Жанр: История
Скорбящая вдова
...вых
охраны и ездовые при фузеях: знак верный - серебро везут в Великий Устюг. Где-то в лесах
подкараулили и свору прирученных волков спустили. И под шумок отбили воз, а в нем ни сукн,
ни кож, ни серебра - рогожею прикрыты два сундука. В них свитки, книги... Тут лиходеев
страх объял: с виду обоз купеческий, но судя по начинке - государев. Суровый сыск грядет...
Подводу бросили с товаром и утекли. Лишь пару свитков прихватили. Де, мол, обычай, для
жертвы надо взять хотя в иголку или клок соломы. И Господу воздать, чтобы не выдал.
Еретики! У них закон такой!
- Язычники поганые! - Иоаким посохом потряс. - Крамольники и суеверны!
- Я тако же сказал...
- Где сия деревня? Где их стан?
Распоп расхохотался.
- Под носом у тебя, Акимка! Как будет ведро и дым рассеется - залезь на колокольню.
И сам позри! Коли от них Иванову главу позришь, так и с нее сей стан увидишь. Бориска
Годунов отстроил верх, так далеко видать! И погрози им сверху! Тебе же недосуг нести в народ
ни веру, ни слово Божье, по новому обряду твой крест - каленый прут, а чин отпеванья -
цепи!..
- Ну, полно вам! - прервал светлейший князь. - Молчите оба!.. А ты, Елагин, подь
сюда. Ответствуй мне, что добыл в сыске. Сколь правды за распопом?
Стрелецкий полуголова передник снял и руки вытер.
- На святки был обоз... Пограблен... Семь лет тому, егда Приданое перемещали...
- В странноприимном доме что сыскал? - прикрикнул князь.
- Там есть догляд... Все верно: как буря началась, мужик приехал, попа искал, младенца
окрестить по старому обряду. С печи слез инок и вызвался. По образу похож на Аввакума...
- А свиток был при нем?
- Я ключаря пытал... Покуда инок спал на печи, ключарь суму потряс. Крест
деревянный, кадило, масло, требник и кус сушеной рыбы. Да вон сума лежит, все там и есть...
- Деревню поискал?
- Подобных деревень там два десятка, и все в лесах. Где сыщешь правду? - Елагин
головой боднул, взбивая смрад. - Как Ирод-царь, ходил, искал младенца, коего распоп
крестил...
- Чья вотчина? - князь Воротынский зачерпнул воды, напился и плеснул в лицо.
- Была за Гришкой Клубовым, придворным ловчим, но своевольник сей по собственной
охоте вепрей стрелял в угодьях. Хватился государь, ан нет зверей!.. Разгневался, боярина в
опалу, на Вологду услал и вотчины лишил. Теперь твоя, светлейший князь.
- Моя?..
- Пожаловал тебе после похода на поляков. Но люд того не знает, вот и творит разбой. А
коли знал бы, в чьей крепости он ныне, ни в жизнь в не посмел...
Стрелецкий полуголова язвил открыто - верно, мстил Воротынскому за то, что был
унижен до ремесла палаческого. Ему ли, дворянину, калить железо и вздергивать на дыбу? Ему
ль мараться, собственноручно казня распопа?
Князь не внимал, лишь хмурился.
- Печально... След бы людей послать да утвердить порядок. Иль ехать самому...
Тем часом Аввакум хоть и не висел на дыбе, по-прежнему стоял привязанным за локти,
однако чуял, пытать с пристрастием не будут, ибо ответами довольны и вера есть ему. Должно
быть, полагали, он запираться станет и изготовились поднять на встряску и умучить, ан не
пришлось, и самая пора им пытку учинить.
- О том ли ты печалишься, муж государев? - спросил распоп без всяческой обиды. -
Когда я к лиходеям в стан попал, мне чудно сделалось. Иванов купол зрю, кресты Успенского
собора, а сам как будто бы стою за тридевять земель. Народ кругом хоть и разбойный, но
послушать - не темный вовсе и весьма смышленый. Однако же не ведает, кто ныне царь и что
в Москве творится: раскол там, не раскол... И тако же повсюду, князь, не токмо в твоей
вотчине. Тут страсти при дворе, бояре и князья то думу думают, как бы престол упрочить, кого
царем назвать, то насмерть бьются, чтоб рядышком стоять. Идут на дыбу, под топор, в
опалу! - дух перевел распоп и, будто бы с амвона, продолжил с новой силой: - А иерархи?
