Жанр: История
Скорбящая вдова
...то, а мне их
жаль. Всяк человечек на Земле суть под моей опекой, поелику я пастырь. Вот ты, затворник и
распоп, отдашь овцу из стада в волчью пасть?
Вскручинился распоп и тут же спохватился:
- Постой! А ежли ты с собой возьмешь наследника? Коего нет пока, но должен бы
родиться от дьявольского брака?
- Не поспеваю я к живущим ныне, - пожалилась и омрачилась Смерть. - Народ
плодится - дьяволу не счесть... Где тут поспеть за душами, коих и нет пока?
- Знать, не послужишь?
- А, пожалуй, нет. Ты токмо не гневись...
- Тогда и с глаз долой! - он цепь со Смерти снял. - Не смей ко мне являться!
Беспомощная тварь...
- Прости меня, бессмертный!
Шелк липкий прошуршал, и стихло все...
Горюнился стрелец и в мыслях клял себя, свой род и низость бытия, порою восклицая:
- На что ты, батюшка, родил меня? Обрек на нищету и муки? Позрю - кругом князья,
бояре, знать, а кто бишь я? Холоп, и выше не подняться! Несправедливо се, да Бог меня не
слышит!
От горя и от дыма плача, о смерти думал, на бердыш косился, и Смерть к нему пришла, но
затаилась за плечами, поелику в тот же час за каменной стеной карета встала, послышались
шаги и постучали.
- Кто там еще? - окликнул караульщик. - Ворота заперты, не велено пускать!
- Эй, стрелец, ты бы открыл мне дверь!
- Чего тебе?
- Ответь мне, молодец, - скорбящий голос был. - Не здесь ли мучают страдальца за
благочестье древлее? А имя - Аввакум?
- Сей узник тайный, имени не знаю... Что надобно?
- Пусти к нему на час!
- Боюсь я, госпожа. Архимандрит придет, греха не оберешься...
- Вознагражу, дам злата.
- Ты кто ему? Сестра, жена?..
- Я дочь духовная...
- А много ль дашь?
- По совести возьми, сколь надобно.
- Сё, пять рублев?
- Добро, впускай!
Стрелец ключами брякнул, с испугу зашептал:
- Ужели Бог послал?.. Ужель мя, грешного, услышал?!. Входи же, госпожа!
Боярыня вошла - он отступил, десницей заслонился. Наряд ее слепил! Белее белого
одежды, каменья, жемчуга... Ох, мало попросил! Сия жена богата, поболее в дала! Хоть сотню
златом! Одно оплечье в самоцветах стоит тыщу! Ох, прогадал! Ну что се - пять рублев?!
Она ж монеты отсчитала и подала.
- Где узник?
- В яме земляной...
- Как же сойду туда?
Стрелец бердыш отставил и лестницу принес.
- Вот, госпожа, ступай!
В кромешной тьме, на ощупь, она на дно спустилась и, руки выставив, пошла. Тем часом
караульщик достал из ямы лестницу и сел на край.
- Ужо мне будет сто рублев!
- Ты где, отец духовный? - окликнула она. - Не вижу ничего... В сей скверной яме
ровно в преисподне...
- Ступай на звон, се слышишь? Бубенцы! - распоп потряс цепями. - Сей звук мне люб,
и мнится мне дорога...
Боярыня к цепям припала, и слезы брызнули.
- Где встретиться пришлось...
- Я слышал, со стрельцом не торговалась. Знать, в тоске твое сердечко. Здорова ли была?
- Здорова, батюшка-страдалец. Молитвами твоими...
- А двор твой? Ладно ль все?
- Все ладно, страстотерпец, благодарствую, - она цепей не выпускала. - Ты, отче, как?
Не чаяла и свидеться... А свиделись - ты уж в цепях, и в яме земляной! Сегодня токмо я
прознала, ты привезен в Боровск!.. И в тот же миг помчалась... Отче! Прости великодушно,
коль я обидела тебя при расставании, в прошлый раз.
