Жанр: История
Скорбящая вдова
...а к квасу приложился - вся пища за дорогу. А в сумерках они вошли в
алтарь и, заперев врата, столкнули с места золоченый образ, за коим оказалась потайная дверь.
С молитвой на устах и тлеющей лампадою в деснице, духовник царский отворил ее и вниз
ступил. Крутая лестница внутри стены вела под землю, откуда источался благовонный дух. И
углубились на несколько сажен, прошли сквозь лаз, похожий на печное устье, потом
спустились по каменным ступеням в палаты низкие, одну открыли дверь, вторую... И все почти
на ощупь, с одной лампадкой. Узким ходом покружившись, уперлись в стену, и Стефан только
тут велел свечу затеплить, сам же из-под рясы ключ достал.
- А ну-ка, посвети!
Облившись воском, Аввакум свечу поднял: нет ни дверей, ни ниш, ни выступов - лишь
стены да сводчатая кровля. Покуда озирался, Стефан ключ вставил в скважину и повернуть
хотел, и, видно, недостало сил.
- Стар стал... Петрович, помози.
Три оборота сделали, и трижды скрежетнуло, будто ворота крепостные отпирали. Стена
вдруг поддалась и отошла - из щели побежал сквозняк, свеча затрепетала. Духовник царский
уперся в кладку, отодвинул стену и, взяв свечу, шагнул вперед. Свет выхватил просторные
палаты, высокий свод и длинные ряды, как на торговой площади, на них же не товар лежал, а
книг бесчисленно и свитков... Куда ни глянь!
Великие и малые, в телячьей коже и сафьяне, в парче, в шелках и бархате, во злате, в
серебре! Да все по чину выстроены. Богатые, в одеждах знатных, стоят отдельно иль возлежат
на ложах, будто персидские эмиры, а поскромнее господа стоят рядами на полицах; великие же,
без всяческих украс, затянутые в панцири из бычьей кожи, окованные медью, по углам
склонились перед роскошью вельможей, однако все имеют ноги в виде звериных лап иль
вычурных узоров. А свитки же напротив: тучнее телом, так в кафтанах с позолотой и росписью
по коже, особняком стоят; которые худее, тоньше - в шелках и колпаках, ремнях и бляхах, и
есть в тряпицах; малые совсем и вовсе голые, веревкой опоясаны, лежат в поленницах, ну что
тебе дрова.
По всем рядам, у изголовья книг, подсвечники литые в корытцах медных, чтобы воск не
капал, и всюду свечи весом в фунт и более: где лишь огарки, где вполовину иль новые. Стефан
затеплил несколько свечей среди палат и кликнул Аввакума.
- Что спорит да ратиться, где суть истина? Здесь поищи, средь книг сиих... Я вечером
приду.
А протопоп ошеломленный дар речи потерял и слух утратил. Когда ж в себя пришел, то
был в палатах сих один, как перст, не ведал ни который час, ни как отсюда выйти на белый
свет.
И звуков нет! Словно в могильном склепе.
Он подступил к свечам, снял с полки книгу и, показалось, только что открыл, как
скрежетнул замок, стена шатнулась, отошла, и сквозняком подуло. Глядь - Стефан выступил
из мрака.
- Ну, как, Петрович, нашел ли, что искал?
- Нет, не поспел, - душа оборвалась. - Неужто вечер?
Не забранился старец, на лавку сел, оперся на клюку.
- Немудрено... Я столько лет сюда вхожу - треть жизни минуло, как час единый. Но
истины доселе не сыскал...
- Я в жизнь отдал! Остался в здесь до смерти.
- Коль был бы вхож! - духовник царский усмехнулся. - Да вход тебе заказан! И жизнь,
и дух свой страстный иному посвятишь...
Он не дослушал слов пророческих, а зря. Сей старец еще в ту пору ведал, что будет на
Руси, что сотворится с церковью православной.
- А кто же вхож? Кроме тебя?
- Да токмо государь.
- Позволь остаться до утра! - взмолился Аввакум. - Позволь вкусить плода... А книгу
Отреченную найду!
- Не обольщайся, чадо, достаточно вкусил, чтобы осмыслить Третий Рим и суть его.
- Я токмо прикоснулся!