Церковь распинают, пытая и казня в сиих подвалах... Что ты, Акимка, морду отвернул? Не
пышкай, как медведь, ведь знаешь, истину глаголю!.. Да токмо не хулю, не обличаю ныне, а
вкупе с тобой скорбеть готов. До страстей сих московских народу дела нет! Тебе же чудится, ты
Моисей и Русь за собой ведешь, как древних иудеев, во Царство Божие! И Никон мыслил так...
Опомнись, Иоаким! И оглянись! Позри, кто за тобой идет? Тишайший государь, заморскими
попами на дыбу вздернутый? Такие вот князья, бояре, что труса празднуя, готовы свою
светлость в крови топить? Что же примолкли, господа? Иль говорю не так, и вам не ведомо
палачество?.. А! Знать, совесть не утрачена, знать, стыд грызет, и сии чувства мне по нраву. И
потому скорблю со всеми вами! Как вы, тако ж и я повинен в разброде и беспечности, что на
Руси творится. Покуда нет войны, и царь с вельможами, и церковь православная, и суть народ
- всяк по себе живет. Кто Богу молится, кто правит, кто ниву свою пашет, кует железо, кто
промышляет на больших дорогах. И так из века в век!.. Ужель ты скажешь, князь, что государь
сиим народом управляет? Иль церковь овладела его душой, и пастыри ведут ее к спасенью?
И палачи молчали. Даже Иоаким, обнявши посох, присмирел, а думный дьяк, стонавший
на соломе, вздохнул протяжно и затих. Распоп почуял - час настал! Внимают слову, ибо
пришел миг истины, и не его, а он вздымает палачей на дыбу, и речь, разящая их слух -
каленое железо.
Но не злорадствовал, а горевал и плакал:
- Покуда вы, бояре, престол делили, а мы дрались и сварились, сколькими же перстами
крест творить и сколько "Аллилуйя" петь, народ изверился и вышел из-под власти. Ни веры
нет, ни боязни пред Господом. Ни у кого, Иоаким!.. Стада бредут без пастыря, пасутся сами,
вкушают тлен и мерзость, а волки тут как тут... Отрепьев Гришка с кем гулял, кого водил с
собою? Не православных ли? А жид овин Богданко, вор тушинский, смутил бы Русь, будь
крепкой вера? Ведь не разбойников прельстил, и не холопов темных - вас, бояр, князей. И
ныне - Стенька Разин?.. Ох, братья, я скорблю! Когда-то мог царю сказать, челом ударить - в
сей час же ворчу лишь пред вами. Не слышит меня царь!
- Да слышу, Аввакум, - дверь потайная распахнулась, и в зареве от горна, подобно
призраку, явился государь.
Вмиг слезы высохли, глубинный, застарелый страх костлявою рукой до сердца дотянулся
и сжал его, и стынущая кровь по жилам растеклась.
Распоп царей боялся еще с младых ногтей. Помазанники Божьи так были всемогущи и так
высоко сидели, что мыслились бесплотными, небесными, в лучах, но с грозными очами, как на
иконах Спас. Но ежели Господь недостижим был и суть его сокрыта под ореолом таинств, то
государь сидел в Москве, на золотом престоле и говорили, коль постоять у врат кремлевских,
можно позреть, как выезжает. И люди многие стоят и ждут, чтоб глянуть, но если
посчастливится, не всякий из зевак посмеет приблизиться к карете, даже людей бывалых
охватывает страх. А храбры перед ним лишь Божьи люди - блаженные, коим не грех дорогу
заступать царю, кричать пророчества и даже побраниться. Однажды Аввакум, будучи отроком,
признался батюшке на исповеди, мол, грешен я, гордыня обуревает и неуемный страх. Хочу, де,
на царя позреть, не из толпы, не из-за спин, а близко, и чтобы он меня увидел, и посему
надумал в Москву бежать. Поп замахал руками, лишил причастия и отослал к отцу, и тот,
поставив сына в храме, как грешника великого - лицом к стене, велел молиться с заутрени до
полночи. Родитель Аввакума имел священный сан и хоть пьянчужка был, однако свой приход
во строгости держал и домочадцам не спускал.