Облобызала цепи и затихла.
- Прощаю, что уж поминать... А ты же кайся, кайся! Я слушаю!
- Меня обуяла гордыня... И ныне у ног твоих валяюсь - прости.
- Господь всех нас простит...
Боярыня опомнилась и вынула кошель.
- Вот, на, возьми! Тебе в дорогу страстную лишь семь рублей дала, а ныне привезла три
ста! Возьми, тебе сгодятся! Не скупость се была - гордыня! Но я исторгла из души!..
- Сие мне лепо слышать! - распоп привстал. - Молитвами моими да волей Господа
душа твоя прозрела... Но денег не давай. Оставь себе, ведь я не нищий. Да и привык
перебиваться. Раздай просящим, им нужнее. А то приедешь вдругорядь и стражника
подкупишь. Я рад и без гроша! Добро, что навестила...
- За что же в цепи заковали и в яме держат?
- На все Господня воля, дочь... Я вот в цепях, а ты - в одеждах черных, словно
послушница или черница. Сие похвально, и на душе легко.
- Нет, батюшка, - сказала ласково. - На мне одежды белы. В твоем узилище темно.
Тебе привиделось...
- Да, слава Богу, к темноте привык. И зрю воочию: одежды черны! Скорбя по участи
моей, облегчила мои страданья и муки разделила. Земной поклон тебе!
- Господь с тобой, да не ослеп ли, отче? И в темноте се видно - одежды белы. Да вот
же, на, позри! Се мой наряд венчальный!
Раслоп вдруг на колена встал и в ноги поклонился, бренча цепями.
- Возрадовался я! Се молвит дщерь моя!.. Неужто долгою была разлука? Ты мудрость
обрела, и ныне слово твое лепо.
- Да что ты, отче, встань!
- Наряд венчальный, черный... Се истина! Слепой лишь видит черными одежды на
чернице. А в самом деле, белы они и чисты, аки снег! Смотри ж, носи их бережно, чтобы
представ пред Женихом своим, егда наступит час, могла сказать, как мне - одежды белы!
Душа моя чиста!
Боярыня смешалась и тоже встала на колени.
- Послушай, отче Аввакум! Я ехала к тебе просить прощенья... Нет! Нет! Благословения
просить! И потому одежды белы...
- Ну, так проси!..
- Прости, духовник, я грешна! Не в силах более терпеть страданья и слушать не голос
Господа в душе, но плоти крик! Избавиться желаю от сего порока! Хочу невестою назваться!
Благослови на брак! Нет, не спеши свой гнев обрушить на главу мою! Благослови на тайный
брак! Чтоб в мире сем о браке знали я, мой князь и ты, отец духовный. Да матери Мелании
наставник, поп Досифей. Я попрошу - он обвенчает.
Распоп вдруг прослезился и сделался смиренным.
- Мне любы твои речи, дочь, поскольку к слову мудрому я с юности питал любовь.
Красны твои слова, достойно на бумаге начертать, чтоб всякий, вновь открывший книгу, прочел
бы их и умилился. Невеста - се черница, жених - Христос сладчайший, Любовь к Нему не
ведает ни страсти, ни печали, а токмо радость. А браком от веку считался святой постриг. Мне
муки не страшны, коль ты душою вызрела для подвига сего! Благославляю, дочь моя!
- Да он меня не слышит! - боярыня отпрянула, взмолилась. - О, Господи! Открой же
ему слух! Отверзни очи!
- И мудрость, голубица, в том, что тщишься ты о тайном браке! - меж тем вещал
распоп. - Я зрю в сем промысел Господний! Он озарил твой разум! Ибо явный иноческий сан
закроет ко двору дорогу, оставив путь один - в обитель. Постригшись тайно, ты будешь при
дворе, а царь оженится, в наперсницы Наталье поди служить. Чини забавы с ней и на моленья
езди да слушай речи и слова, что говорят округ. А то сама отай спроси, куда Приданое услали.