- И этого довольно, - тут Стефан пересел к свечам, склонился к книгам. - Коварна
Истина... Иван Васильев, государь, на что уж грозен был и на голову крепок, но не изведал
меры и словно ядом, отравился. Татарина на трон свой посадил, сам в странствие отправился.
Едва вернули на престол... А духовник его рассудок потерял и сделался блаженным...
Садись-ка рядом, Аввакум Петров. Отыщем книгу и отсюда прочь... И кто бы ни спросил, хоть
всуе, хоть под пыткой: в палатах сих ты не бывал...
Пожалуй, час висел на встряске, и, руки вывернув из плеч, чуть не достал земли ногами,
однако споро отвечал - так, будто бы на дыбе весь век висел. А спрашивал сам царь!
Давно прельщенный сатаной, он был неистов и мучил не за правду - от страсти и охоты
унизить, растоптать, сломать мятежный дух. Так мыслилось распопу до той поры, пока не
осенило: что вопрошал Тишайший, о чем хотел услышать, все относилось к сокровенной тайне!
Неужто разговор с вдовой Скорбящей кем-то подслушан был и донесен?!
Он уж не чуял боли, печалился, тревожился, но на своем стоял:
- Со Стефаном молился, боярина не знаю. Что есть Приданое - ни сном, ни духом.
Боярыню лишь исповедал, поелику отец духовный, и денег попросил. А что она сказала, в чем
каялась, винилась - суть тайна, кою ни ты, государь, ни ты, Иоаким, спросить не вправе.
Огнем не жгли пока, да и железо в горне остыло, взялось окалиной. Будь сей доносчик под
руками, в тот час бы привели и спрос устроили суровый, да, видно, нет его иль веры ему мало.
А может, время не пришло и приведут еще, повесят рядом...
- Поведай мне, к чему вдову склонял? - спросил вдруг государь и к дыбе подошел. - К
какому непотребству толкал Скорбящую и чем прельщал?
Чтоб вызвать боль сильней, распоп встряхнулся и обвис. Слез не было, однако же
заплакал.
- Я грешен, государь... Гореть в огне!.. Склонял... Когда вошел к вдове, застал... в чем
мати родила. Растелешилась и спала, а меня бес попутал, не испытал стыда и сраму не позрел...
Не я - сам сатана склонял к греху, устами завладев и мыслью... О, горе мне! Не искупить
греха!
- А что ж руки не жег? Мне помнится, сам говорил, как от сего греха спасался, когда
прельщен был блудницей во храме.
- Ослаб я, государь! И сказано не зря: седины в бороду, а бес в ребро...
- Умом не верю, но душой согласен. Красна боярыня, тут слова нет. Иной раз сам позрю
и в мыслях грех творю... - признался государь дрожащим голоском и сделал знак князьям. -
Как рассудить? Апостол чистой веры - и мерзкий, плотский грех... Воистину, беда! Мне
Стефан сказывал, сие случается, бывает, мелкий бес святых мужей ввергает в блуд.
Князья спустили на пол, и Аввакум не удержался на ногах, пал вниз лицом да так и замер.
Каменные плиты пола качались и неслись в пространстве смрадном. А государь вдруг всех
прогнал из пыточной, сел рядом, веревку развязал и тяжко так вздохнул.
- Ведь Стефан и тебе отцом духовным был?
- До самой смерти вел, - распоп чуть приподнялся. - И душу выкормил...
- Знать, братья мы с тобой, коли один отец.
- По-братски все у нас... Духовное родство - пытать на дыбе.
Но государь не внял ни слову, ни насмешке, заговорил, как будто сам себе:
- Горюю я по Стефану, вот был духовник!.. А ныне перед кем мне душу отворить? Не
стало истинных отцов у церкви. Попов, монахов множество, митрополиты, патриарх... От риз
златых в глазах рябит, но сердце глухо. И каждый норовит приблизиться! И руку лижет, аки
пес. Юродствуют, пророчат, умом блистают, книжностью... Да токмо все, чтобы стяжать! Кому
приход в Москве, кому владычество. А коли в корень зреть, все жаждут власти. Покойный
Стефан подобного и в мыслях не держал. Перед кончиною тебя назвал преемником. Верни,
мол, из Сибири и при себе держи, не отпускай и слушай... Да я не внял совету, поелику мы в
ссоре были, ты поносил меня за Никона, за Лигарида... Меня гордыня обуяла, не захотел
смириться и ныне вот один, как перст. Жениться надобно, да кто же даст совет?