Уж за полночь взял сына за ухо, постукавши челом об пол, спросил:
- Ну, раб Божий, Аввакум, желаешь ли еще бежать в Москву и зреть на государя?
- Ох, батюшка, страх и сказать, - с тоской промолвил он. - Желаю еще пуще...
Тишайший из царей в сей час стоял пред ним и в огненном свечении от горна на самом
деле чудился бесплотным. Да токмо уж распоп блаженным был и посему не робкого десятка.
- Слышу, все слышу, Аввакум, - взирая мимо, молвил государь. - Печалишься за
Русь... И потому из Пустозерска в Москву бежал? Чтоб с нами поскорбеть?
Приблизившись к распопу, он жалостно позрел, вериг рукой коснулся и очи опустил -
ну, истинно тишайший. Токмо за образом сиим скрывался ум колючий, таился твердый и
суровый дух.
- Здорово, Аввакум.
- Здорово, государь, - он вскинул голову, расправил плечи, спину. - Не чаял
повидать...
- Я иногда спускаюсь и слушаю. Вон как заговорил князей, вон как прельстил речами -
стоят, дыхнуть боятся. Забыли, что и государь велел... Ты добрый проповедник, муж
смысленный, ученый. Сии достоинства давно узрел и потому позволил книги править. Ты
помнишь, Аввакум, Печатный Двор?
- Да помню, государь...
- А я забыл, - тихонько рассмеялся он. - Минуло двадцать лет!.. А с кем ты книги
правил?
Распоп подвоха ждал - уж больно мягко стелет, но, как и прежде, ответил правдой:
- Со старцем Епифанием. Ну, и с другими...
- Ох, ох, ох! - вмиг опечалился Тишайший. - Не стало памяти. И верно, с Епифанием.
Должно, и ныне вы с ним на пару в Пустозерске?
- Еще и Лазарь с нами...
- А был ли с вами на Печатном Арсений Грек?
- Он языкам учил, - промолвил осторожно и локти за спиной развел - веревка плоть
уязвила сильней вериг: боль придавала силы.
- Ужели токмо языкам? Я слышал, книги правил по древним спискам...
- Сам он не правил, поелику на нашем уж больно худо говорил и не писал совсем...
Следил, чтобы канон не нарушали и правкой не портили писаний, сверял по книгам
греческим...
- Но Бог с ним, с Греком, помянули к ночи... Скажи мне, Аввакум, а по какой нужде к
вам Стефан приходил, духовник мой покойный?
- Он как судья нам был. Коль спор затеется, так править или эдак, покличем старца, а он
уж скажет свое слово.
Тишайший не поверил, однако продребезжал:
- Добро, добро... А кто в бега послал? Должно быть, старец Епифаний?
- Я сам, по собственной охоте! - чуть поспешил распоп. - Сей старец не способен ни
слова молвить, ни писать. Твой муж, Елагин, казнил его!
Царь спешки не заметил и лжи не внял - похоже, мыслил об ином.
- Ответь-ка мне, ревнитель благочестья, зачем ты ночью приходил к вдове Скорбящей?
- А денег попросить, - еще сильнее натянул веревку. - По милости твоей расстригли,
приход отняли и в ссылку увезли... Детишки голодают.
- И сколь же подала боярыня?
- Да целых семь рублев.
- Немного подала. Столько недель бежал, столь принял мук, лишений... К разбойникам
попал! - царь вроде бы жалел. - И токмо семь рублев... Дом оскудел ее иль поскупилась?
- Скупа, мой свет, скупа...
- Но ране щедро подавала. Может, обидел чем? Неосторожным словом сгоряча иль чем
иным?
Чтоб вызвать боль сильней, распоп встал на колена, тем самым приподнял себя на дыбе.
- Бранил ее... Сняла вериги, не спросивши благословления, да мыслям грешным
предалась.
- И что ж, вновь обрядил вдову?
- И обрядил, и строгий пост назначил. Пусть страсти укротит, измучив тело! Иссохнет в
щепку!.. Да пусть в постах умрет, чем во грехах погрязнет!
- Сурово обошелся!
- Ведь я отец духовный и за нее молюсь. А кто порадеет за вдову? Кто душу ей спасет?
- Добро... Поскольку я государь твой, придется о душе твоей радеть, - дрожащим
голоском проговорил Тишайший и сделал знак. - Апостол чистой веры... Воистину, беда. Так
хитро все сплетаешь - не отличу зерна от плевел. Где правда есть, где ложь...