Не брезгуй, кротостью прельщай бояр, вельмож, к казне причастных, им все известно.
- Не слышит, Господи! О чем толкует он? Кому пророчит иноческий сан?! Молю,
благослови же под венец!!!
- Благословляю выбор твой! И будь же верною невестою! Ступай, ступай скорее! Нет в
мире сем достойней Жениха!
Наручной цепью перекрестил и, вкупе со слезою, искры выбил...
Боярыня ослепла и, мысля убежать, шатнулась к лестнице, ан нет, лишь стены земляные!
А сердце встрепенулось, сжалось.
- Се тут и смерть моя...
В сей миг холодные персты закрыли очи.
- Я здесь, с тобою рядом, - ей голос был.
- Но кто ты? Кто?
- Ужели не признала? Я смерть твоя! Ты кликала меня? - и длани отняла от глаз. -
Позри, се я... Да токмо в темноте сама не зрю, кого поймала. Однако сидя в скверной яме,
послушала тебя... И ей же, ей, давно я не слыхала сиих речей. И впрямь ты - голубица!
- А имя мне - Скорбящая вдова...
- Не знаю сей вдовы... Уж полно бичеваться! Твои слова повергли в трепет. Душа полна
Добра и страсти к жизни. Не всякая жена столь благородна, чтоб в яму опустясь, ровно в
могилу, просить благословления на брак! Будь я твоим духовником, в тот час дала б! Однако
ты, жена, иное получила - постриг принять. А иноческий сан, суть инок - живой мертвец,
егда убита плоть и лишь душа жива. Способна ль ты на подвиг?
- Я мыслила о нем, молилась и в кровь веригами растерла тело. Но тщетно все, слаба.
Ужо возьми меня совсем.
- Се грех, жена! - Смерть перст воздела. - Коль стану брать всех благородных, кто
станет на Земле стеречь добро и радость бытия? Кто хлопоты презрев и тяжесть дел, позрит,
яко растет трава иль птицей восхитится? Кто сбережет великое начало жизни, суть любовь?
Хотя не ведаю, что сие значит, однако есть молва... Нет, ты уволь, не стану брать, к тому ж не
ведаю, кто ты.
- Изведай, ты же всемогуща! Ну, иль спроси у Господа!
- Да зрю я, смерть твоя не Господу подвластна...
- О, Боже! Но кому?..
- Вам мнится, Бог шлет меня, чтобы прибрать жену иль мужа благородных? Ан нет, се
вымысел досужий. Коли бы ваша смерть была под волей Господа, Он вас лелеял и берег бы, и
волосу не дал упасть! Тогда бы и добро стало бессмертным. За вами дьявол посылает. Дня не
проходит - призывает и велит то взять достойного вельможу, то отрока, не по летам
смысленого, то славный витязь нужен... И так из года в год. А Богу остается брать без разбора,
и посему по землям всем зло торжествует.
- Беда, коль так. Знать, время не изведать, когда за мной пошлют и где найду конец?..
- Ты полюбилась мне. Добро, тому и быть, позрю, что писано в сей Книге. Как твое имя?
- Да Феодосья я, Соковнина в девичестве...
- Родства не надо!
Смерть подняла десницу и в тот же миг откуда-то достала требник, в сей час же полистала
и вздернула плечами.
- Чудно, да токмо нет тебя!
- Сего и быть не может! Я родилась и крещена с сим именем...
- Есть Феодора, - Смерть книгу поднесла. - Да вот, читай! Умрет в сей скверной
яме... Но ты не верь, что писано. Судьба коварна, ей имя - суть, Измена. За сим прощай.
Пожертвуй сто рублев стрельцу, он спустит лестницу...
- Не уходи! Позволь позреть в лицо! Дай мне вина!