Распоп в сей миг же вдохновился.
- Прослышал я, невесту ты нашел. Да токмо заклинаю - отринь ее!...
- Опять юродствуешь... Довольно откровений, сие уж слышал. Родит дитя, наследника
престола, а он суть диавол... Ну, будет, Аввакум!
- Жалею тебя, царь... В опале меня держишь, в Сибирь, в Мезень и в Пустозерск, и вот
уже на дыбу вздернул, а мне все боле жаль тебя. Собрал округ стяжателей, табашников и
лихоимцев. Они тебе невесту привели и женишься по воле их... Несчастный государь! Не ты -
тобою правят. Как Никону престол отдал, так и подмяли. Что охать и стенать, коли не внял
Стефану?
- Сие исправить никогда не поздно. Я и пришел, чтобы сыскать духовника. Да вот беда
- ты же срамишь меня и весь мой род. Что ты сказал Скорбящей? Как опорочил?
- Я не порочил. Виденье старцу было! Пречистая явилась... - рукою непослушной
перекрестился. - И я в бега пошел, чтоб упредить...
- Чтоб упредить меня?
- Да, государь, тебя!
- Почто же не ко мне пришел - к боярыне явился?
- Кто пустит беглого на двор?... А что скажи боярыне - вмиг и тебе известно.
- И что же ты сказал?
- Покуда не случилось горя, невесту отошли в обитель и чтоб постригли...
- Невеста молода... Ужель не жаль?
- Послушал бы, Тишайший государь, коль уши есть! - взмолился он. - Не мне,
погрязшему в грехах - святому старцу было откровенье!
- И в чем же суть его?
- Услышал глас... В день страшный для тебя у русского престола появится наследник, от
молодой жены. Врожденная болезнь, как мета бесовства, корежить будет тело. А сам он, на
престол усевшись, да искорежит Русь! Застонет матушка в антихристовом рабстве! И ежели ты,
государь, презрев своих пророков, из-за моря призвал Паисия!.. Табашника и вора Лигарида!..
То сын превзойдет отца. Под иноземными кнутами умоется Россия кровью!
Тишайший глазом не моргнул, лишь четки перебрал.
- Коль превзойдет - добро...
- О, Господи! Да что же слышу я?!. Сие глаголет самодержец?!
Он возгласу не внял, а мыслью увлеченный, слегка воспрял, встряхнулся и повторил:
- Добро! Добро!.. Умоется и просветлеет, как дева добрым утром.
- Да ты безумен, царь! - распоп вскочил. - Вели мне голову отсечь! В сей час же!
Кликни палачей иль сам... Живым оставишь - пойду кричать! Вся Русь услышит, кто
царствует и правит, и кто за ним придет.
Тишайший замолчал, но не от речи Аввакума и не от страха за слова свои. Он снова
заскорбел и в думах своих тайных погряз, аки в болоте. Потом спросил - опять нежданно:
- Чем Стефану польстил? Ты ж ничего не смыслишь ни в царской власти, ни в бытии
царей. Послушаю тебя - попишка сельский, монашек одержимый, ревнитель благочестия...
Куда ты годен? В епископы, в митрополиты - да хоть сегодня ставь. И даже в патриархи...
Попов, тебе подобных, много. А царский духовник - иное дело! Смиренный нрав при духе
непокорном, глупец мудрейший и сильнейший муж, способный не корить, не уличать - взять
на себя грехи государя. И замолить пред Господом. Ужели Стефан не сказал тебе?.. Нет,
Аввакум, мне пастырь нужен, а не спорщик и не судья. Что натворю, пусть судит Бог.
Он встал, на посох опершись, воззрился на распопа, и тот узрел невиданное - слезы!
Мучитель, изувер, гонитель древлей православной веры плакал!
- Не оправдал надежд, а мне зело хотелось забыть обиды, помириться... Я бы обрел
духовника, ты бы тщеславие утешил. Ведь мыслил же к царю приблизиться?.. Токмо не лги!
Мне ведомо, ты с жаждой сей лет двадцать жил, с младых ногтей. Да и поныне не оставил
дум...