Князь Воротынский взял веревку и было потянул - с колен поднял распопа - однако
бросил, отвернулся.
- Мне не с руки, уволь уж, государь. Эй, Елагин? Бери-ка вервь, тебе привычней...
- Да будет, вздергивай! - распоп его взбодрил. - Оставь сомнения и страсти. На дыбу
вешать - нет греха! Поелику мне любо взглянуть на вас, государи, оттуда, сверху!
- Тьфу, дьявол! - князь отступил, перекрестился. - От вида одного дрожит душа... А
он смеется! Иван, что встал? Вздымай!
- Что, княже, напужался смерти? - в лицо расхохотался. - Добро, как выдастся
минутка, я научу, как с сей молодкой обходиться. Чтоб не являлась никогда, в затылок не
дышала! Захочешь посмотреть иль с нею повенчаться - вовек не сыщешь!
- Вздымай! - уже неиствовал Тишайший. - А ты, Одоевский? Что растерялся, князь?
Ну, подсоби ему! И, раз-два - взяли! Ну, архимандрит, считай! Обаче не получишь места!
В три счета на пять локтей подняли. Немыслимая боль взломала плечи, стан, толкнулась в
голову и там, свернувшись в шар огненный, спустилась в душу. И в тот же миг исторгла страх!
- Спаси Христос! Сие мне благодать, хоть здесь и дымно...
- Ответствуй, Аввакум, куда со Стефаном ходил? За Истиной?
- За нею, государь. За нею я ходил. Со Стефаном, с другими. И ныне в одиночку, бреду,
бреду...
- Зачем вы ездили в Успенский монастырь?
- Молиться, государь. За Русь и за тебя...
- Довольно, не упорствуй. Что Вонифатьев показал? Чему учил?
- Сведом был твой духовник, молиться научил...
- По ветхим книгам?
- Да нет, из уст в уста...
- А что сказал тебе боярин Вячеславов?
- Кто сей блаженный, государь? Сего боярина не знаю!
Тишайший лишь рукой махнул, и палачи воздели еще выше - под самый свод, и прут
каленый взяв, приставили к ногам.
- Кто наустил Приданое искать? Кто и зачем?
Распоп же от огня вздохнул свободно и, вознесенный, глянул сверху: там государь,
князья, бояре, а чудится - люд мелкий. Махни с руки соплей - перешибешь...
7.
Сколь времени прошло, боярыня не знала, поскольку не внимала ни разуму, ни чувству;
стояла идолищем, столпом иль каменною бабой, не в силах шевельнуть рукой-ногой. Но даже
справившись с собою и обретя подвижность и легкость прежнюю, она едва дышала, и чудилось,
душе во плоти тесно стало. Бросалась к образам молиться, однако же стояла как зачарованная,
то спохватившись, крестилась и плевалась, круги чертила и себе твердила - привиделось,
приснилось, свят-свят-свят! Не всадник на дороге был, не няня приходила, а бесы искушали!
Офелий нагрешил, блуд сотворил великий, и ныне от нечистой силы дом трещит - немедля
батюшку сюда, молебен и святить. Святить!..
Но шапку находила, знак, и ноги вмиг слабели.
Так до рассвета, до третьих петухов не ведала покоя, но чуть заря пробилась, и отблеск
солнечный проник в опочивальню, все страхи и сомненья спали разом.
- Ой, Господи, да что же это? Затмение нашло, - и потянулась. - Пора бы и прилечь,
устала я... Боярин Вячеславов, жених, смотрины... Эк, как чудно!
И в сей же час заснула.
Дом стар был и скрипуч, полы, ступени, двери - все пело, чуть коснись. И потому с
рассвета до полудня Офелий с домочадцами ходил на цыпочках, чтоб не тревожить сон и
оттянуть час судный. Блаженный Федор, сидя под порогом, всем кулаком грозил - не смейте
приближаться! - и, ухо приложив к двери, выслушивал опочивальню. Ближе к полудню
возникло беспокойство, встревожились сенные девки - жива ль, здорова, обыкновенно встает
чуть свет и молится, а тут ни возгласа, ни звука. Пошли было узнать, верижник не пускал,
грозился шум поднять. Они к охране, сотника подняли, мол, так и так, но тот сробел с
блаженным спорить. Дурак-то он дурак, да ведь любимчик, расскажет госпоже, наврет с три
короба - не сдобровать. Послал Офелия, чтоб разузнать, а сей распутник сам трясется, велел
сыскать Агнею и запустить к боярыне. Все кинулись искать, а няни след простыл, как вышла от
Скорбящей, никто больше не видел.