- Срок твой не вышел, так что ступай! - Смерть вознеслась из ямы. - Все меня
жаждут. Ровно помешались... Опять в Руси беда. То Бога ищут, то меня... Эх, жаль, браниться
не умею!
13.
Уж за полночь вернувшись из Боровска, она пошла по терему сквозь спящих на полу и
там, и сям. В палатах смрад стоял и вонь, а стон болезненный, зубовный скрежет и богатырский
храп пугал измученную душу. Благого слова Аввакум не дал, и всю обратную дорогу боярыня
то гневалась, то плакала от горечи или кляла себя и умилялась прозрению духовника. И верно,
бес попутал! След думать не о браке, а сына следует растить, индо молиться Богу за здравие
его! Как токмо объявился князь, все мысли, что цветы за солнцем, за ним ходили и к нему
тянулись, а Ванечка, боярский сын Иван, сам по себе остался. Хоть и не мал, хоть окружен
кормильцами-мужами и уж пять лет живет в покоях Глеба, но от роду хворал и посему не в
игрищах нуждался и не в потешных бранях, но в материнской ласке. Пожалуй, до сих пор бы
опекала и не жалела ласк, да надобно ведь мужа вырастить, боярина для государя!
Печалуясь о сем, Скорбящая вдова перебрела чрез спящих, будто через море, и,
крадучись, ступила на мужскую половину, куда ей ход заказан. Иван не спал. В своей
опочивальне он пред свечой сидел, невидящие очи смотрели вдаль, персты с огнем играли.
- Здрав будь, боярин, - мать поклонилась. - Почто не спишь? Час пополуночи
звонили...
- Ах, маменька, я звал тебя... И ты пришла.
- Почто же звал? Тоска берет сердечко? Но ты ведь муж и воин...
- Тоскую я... Мне Федор сказывал, ты рассердилась и Афанасия прочь прогнала.
- Не прогоняла я! Он сам ушел!..
- А сей блаженный меня звал, - в очах слеза блеснула. - Мы сговорились с ним во
странствие пойти, суть, в Палестину.
Скорбящая его обнять хотела, утешить словом иль рукою, да спохватилась: не мал уже, не
отрок, чтоб гладить по головке...
- О чем ты рещешь, сын? Убогий Афанасий блажен и стар, а ты боярин! Се государь
сказал. Вот оженю тебя и ко двору, служить.
Но материнской строгости не внял Иван, потупил взор, вздохнул:
- Ах, маменька... Что мне земное? Там, в Палестинах, есть следы Христовы. Куда бы ни
ступил, на камень иль песок, повсюду вырастала травка. И любо мне взять сию травку с
корешками, а ежели есть семя, то семя взять, чтоб в Русь снести да нивы все засеять. Се был бы
зелен сад!
От слов сиих душа Скорбящей умилилась и ужаснулась в тот же миг; живя с блаженными,
он сам блаженным стал. А след ему служить! Что же творить-то ныне? Плеть не возьмешь, чтоб
научить, и потакать нельзя...
- Ложись-ка почивать, боярин, - сказала строго. - А с завтрашнего дня юродивых всех
вон, чтоб душу не смущали!
И в тот же час ушла.
В светлице запершись, затеплила свечу, на лавочку присела, не в силах шевельнуть
перстом, и долго слушала, не зазвучит ли глас пастушьей дудки. Но за окном и лист не
шевельнулся, зато сквозь дверь морской волной накатывался все тот же стон и храп - хоть
уши затыкай! К сему же, на себя позрев, увидела наряд венчальный, и боль сердечная, столпу
подобно соляному, взметнулась и застыла. Покликала служанку, да где ж дозваться сквозь
зубовный скрежет и сонный крик юродивых и нищих? Глас растворился, канул в мрак
преисподни! Тогда боярыня сама сняла одежды и, обрядившись в рубище, к иконам встала,
однако же кипенье звуков за дверями, словно котел в аду, притягивал сильнее и душу леденил.