Тут Аввакум отринул чары слез государевых, воспрял, пошел плечом вперед - веревка
не дала.
- Жил, государь, се верно! Однако же когда ты Никона-собаку на престол возвел!..
Тишайший лишь сквозь слезы усмехнулся.
- Зрю - не оставил!.. И полно лгать, устал я слушать. Беседа затянулась и томит мне
душу. А речь твоя не лечит хворь - все больше ранит... Ни слова правды не добился! Все
полуправда, ложь... Иной раз так сплетешь - ну просто диво! И вот гадаю я: иль ты
безбожник, иль святой, ни Бога и ни черта не боишься.
На сих словах перекрестился. Распоп вперед подался, дабы возразить и слово крикнуть, но
государь ударил посохом.
- Довольно! Твой заговор раскрыт, и все известно. Мне говорят - казни его, и я в
казнил, да знаю - не сыщу покоя. Духовник озадачил, Стефан: хочу изведать, почто избрал
тебя? Водил в палаты тайные, явил сокровища... И не перечь! На смертном одре он сам
признался мне... Не ошибался старец! Все им предсказанное уже сбылось иль сбудется вот-вот.
И о наследнике сказал, что искорежит Русь... Но что в тебе узрел провидец? За что назвал
преемником?
И безутешный, согбенный и старый, направился к двери, однако вспомнил что-то,
обернулся, через плечо сказал:
- Внемли совету: оставь боярыню. Не принуждай искать Приданое, оно в надежном
месте и никому из смертных не достать. Не искушай Скорбящую! Погубишь!
И с тем покинул казематы...
10.
Из подземелий пыточных поднявшись, Тишайший государь умылся, сменил кафтан на
рясу и тут же, в Чудовом, направился ко храму. Иоакиму велел стоять в притворе, как
оглашенному, дьячка, что выскочил навстречу, и вовсе отослал к вратам, дабы в обитель не
впускал, кто в не явился. Сам же вошел в алтарь и, опустившись на колена пред престолом,
вскинул руки - стал молиться. Не как все смертные, не с "Отче наш", не по канону, а как
молился в ранние лета, не ведая обрядов. В домашней церкви ночью, когда все спят или в
укромном месте, подалее от глаз, он вел беседы с Богом, как со старшим братом. В сиих
беседах царевич каялся, делился сокровенным, а более просил дать ему роста, силы, поелику
был мал и немощен, и не давать ему ни братьев, ни сестер, чтоб не делить престол, а кои есть -
прибрать.
За сим занятием его застал вначале Филарет. Войдя в алтарь, послушал внука, затем
железными перстами взял за ухо и ну челом об пол.
- Се ересь и гордыня! Пред Богом все равны!
Стал его в храм водить, учил молиться, да токмо Господу молитвы детские были
слышней: два брата и сестра преставились, едва родившись. А скоро дед скончался, царевичу
назначили кормильца - Морозова Бориса. Сей дядька в строгости держал, ибо вскормить
замыслил не баловня судьбы - суть государя, и требовал прилежности, упорства во всем, чего
в наука не касалась: законоуложенья, трудов ли ратных иль послушанья пред Господом.
Кормильца он любил и вместе с тем боялся до дрожи рук, и в отрочестве, когда случалось
время тайно помолиться, просил у Бога:
- Как токмо вырасту и сяду на престол, возьми собе Бориса с Глебом. Ты ж ведаешь, что
с нами приключится! Я стану государь, но царствовать не буду. Власть заберут Морозову, а мне
и слова не позволят молвить.
Так и случилось. По смерти батюшки, семнадцати годов, он унаследовал престол, однако
же не бремя власти, и много лет сидел, будто немой, после чего и прозван был - Тишайший. А
кормилец вкупе с братом правил не токмо государством, но и двором и всей придворной
жизнью, и посему нашел невесту государю, женил его и, ежли слышал ропот, со смехом
говорил:
- Натешься вволю, се вон супруга молодая! Наследника роди! Аще повластвуешь, дай
срок!