Покуда канителились, шум на дворе возник, три всадника приехали, бояре - один
дородный, старый, с брадою до седла, два молодых, игривых, и все в дорогих кафтанах. За
ними целый поезд скомороший, потешники с волынками, с гудками, гуслями, сурнами. Тут и
медведи, и петухи ученые, и диво-дивное - четыре обезьяны. Офелий вмиг смекнул, ворота
настежь, и всех во двор впустил. Презрев охрану, бояре сундук втащили на крыльцо, и старый
закричал:
- А выйди, государыня, не время почивать! Сваты приехали! С дарами!
Потешники в тот час же заиграли, запели женки их, медведи в пляс пошли, да не одни, а
вкупе с девками в срамной одежке. И обезьяны - истинные черти! - вверх по столбам
резным, на гульбище и ну греметь в окно. Забывшись, домочадцы вкупе с охраной и прислугой
посыпались во двор и рты поразевали. Блаженный Федор не стерпел, вериги подхватив, как
баба свой подол, прочь от дверей помчался. Тем часом Офелий к боярыне и в ноги:
- Помилуй, преблагая! Не сердись! А лучше-ка вставай!
От шума пробудившись, она лежала и слушала пастушью дудку, звучащую средь домр,
гудков и гуслей.
- Ты учинил потеху?
- Ни, матушка! Сваты! Сваты приехали!
Офелий сдерживал восторг и пожирал глазами - ждал знака радости, но глас услышал
ледяной:
- Сваты?.. Я не ждала сватов.
- Нежданные явились! И с ними скоморохи. Веселья полон двор!
- Ишьгчто затеял - сватовство! Развратник окаянный... И за кого же сватать вздумал?
- Не ведаю! Ей-ей! Вот крест святой - не звал. И в мыслях не бывало! Явились сами.
- Гони всех вон! Довольно потешаться.
Плут выскочил за дверь, и тут же на пороге возникли девки, вбежали с поясным
поклоном, притворно завздыхали, самих же смех берет.
- Здорово ль ночевала, матушка? Ох-ох, не знаем, то ль спишь, то ли не можется...
Одна с лоханкой и ковшом, другая с рушником, а третья - к сундукам с одеждами, и все
глаза скрывают: о сватовстве прослышали и насмехаются, блудницы! Скорбящая всех за косы и
на пол повалила.
- Бесстыдницы! Блаженного позорить? Срамить убогого?! - и вместо плети, веревкою
по спинам - что подвернулось под руку.
Девки - в плач, навзрыд, с причетом:
- Помилуй, госпожа! Не виноваты! Ой, лихо! Ой-ей-ей!
- Да я вас всех в чулан! Кто с Федора порты спускал? Кто на смех выставлял страдальца?
Тьфу, греховодницы! Не замуж вас - всех в монастырь отдам!
И от души веревкой по задам. Служанки в рев, уж не притворный, и в голос все вопят:
- Не грешны, государыня! Страх было и сказать. Блаженный Федор напраслину возвел!
А сам нас ловит где нито, и тащит по углам, и щупает и мнет, и руку под подол пихает! И
говорит при сем: пожалуетесь - худо будет! Шепну боярыне - и праха не оставит, поелику,
де, мол, я Аввакумом к ней приставлен и есть суть ангел Божий.
- Ах, вы еще хулить святого?! - Феодосья взорвалась. - Да я вас запорю! Грех на душу
приму!
Так разошлась, так разгневилась - в очах красно, в деснице тяжесть, на спинах девок уж
рубцы кровавые. На улице тем часом чуть ли не пир горой: сваты достали снеди, вин, медов, и
ну угощать народ. Ковши, ендовы, братины по кругу запустили и пьют все без разбора и чина
- вдовицы, прислуга и стража, медведи, петухи, да и сваты-бояре не брезгуют. А коли на усы
попало, ноги в пляс, уста ж за песней потянулись - дым коромыслом! Офелий попытался
согнать всех со двора, пса лютого с цепи спустил, кнутом грозился, однако же сваты обоих
приструнили, силой напоили медом, а вкупе с ними пса. Боярыня уж сечь приустала, и тут одна
из девок, что половчей была, к иконостасу, схватила Богородицу и ну лобызать.