- Помилуй, Боже, - токмо и сказала да подняла персты.
И онемевшая, стояла, пока служанка не проснулась, не постучала в дверь.
- Звала ли, госпожа? - и длинно так зевнула.
За вольность этакую в другой бы раз за космы оттаскала, но от покоя, лености служанки
вдруг притупилась боль, а замершее сердце встрепенулось, и пенистая кровь по жилам
разошлась.
- Звала, - промолвила она и засмеялась. - Да вот запамятовала... Чего-то захотелось...
То ль жажда одолела...
- Холодного кваску? И с хреном? Аль кринку молока?
- Нет, квасу не желаю. Чего бы сладкого...
- Вечор варили сусло...
- Эк, сусло! Давно медов я не пивала! - боярыня встряхнулась. - Неси бочонок из
подвалов заводки осьми лет, соленой осетрины, да с перцем ветчины. Ужо проголодалась.
- Да ныне постный день! - служанка ужаснулась. - Пробили третий час, уж вторник...
- Подай! За космы-то давно ли не таскала?..
- В сей миг я, госпожа!
- Постой!.. Еще грибочков белых и рыжиков в сметане. И не забудь маслин! Не тех, что в
Нижнем покупали, а сладких, из Твери. Ну, яблочков моченых с тмином... Да сирых не буди,
ступай тихонько. Пусть еще поспят... Ну все, ступай!
В тот час же заспанная челядь засуетилась, посудой загремела и рысью в погреба, оттуда в
спальню госпожи. От запахов съестного вся нищета проснулась, вороний грай по терему
поплыл, и в двери застучали. Обыкновенно, заслыша шум убогих, она бежала к ним, чтоб
рассудить и утвердить порядок, однако же в сей час, поднявши кубок, боярыня взмахнула лишь
бровями.
- Подите прочь...
Мед взвеселил ее, и смертная тоска развеялась, как дым. А в дверь стучали: вначале
Киприан, затем проснулся Федор. Блаженным не вняла и утоляла жажду, как будто отходила в
мир иной на смертном одре. Пришла и матушка Меланья, подобно мыши, поскреблась,
покликала и удалилась восвояси - боярыня не отзывалась.
- Ах, сладок старый мед! Светло в моей душе!
Она пила, вкушала, пожалуй, битый час и было в пляс пошла, но встала - ноги не
держали! Со смехом улеглась и, слушая пастушью дудку, оторвалась от пола, воспарила! Забыв
о прелестях бесовских, она купалась в неге и будто не спала - до самого утра, подобно птице,
летала в горнем свете. Где-то вода плескалась, ребенок лепетал, и чудилось, бездумный сей
восторг продлится вечно....
Тем часом к терему Скорбящей примчался князь, у коновязи лошадь бросил, подпруг не
распустил и в тот же час к воротам. В калитку постучал и крикнул, не таясь:
- Эй, стража, отоприте! Се я пришел, боярин Вячеславов!
И тут из подворотни вдруг голос проскрипел.
- Напрасно, батюшка, и не стучи. Не пустят. А лучше полезай в окно. Ведь прежде
лазил?
- Довольно в окна лазить!.. Ты кто таков?
- Верижник я, боярыня пригрела... А послан передать, чтоб не входил.
- И кто ж тебя послал?
- А благодетельница наша, вдова Скорбящая... Ступал бы ты отсель! Духовный пастырь
Аввакум, разгневавшись, наложил епитимью. Ох, зол был на страдалицу, геенной огненной
грозился! В молитвах ныне матушка, по тысяче поклонов еженощно...
- Откуда взялся Аввакум? Он же в Боровске!
- Сама к нему ходила и токмо что вернулась. Эвон и оси не остыли на карете...
- За что же ей сия немилость? За что нести сей тяжкий крест? Она ж святая!