Жена была не люба, жизнь казалась мерзкой, а Бог не слышал его молитв, ибо не взял
Бориса и токмо Глеба овдовил. Но дядькин брат не ведал греха уныния и вскорости женился на
дочери боярской, Соковниной. Борис же самолично привел ее наверх и произвел в наперсницы
царицы. Что скажет Глебова жена, то Марфа и творит: опалу заставляет снять с наказанных
бояр иль из казны дары послать монастырям и захудалым храмам. Терпел Тишайший, потакал,
ибо кормилец славу распускал, мол, государь благочестив и мудр, пришел порядок утвердить в
Руси и силу православья, дабы сказали - Москва воистину суть Третий Рим. Сие, конечно,
льстило, однако же отай он гневался и вопрошал, взявши жену за космы:
- Кто наустил? Кто надоумил?
И слышал всякий раз:
- Да Феодосья, государь. Уж до чего умна, мила, а красоты невиданной!
Сим словом искушенный, он будто ненароком то в сенях появлялся, чтобы позреть
боярыню, или таился у женской половины. Наперсница являлась чуть ли не каждый день, но
все незримой оставалась! Лишь стан ее мелькнет иль сани, златом расписные. Однажды, не
сдержавши пыла, вбежал в покои своей жены, немало напугав ее и мамок-нянек, сыск учинил и
спрос, да все напрасно.
- Была боярыня, - призналась Марфа. - Послания мы с нею сочиняли, заморским
прынцам... Забавно так! Минуту, как ушла... Да вон же, вон она! Позри в окно!
Забыв о чести,царь юный бросился на двор, к воротам Спасским, и тут позрел лишь полу
распашеня и красный сапожок - наперсница в карету поднималась! Но вот закрылась дверь,
защелкали кнуты, и лошади помчали, вздымая вихрь, а он лишь пыль стряхнул и вместе с ней
покой. День миновал, второй - Тишайший бледным стал, понурым, ходил, ровно немтырь,
покуда дядька не узрел сей перемены.
- Не захворал ли, государь?
Ему уж было двадцать лет, но страх перед кормильцем и любовь к нему давно смешались,
ни уст не разлепить и не поднять очей - лишь головой мотнул, мол, нет...
- А что ж печальный?
Собравшись с силами, он превозмог себя и вскинул взгляд. И в тот же миг почуял
ненависть к кормильцу и жажду мести: брату в жены взял красу невиданную, а ему сосватал
нелепую и глупую девицу!.. Однако не накинулся на дядьку ни с кулаками, ни с упреком; науку
его вспомнил - что в ни случилось, след сохранять покой и царское достоинство. И, хитростью
исполнившись, сказал:
- Печален я от дум. Все мыслю, что же с Русью станет?
- Ну, будет, государь! - кормилец рассмеялся. - Покуда живы мы, уж не оставим
державу и тебя. Не трать напрасно молодые годы, вкушай земные радости. Я стар, и смерть не
за горами, а посему недолго тебе вольно жить. От силы год иль, может, два...
Тишайший руку его взял, как было в детстве, и перебрал персты.
- Да полно же, кормилец! Жить будешь долго... Я слышал, Глеб женился?
- Се верно, государь, женился... Но чтоб наследство передать. Я с Анной не прижил
детей, и брат мой был бездетный...
- А что же Глебова жена не при дворе? Почто ее не вижу? По вашему достоинству ей
должно впереди стоять. Немедля приведи!
- Да здесь она...
- Пошли за ней!
Польщенный дядька в тот же час послал, и вот свершилось: Феодосья предстала перед
ним, скромна и кротка, очи долу.
- Здрав будь, Тишайший государь...
А он, рассудок потеряв, к руке ее прильнул, но спохватился.
- Тебе по чести, дядькина сноха... Добро, добро, ну уж ступай! - и, отвернувшись,
чтобы спрятать слезы, вдруг крикнул: - Ну, что стоишь? Ступай! Ступайте оба!...
... В сей час, из пыточной поднявшись, молясь перед престолом молитвой, детской, он
погружался в прошлое и замыкался. Он зрел боярыню и будто ей молился, и был готов на дыбу
вздернуть всякого, кто овладел иль мыслил овладеть ее душой. И не хотел признать, что
гнусный протопоп, расстриженный, опальный, суть духовник ее! Чем покорил, чем искусил,
злодей, какою верой взял? Веригами, постами? Или прельстил вдову грехами плотскими?!...
