван, а немцы снадобье положили...
В сей миг отлетела попона, и восстала вдова. Огляделась и простонала:
- Где ныне я? Се яма в Боровске?
Отшатнулись князья, устрашились, но в тот час с собой совладали.
- На Ямском дворе ты, боярыня. А на встряске - сестра!
- А мнилось, я в яме, у врат, вы - суть архангелы...
И озлились князья, пряча стыд и смятенье.
- Архангелы мы! - возле дровен плясал Одоевский. - И в сей час на дыбу вознесем,
коль не скажешь, где Истина!
Но палач Воротынский толк в пытках знал, посему осадил:
- Полно, князь Яков. Вдова кротка и покорна, что ее мучить на дыбе? А сестру ея наземь
спустите, пускай отдохнет.
Воды зачерпнул и поднес. Боярыня испила.
- Вам мыслилось, я умерла?
- Да уж напугала...
- Не бойтесь, князья, пытайте. Я здесь не умру. Смерть меня ждет в Боровске.
- Никто не ведает где. Се Божий промысел. Ужо бы призналась, покаялась, слово в сам
замолвил, и смерти не бывать ни здесь и ни в Боровске. Ох, коли в ведала, яко страдает царь!
Яко уповает он на Господа, чтоб просветлил твой разум...
- Не лукавь-ка, князь, голой рукой не возьмешь.
- Ох, боярыня, свет Феодосья! Муки смертные...
- Феодора я ныне...
- Слыхал, ангельский чин приняла... И слава Богу! Вели, что царю сказать? Часа не
минет, как спросит.
- Передай, я постриг приняла, чтобы Господу быть покорной, но не ему.
- Мы Господу все покорны. Да на Земле - царям. Смирись же, черница, покайся,
открой, где схоронили Истину. И государь простит, именье вернет...
- А сына, коего немцы удушили?
- От хвори умер он, Господня воля. Что проку, государыня, противиться царю? Ты
овдовела, и ныне сына нет, именья. Убыток так велик, что свара с государем ничего не стоит.
Верни ему то, чем владел он по праву.
Держась за дровни, она встала.
- Се верно, князь Иван. Велик убыток, все пропало, все обратилось в персть. И где
схоронили Истину, не ведаю. Нет ничего у меня, а есть токмо два перста. Сии два перста, коими
я в силах сражаться с иродом царем. И с вами!
Князь Воротынский стерпел.
- Ты ведь жена - не воин. К лицу ль тебе сражаться?
- А царю со мною? К лицу ли вам, князья светлейшие, на дыбе мучить жен?
- Мы слуги государевы...
- Нет, князь Иван, не слуги вы - рабы презренные! Вы псы матерые! В былые времена
вам было в место лишь на царской псарне. А ныне у престола вы!.. Егда же у престола псы
цепные, коем едино, что длани полизать царю, что бабу разорвать на дыбе... Егда вы у
престола, царь тоже пес, токмо с великими клыками.
Терпенье лопнуло у князя. Сорвавши плат, он взял вдову за космы и поволок было к огню
- вдова противилась, смеялась:
- Сие добро! Да токмо силы мало. Эй, раб Яков? Чего встал? Позри, умучался уж раб
Иван!
- Как смеешь оскорблять? - взъярился Одоевский. - Мой род от царственных князей!
Ужо в сей час повеселишься...
Схватив за плечи, бросил на колени и руки стал вязать. Боярыня лишь усмехнулась:
- Имея родовую честь, поднимется ль рука вдову, черницу распинать на дыбе? Ты ж род
свой в грязь втоптал и кровью полил!
Волынский суетился, пугаясь, восклицал:
- Святая! Ей же ей, Святая!.. Худое мы творим!
- А ну-ка, подсоби! - прикрикнул князь Иван.
Втроем впряглись,
Закладка в соц.сетях