- Ох, ох... Да за грехи, родимый, за грехи... Ты ж, князь Вячеславов, и искусил ее! Али
не ведаешь? - и пальцем погрозил. - Ах, проказник! Прельстил вдову, а сам гуляешь, в поле
ветер!
- Я взять ее приехал! И в сей же час к венцу!..
Верижник сгорбился под тяжестью креста, обвис и жалостливо молвил:
- Раскрылся тайный ваш союз. На исповеди благодетельница во всем призналась и
раскаялась... И отреклась!
- И отреклась?!. Да быть сего не может! Не верю я! Ты лжешь, убогий!
- Горяч ты, молодец. Обидно слышать слова твои, егда слыву я по Москве как Божий
праведник. Мне имя - Федор! Ужели ты не слыхал?
Боярин отступил и шапку снял.
- Прости уж, не серчай... Условились мы с государыней... Когда вернусь со службы,
поедем под венец, где обвенчают по старому обряду... Я загадал: коль жив останусь - знать,
сей союз по воле Господа... И видит Бог, искал я смерти!
- Ужели не нашел?
- А не было мне смерти! Два дня тому схватились со стрельцами. Пришли наш город
жечь. Мы насмерть встали. Трех лошадей убило подо мной, а пулей из пищали пробило латы,
но вот сия вещица, надетая ее рукою, спасла живот, - он ладанку достал. - На вот, позри!
Ишь, покорежило! Как раз в нее попало...
- Слепой я, темный, не узреть...
- Я к ней спешил, через заставы, где хитростью, где с боем... Неужто отреклась?
- Се истинно, я слышал сам.
- Но как же клятвы, перед иконой данные? А как любовь?
- Что бабьи клятвы, молодец? Эк, во что поверил...
Вдруг вскинув голову, боярин шапкой оземь.
- Аввакум?!. Духовник Аввакум?!
- Он! Он, батюшка! - верижник зашептал с оглядкой. - Душой ее владея, он разорвал
союз ваш. Быть по сему, открою тайну. Ты полюбился мне за храбрость и отвагу... Духовник
Аввакум и сам не прочь потешиться с вдовою! Все замечаю! Глаз-то вострый! Кто овладел
душою, уж телом овладеет!
Князь брякнул саблей в ножнах и к коновязи.
- Ну, протопоп... Ну, сукин сын, держись. Из-под земли достану.
Вскочил в седло и с места взял в намет. И еже бы не ветер, что свистел в ушах, пожалуй
бы, услышал, как старик смеялся:
- Достанешь, как же... Экий ты смешной!.. И сатана достанет вряд ли, хоть точит зуб...
14.
Распоп по-прежнему молился, когда уж за полночь возникла свара, железо скребануло,
шум и хрип тяжелый. Послушав сей раздор, распоп вскочил - ужель сподвижники прознали и
выручить пришли?
- Эй, эй, кто там? - окликнул шепотом.
И в тот же миг земля осыпалась и кто-то в яму спрыгнул.
- Се я пришел, распоп! Ответ будешь держать!
- Не знаю, кто ты! Назовись!
- Василий Вячеславов! Должно, не раз слыхал.
- Не тот ли молодой боярин, что у Морозовых служил в приказе тайном? - распоп
напрягся, цепь в руки взял, как плеть. - Еще сказали про тебя, кормилицын опричник?
- Все ложь и зависть придворных псов! Я отчине служу.
- Да сатане ты служишь, поелику безбожник! Вы в костромских лесах деревьям
поклоняетесь да пляшете под гусли!
- Не задирай меня, распоп, я с миром к тебе шел.
- А что же зришь-то эдак, словно убить явился? Архимандрит послал?
- Я сам пришел и не убить... Познать желаю: кто ты есть? Святой пророк иль дерзкий
искуситель...
- Аз есмь Аввакум Петров!