- Помилуй, Боже, я его убью! - в сердцах сказал Тишайший и уж хотел вернуться в
подземелье, но в миг сей будто голос был, лукавый, женский - ну, истинно вдовы Скорбящей:
- По чести ли тебе? О том ли думы, государь? Ну, овладел душой распоп, да токмо се
пустое... Подумай прежде, кто ты, расколовший Русь? Князек удельный, именем Романов?
Невольник низменных страстей, палач Тишайший? Ведь ты убил кормильца! А дабы взять
жену, и Глеба сжил со свету. О сем в Руси не ведают, но мне известно... О чем ты молишь
ныне? О душе Скорбящей? Да мыслишь ли, чем ты владел и что теперь утратил? Где Приданое
Софьи, коим ты гордился, и дочь свою сим именем нарек? Где Истина, коей владея, ты мог бы
называться не токмо государь, но император?.. Ты притомил меня, а посему прощай!
И будто смех раздался...
Тишайший встал, перекрестился. Подобный женский глас он слышал не впервые и всякий
раз впадал в смущение, не в силах разобрать, кто собеседник - Господь иль дьявол? Или
воистину сей голос Феодосьи?
В сей раз он явно ощутил, что речь сия - суть искушенье бесов! Должно быть, Иоаким не
блюдет обитель, коль в алтаре уж сатана прельщает...
Врата златые распахнув, он крикнул в храм:
- Эй, оглашенный, а ну, поди сюда!
Иоаким притрусил и поклонился в пояс.
- Я здесь, Тишайший...
- Развел тут нечисть! Уж над престолом бесы! Срам!.. Святи алтарь!
- Да что ты, право, государь? Помилуй Бог! Свят-свят... Алтарь чистейший!
- Я слышал женский глас!..
Архимандрит в сей миг же на колена.
- Явление! Святая Богородица явилась!
Тут государь осекся и гнев смирил: пусть уж попы судачат о явленье, чем о беседах с
чертом. Покинув храм, он на подворье встал и вдруг опять услышал:
- Да мыслишь ли, чем ты владел и что утратил?..
Он огляделся и присел: над головою дым и смрад!
- Спаси и сохрани...
- Где Приданое Софьи?..
- Изыди от меня! - Тишайший побежал и чуть ли не столкнулся с дьячком. - Почто ты
здесь?
- Да ты же, батюшка, поставил!
- А где князья?
- В узилище, пытают...
- Кого пытают?
- Расстригу Аввакума!
- Покличь мне Воротынского, - опомнился, стащил подрясник. - В сей миг!..
Покуда бегал посыльной, Тишайший разыскал колодец, достал бадью воды, напился,
голову облил - отстало наваждение, и будто дым рассеялся. А тут и князь пришел: передник
кожаный в крови и очи кровяные, не зол, но гневен.
- Негоже ремесло...
Он слушать не желал, лишь брови сдвинул.
- Где Приданое Софьи? - спросил бесстрастно, как тишайший.
Князь плечи опустил, но вскинул взор.
- Но ты же знаешь, государь... На Вологде, в Прилуцком, там, где была казна, егда
поляки грабили Россию.
- И ныне там?
Тут Воротынский что-то заподозрил.
- Коль ты о свитке, что отнят был у Аввакума, то верно сказывал распоп. Семь лет тому,
на святочной неделе пограблен был обоз у Ярославля. Немного взяли, но моя вина, не уберег...
Да ведь уж был наказан!
- Да не о свитке речь... Когда ты зрел Приданое в последний раз?
Князь стушевался.
- Тогда же зрел, семь лет тому... Пред смертию кормилец твой велел все в бочки
засмолить, отправить в Вологду и опустить в подвалы. Что я исполнил в точности и к сроку...
- Хранить приставлен кто?
- Боярин Вячеславов.
- Кто сей боярин? Не помню я...
- Кормильца верный муж, в его приказе с юных лет. Сын Александров, именем
Василий... Да токмо ведь не я - Борис приставил! Боярина сего и с ним доверенных людей -
все из приказа тайного. Сокольничий Андрей Филатов да Сергий Старостин. Надежные мужи.
- Ужели сей боярин и приходил ко мне? - вдруг вымолвил Тишайший. - Сказали,
худородный князь, но велика гордыня. Весь день в сенях стоял... Я не велел пускать.