- Пречистою клянусь! Безвинны и непорочны, аки Дева! Оговорил, лукавый!
И все к иконе приложились, слезами окропили, омыли Божью Матерь, и мутный
закопченный лик вдруг засветился!
Веревка выпала из рук, колени подогнулись.
- Ступайте вон... Но коль дознаюсь, коль мне солгали и на иконе поклялись!..
В тот час верижник Федор, позрев на бесовские пляски, озлился и выйдя в круг, потряс
крестом железным.
- Аз есмь небесный ангел! И послан покарать поганых! Всем на колена! Падите ниц пред
гневом Божьим!
- Испей вина, дурак! - повсюду закричали. - И отойдет душа! Инно ты больно грозен!
Не ангел - сатана!
- Я упреждал вас, нечестивцы! Пеняйте на себя! - и, взявши крест, как меч, пошел
дразнить толпу.
Ему кто ковш подаст, кто хлеб, кто просто засмеется и за рубаху дернет: это царям
блазнится, мол, что не дурак, то Божий глас.
И раздразнили Федора, подняли муть со дна, взъярили, как медведя, и вот упал гудошник
с пробитой головой, затем волынка мяукнула, как кошка, и юный скоморох облился кровью.
Народ, сбежавшийся с округи, домочадцы, слуги вначале ахнули и откачнулись, и в следующий
миг пошли на дурака. Сваты пытались отстоять блаженного, боярин старый собою прикрывал,
раскинув руки, взывал к толпе:
- Не трожьте! Не касайтесь! Не марайте рук, не проливайте его крови!
Да где там устоять! Сватов отжали, скоморохов, и началась расправа. Дрекольем били,
батогами, топтали и месили, и, обратив в шмат мокрой глины, за цепи сволокли и за ворота
бросили. Тут пьяный управитель спохватился, вмиг отрезвел и взвыл, словно блаженный:
- Ой, горе нам, беда! Вы же любимчика убили! Наперсника Скорбящей... И Аввакум к
нему благоволил! Царь почитал святым! Ратуйте, люди! Узнает госпожа - несдобровать, а
коль узнает государь - топор и плаха!
Народ охолонулся, замолкли дудки, гусли, медведи присмирели и в клетку забрались, и
токмо обезьяны все прыгали по кругу да потешались с людом. Смущенные сваты пошли на
отступ. Бояре-молодцы вскочили на коней, а старый шапку снял и поклонился:
- Прости, народ честной... Прости нас, Феодосья, коли слышишь! Не вышло сватовства,
пролили кровь. Се знак дурной. Рок ходит по пятам... И все одно, боярину ты люба!
С тем и в седло забрался, заплакал, голову склонил и не спеша поехал. Пастушья дудка
заиграла, и с кликом ее птичьим все прочь пошли. Тем временем боярыня на гульбище бежала,
чтоб разогнать шабаш и выдворить всех вон, но услыхала последние слова и гнев опал. А как
позрела в согбенные спины сватов да скоморохов, летящих со двора осенним журавлиным
клином - наполнилась печалью. Офелий же тем временем, желая угодить, блаженного втащил
во двор - осклизлый драный ком, опутанный цепями, и положил к крыльцу.
- Позри, боярыня, что сотворилось! Сии сваты народ напоили, погаными гудками
зачаровали слух, а он и озверел - убогого забили насмерть! Вели всех сечь кнутами!
Скорбящая склонилась над блаженным, вздохнула тяжко и перекрестилась. А вслед за ней
толпа - размашисто, со вкусом, шапки долой и очи долу.
- Прости, блаженный Федор, - промолвила она и распрямилась. - Сама хотела
рассудить, да Бог не дал. Кто теперь скажет: народ ли озверел, иль Божия десница покарала...
- Пороть зачинщиков! - неистовал Офелий. - Я укажу, кто первым поднял руку!
Но без указки всякой толпа раздвинулась, и выбрели вперед два мужика, помялись, на
колени встали.
- Мы руку подняли. Не подними, так сей дурак всех скоморохов перебьет. Кто в стал
играть? Не сватовство без дудки...
- И поделом! - взревел тут управитель. - Чтоб не творили плясок сатанинских! Ведь
есть царев указ!