- Вельми наслышан... Но молва людская ровно вода весенняя: то муть, то светлый
ключ...
В сей миг распоп стал вкрадчивым и тихим.
- И о тебе мне ведомо довольно. Но мыслю я, чем боле ведомо, тем крепче хворь моя,
сомнения терзают. Ты кто на самом деле?
- Я князь.
- Но суть твоя?
- А княжья суть - нести огонь. И по сему мой род светлейший.
- Нести огонь - добро... Да токмо носишь скверну! В рощеньях молишься, богам
поганым требы воздаешь и пляшешь, а в храмах крестишься, как православный. Иль се -
молва? И оболгали?
- Нет, участь такова. Открою тебе тайну, как на духу признаюсь, коль ты суть духовник.
Нельзя мне изменить дедам и вере их. Инно прервется род, погаснет свет. Се худо, ежели
князья, забыв о прошлом и былом, начнут искать богов. Чужих богов. Се участь простолюдин,
рабов, а мы обязаны хранить святыни.
Распоп побагровел и зубы стиснул.
- Я знаю, кто ты есть. Ты - суть блудливый вор!
Боярин от досады крякнул, но гнев упрятал свой.
- Обидеть тщишься, протопоп, да се напрасно.
- Две веры - ересь и скверна!
- Не мне судить! Как заповедали деды, так и живу.
- Коль служишь двум богам, ты есть безбожник. А веры вовсе нет!
- В делах духовных я не сведом и худой молельник, - признался князь. - Пляшу, когда
веселье, и на дуде играю и крещусь, слагая то два перста, то три... Да в том моя ль вина? Я
прежде князь и воин. А ежели ратоборцы, внимая всем церковным распрям и речам, зачнут
сражаться меж собою - кому же отчину блюсти? А Русь терзают то басурмане, то шведы иль
панове, казну желают загрести. А более свои ее терзают. Мне все едино: хоть два перста, хоть
три - лишь Бог на небе был бы да отчая земля.
- А-а, князь, проговорился! Един ли Бог и отчина, егда попрали благочестье древлее?
Егда втоптали в грязь святыни, коим молилась Русь? Да ты изменник! Изменив обряду, ты
изменил земле!
- Нет, Аввакум Петров, сия измена не обидна. Обидно мне иное: церковь стерегут мужи
неименитые, худые. Что Никон был холоп безродный, что ты. С суконным рылом да в
калашный ряд! Чуть только власть почуют под рукою, так уж князья удельные, так уж народ
делят, и рати собирают.
- Эвон куда загнул! И речи мне знакомы... Но вы, князья-бояре, что мыслите в делах
духовных? Не смыслите и посему на откуп церковь отдали! Добро бы мужикам - табашникам
заморским! Кем призван был в Москву Паисий Лигарид?
- От бедности духовной... И от расколов, в коих погрязла Русь. Сие распоп, обидно...
Распоп кулак поднял с зажатой цепью.
- Годи же, князь, лишь минет срок, орда заморская нахлынет, ровно сорняк на ниву. И
соки выпьет из земли, и вашу кровь, и душу! Позрю тогда, как будешь похваляться своим
родом! Светлейший князь!
- Пророк! Воистину пророк!.. Но ежли ведомо тебе, что с Русью станет - чему ты
радуешься? Над кем смеешься и отчего гневишься и ликуешь? От горя, что грядет?
- Не-ет, не от горя - над тобой смеюсь! И над царем безмудрым! Я упреждал его, но он
не внял глаголу моему! Се он смеялся надо мной!
- Ты уж помилуй, отче! - взмолился князь. - Да видит Бог, я принял бы тебя и
выкликнул святым! И сей же час отрекся от дедов, пришел бы к двоеперстию и благочестью
древлему. А игрища в лесах и праздники-потехи так вовсе бы отринул. И с честью бы назвал
тебя отцом духовным... И пророком! Признал бы... Коль не холопья злоба, что сидит в тебе и
разум застит, и сеется повсюду! Вот крест святой, аки апостол Петр, пошел бы за тобой... Но
еже бы не ведал, отчего обида тебя гложет, а гнев огнем горит.