Запамятовал имя... Как, бишь его?
- Василий именем, сын Александров, а прозвище...
- Не тот ли Вячеславов, чей прадед при Иване служил в приказе тайном?
- Се он и есть! Весь род их в сем приказе. А прадед сослан был Иваном на Илезу-реку.
- За что опала?
- За богохульство и скверну. Весь род - безбожники, ныне в лесах живут, за Костромой.
От них и ересь прет. Заместо пенья в храмах в колокола звонят и пляшут, сатаны! Аще играют
на гуслицах, жалейках и дудах... Весь род опальный!
- А како же на службе оказался боярин сей? Да еще приставлен хранить Приданое?
- Отец твой, Михаил, их призывал служить. По слухам, у сих еретиков он деньги брал и
злато, чтобы казну пополнить...
- Бояр опальных призывал?
- Егда казна пуста...
- А кто сего боярина призвал?
- Кормилец твой, Борис! Егда он полновластно правил...
- Опять Борис! - воскликнул царь и в тот час спохватился. - А жаль, что не впустил
его и в сенях продержал... Зачем он приходил, сей худородный князь?
- Слух был, хотел просить отречься от новин и в благочестие вернуться.
- Занятно се! Егда безбожник ратует за благочестье древлее?.. Он что, соузник
Аввакума?
- Сие есть тайна суть, - князь зашептал. - Не верь сему боярину! И отлучи от
Истины... Зрю, сговор был с кормильцем. Сам Вячеславов сей обоз пограбил иль наустил
кого...
Тишайший посохом о землю.
- Ну, будет, Воротынский! В сей час же поезжай... Да не в карете - нарядись холопом,
чтоб не признали. И исподволь, отай, прознай все о Приданом! Коль что не так, коли в
Прилуцком замыслили измену - монахов в Соловки, боярина на встряску! И всех его людей...
А Истину хранить... пожалуй, сядешь сам.
Князь снял передник, просиял.
- Сие по нраву, государь...
11.
По возвращении домой вернулось все - и вездесущий дым, и душный зной, и ночи
бесконечные в молитвах и без сна. Но от всего, что прежде раздражало, несло хворобу и
смертную печаль, в сей час казалось благом. И мнилось ей, то не болота горят окрест - дымят
кадила, и дух благовонный заполнил всю Москву. Да и Москва сама - не стольный град, суть
храм, где бесконечно служат пасхальную и выкликают радостно:
- Христос воскресе!
- Воистину воскресе!
Седмицу целую боярыня не чуяла беды, не ведала греха и пребывала в радости. Ни меда
не вкусивши, ни вина, она как будто пировала и по ночам, не преклонив колен и наспех
помолившись, не воздувала скорбь, как раньше, а веселилась. Оставив бренный и суетный мир,
закрывшись в своей келье, она в тот час же предавалась грезам. Ей слышалась пастушья дудка,
знакомый, плясовой мотив - суть, грешный скомороший, и вот забывшись, словно в полусне,
боярыня пускалась в бесовские пляски и смеялась! Так было радостно, что незаметно
проходила ночь, и в призрачное пенье дудки вот уже вплетался петушиный крик, и скрип колес
по Разгуляю, и голоса пастушьи...
И было все равно, что скажут домочадцы, блаженные и постники-монашки, при тереме
живущие. От глаз их и ушей не скрыть было веселья, не утаить одежд, в кои поутру наряжалась
и трижды в день меняла - цветастый летник-телогрею на распашницу золотную, и к вечеру -
атласную шубею с сорочкою из турской выбойки.
Позрев ее наряды, мать Меланья, ни слова не сказав, лишь поджимала губы, но когда
однажды вошла к ней в келью и позрела пляски, не сдержалась:
- Пестра ты стала, госпожа... Ну, ровно бес вселился.
Зато Иван свет Глебович, на мать взирая, чувств не таил - таращил очи, улыбался.
- Ах, маменька! Как лепа ты - красней царицы! Божественна!
Она ждала Василия. Быть обещал к концу седмицы в ночь, с родней и челядью, с обозом.
Его приспешники намедни хоромы сторговали на Поварской, боярские палаты бела камня, с
конюшнею, каретной и двором. Из сеней царских возвращаясь, боярыня заехала, поз
...Закладка в соц.сетях