Сваты и скоморохи уж из виду скрылись, но пастушья дудка все играла и за собой звала...
- Я вас прощаю, - сказала мужикам. - Ступайте с Богом.
И в тот же миг ком бездыханный шевельнулся, забряцали цепи, из месива возникли руки,
ноги - блаженный приоткрыл глаза.
- Жив я... Ради Христа страдаю... Еще не смерть моя... Еще поживу...
Вздох облегченья двор огласил, толпа надела шапки, в тот час верижника подняли и
понесли в людскую.
- В карету заложи самых борзых коней, - велела управителю. - И Федора в Москву.
Да чтоб дорогой не трясли!.. Там немцы есть, суть доктора. Распорядись, чтобы всех нашли,
свезли ко мне на двор и там держали, покуда сей блаженный не встанет. А коли он умрет...
- То сечь кнутами! Аль в цепи заковать?
- Коли умрет, знать воля Господа, и немцы не помогут.
- Раз ныне всех прощаешь - прости же и меня! - взмолился управитель и на колена
пал. - Убивцев отпустила с Богом - помилуй блудника! Я грешен, каюсь, вдовицы понесли и
нарожали... Ну, рассуди, чей тяжек грех: того, кто жизнь отнимает или ее дает?
- Пусть Бог тебя рассудит, - рукой махнула и на крыльцо взошла. - Он правду зрит, а
я слепая...
Офелий кинулся за ней, хватал и лобызал край платья, слезами умывался:
- Великодушная! Премудрая!.. Спаси Христос тебя!.. По гроб обязан! Я искуплю!..
Молиться за тебя ночами буду! Велю и вдовам, детям!..
С высокого крыльца звук дудки стал слышней и ближе. За ним влеклась душа, тянулась,
трепетала, как шелковая шаль за ветром. Боярыня присела, не посмотрев, на что, а
вдохновленный управитель, у ног валяясь, вдруг ярче засиял.
- Зри, зри, госпожа! На чем сидишь? Сундук окован златом! Должно быть, пуд иль два!
- Откуда сей сундук?
- Сваты преподнесли! Дары от жениха...
И вдруг умолкла дудка. Душа без сего ветра еще потрепетала, как лист осиновый, огрузла
и обвисла.
- Дары от жениха... Мне матушка Меланья пророчит в женихи Христа. Скоро невестой
буду...
- Да полно, государыня, - заворковал Офелий. - Ты молода и лепа, чтобы постриг
принять. И так скорбишь который год, постишься и носишь черные одежды. А коли нарядить
тебя в цветное? Краса чудесная! От восхищенья слезы!
- Зрю, как ты вдовиц прельщал, - без злобы проворчала. - А ну-ка, краснобай, верни
дары сватам.
- Да как же я верну? Их уж и след простыл! Коль знала бы, какие кони есть под ними -
огонь, суть пламя, вовеки не догнать.
- В их вотчину езжай.
- Знать бы куда - поехал!
- Ты что же, не знаешь сих сватов?
- Я токмо слышал, матушка. Была молва, где-то в лесах живут, по тропам тайным ездят.
И град их называется чудно - суть, Беловодье! Вдруг явятся нежданно на праздник Костромы
иль на Иванов день, народ потешат, погуляют, невесту умыкнут, родителей одарят щедро и
ускачут. Народ их здешний любит...
- Да кто они? По виду, так вельможи, бояре знатные...
- Бояре-то бояре, но токмо что опальные. Крамольниками кличут, еще и звонарями.
- Почто же так?
- Уж больно лепо в колокола звонят, на гусельках играют, на домрах... А как поют!
Офелий ползал на коленях, но не у ног боярыни, а возле сундука и стенки его гладил.
- И кто же их в опалу?
- Был слух, Иван еще сослал, за распрю иль крамолу... Иные ж говорят, и вовсе Ярослав,
тот, старый. За непокорство и бедовый нрав... А то такие небылицы плетут про них... Мол, не
сослали, а сии бояре подались в леса по собственной охоте. В далеких временах раскол
случился, страшнее нынешнего. И будто был на Руси тогда один боярин, как Аввакум,
духовник твой, прозваньем Вячеславов. Собрал всех несогласных и увел в леса, где и
построили сей град. Кто ненароком побывал у них,
...Закладка в соц.сетях