От слов сиих дыханье сперло, но дабы не выдать чувств, распоп блаженным стал,
забрякал цепью.
- Обида?.. Добро, добро... В чем суть ее? Скажи! Занятно тебя слушать, князь. Ну,
изрони словечко? А я внемлю, коль истину услышу! Говаривали, будто дерзкий я и
своенравный - все лгут. Я мягкий и податливый бываю, ровно воск. Ну, так, отчего же?
- Любви Христовой нет.
- Тебе ль судить, поганый двоеверец?
- Мне и судить, распоп. Поелику изведал любовь богов.
- А что же есть?
- Есть дерзкий дух - каленое железо, есть ярость дивная и вострый ум, но все
достоинства сии для ратника пригожи. Добрый воин был бы, Аввакум Петров, отважный,
беспощадный... Но протопоп никчемный! Сам мученик, но мучаешь других, сам исповедуешь,
наказывая грех, но сам - то пред другими покаешься в грехах? И примешь наказанье
добровольно?
В беседах, спорах искушенный, распоп здесь вдруг смешался: куда се князь ведет? Какое
наказанье?..
- Грешу и каюсь, - молвил осторожно. - Мой исповедник - яма, цепи и се вон дыба...
- Довольно тешить беса словесами! - князь взял его за цепи и приподнял. - Се тебе
дыба! Смирив гордыню и Господа боясь, покайся предо мной. И перед Богом! Признайся -
раскол меж нами из-за вдовы Скорбящей?
Распоп ногами засучил и, изловчившись, вырвался.
- Се ты признался, блудник! Ты! Се ты прельстил ее на грех! И кары не боясь, посмел ко
мне явиться?!
- Я каюсь, грешен, но помыслы чисты, ибо любви во имя. Обоюдной... Скажи мне,
протопоп, чего во имя ты мучаешь ее? Какая страсть палит тебя, егда перед очами она
восстанет? Признайся, повинись, и ежели любовь земная, грешная...
- Как ты посмел сие сказать?! Отсохни твой язык! Бес! Сатана! Изыди вон!
- Неиствуешь, знать, правда. В сем и беда, распоп, что, мысля о любви Христовой, ты
испытал земную. Возможно ли иметь то, чего за душою нет?
- Пред Богом говорю, и близко не бывало!
- Почто же мучаешь вдову?
- За грех с тобой!
- Но лепо ль мучить так, любя по-христиански?
- А лепо в блуд ввергать невинную вдову?.. Она мне дщерь духовная, и посему
Господней волей я о душе ее пекусь. Веду ее, слепую, сквозь мрак и мерзость мира к вечной
жизни, ибо я, душой ее владея, есть поводырь!
Князь засмеялся.
- Ужели ты, распоп, душой ее владеешь?
- Душою! Но не мерзким телом!
- А желал бы? Признайся, ведь желал?
- Прочь, вор и искуситель! Зрю: ты послан сатаной! Или митрополитами, чтоб оболгать
меня, молвой опутать и развратом... Мне уповать на Господа! Ему все ведомо, не даст в обиду!
- Ну, будет нам, довольно ссоры. Ответь мне, как духовный пастырь... Возможно ль без
любви владеть душою?.. Нет!.. А женской и подавно! Коль нет любви, земной иль божеской,
душа мертва. Зачем же мучаешь? Послушай же, распоп! Оставь боярыню в покое, не губи.
Христом тебя прошу! Не в силах совладать с собой, так пожалей ее и с миром отпусти. Молю
тебя и заклинаю, коль она дочь духовная - благослови на брак!
- На брак с тобою князь? Добро!
...Закладка в соц.сетях
