Жанр: Фантастика
институт экспериментальной истории 8. Воронья стража
...шую депрессию любого, кто хоть
сколько-нибудь уважает тех, с кем общается. И одно дело тут личности
вроде Артура Грегори, к которым спиной лучше не поворачиваться. Хотя,
с другой стороны, и на крюк для последующего шантажа их можно
насаживать без особых сожалений. Совсем же другое — милая барышня, с
которой судьба и без нашей помощи обошлась не слишком любезно. Все дни
моего пребывания в Тауэре она, пожалуй, была единственным светлым
лучиком в сумрачной череде безрадостных будней. И вот теперь я
собственными руками должен был превратить это живое сияние в
осветительный прибор
для решения, быть может, благородной, но отнюдь
не очевидной задачи.
С точки зрения институтского руководства, это штатная обязанность
каждого оперативника. Как хирурги, вонзающие в живое тело отточенную
сталь операционного скальпеля, мы жертвуем малым для спасения
большего. И тут, несомненно, близость понятий
оперативник
и
операция
не случайна. Результаты нашего
лечения
— десятки тысяч,
порой миллионы спасенных жизней. И все же, все же… День, когда ты не
сможешь, не найдешь в себе внутренних сил пойти на вербовочный
контакт, можно считать последним днем работы в Институте. Равно как и
наоборот: в тот час, когда заманивание в расставленные сети ничего не
подозревающей жертвы не вызовет сомнений, душевного трепета, следует
уходить на пенсию и, пожалуй, обращаться к психоаналитику.
Поэтому, буркнув Олуэн, что мне необходимо будет с ней серьезно
поговорить, я размашисто зашагал к храму, где уже, должно быть, устал
дожидаться старого приятеля смиренный брат Адриен.
Часовня Святого Иоанна, расположенная на третьем этаже Белого
Тауэра, была облицована белым камнем, привезенным некогда из Франции,
что придавало назначенной встрече своего рода символический оттенок.
Уж и не знаю, почему архитектор, строивший дворцовую молельню, решил,
что в старой доброй Англии не хватает собственных камней, но, будь я
действительно французским принцем, пусть даже наваррской крови, меня,
конечно же, должна была согревать мысль, что камень вокруг — часть
покинутого, но такого дорогого Отечества. Как говорится, дома и стены
помогают.
Брат Адриен, уже приобретший подобающий священнослужителю вид,
поджидал меня, рассеянно листая требник и время от времени кидая
взгляд на строгую романскую арку входа. В отличие от готических
храмов, возносящих в поднебесную высь утонченно-изысканные
башни-стрельницы, всем своим видом призывающие душу человеческую
воспарить к престолу Всевышнего, романский неф [Неф — внутренняя часть
храма, отделенная рядами колонн] часовни Святого Иоанна опирал своды
высоких арок на кряжистые, точно столетние дубы, колонны, поражая
своей неодолимой мощью, делая человека крошечным и слабым пред грозным
ликом Творца. В этих стенах довольно странно должны были звучать речи
о любви Господней к чадам своим, зато уж проповедь, начинавшаяся со
слов:
Покайтесь, грешники!
— непременно повергала ниц подавленных
окружающим величием прихожан.
Вряд ли наш бравый капеллан рассчитывал на подобный эффект, но,
уж конечно же, принимал его во внимание.
— Мир вам, сын мой! — как всегда благостно, точно и не было
беседы в прелестном замке на Луаре, начал брат Адриен. — Рад видеть
вас в добром здравии.
Я склонил голову, демонстрируя напускное благочестие и
одновременно приветствуя старого боевого товарища.
— Ваше преподобие! — Я приложил руку к груди, кратко и сдержанно
демонстрируя радость от встречи со знакомцем в столь странном для
гугенота месте. — Признаться, я несколько удивлен — увидеть вас в
Англии, а уж тем более здесь, в Тауэре.
— Все в руце Господней! — указывая на место рядом с собой,
потупил очи лжебенедиктинец. — С трепетом и благодарностью принимаю я
указания перста Его и не ропщу, принимая невзгоды…
— …ибо все они во благо и направлены к вящей славе Господней! Не
так ли, святой отец?
Минуты полторы благочестивый святоша молчал, изучающе созерцая
точно впервые увиденное лицо августейшего собеседника.
— Воистину так, сын мой! — в конце концов изрек он, явно принимая
к сведению знакомую скороговорку иезуитского канона.
— Но что привело вас сюда, отче? Неужели же в Англии также
сыскались те, кто постигали с вами богословие на скамьях Сорбонны? Или
же наши с месье д'Орбиньяком злоключения подвигли вас, точно апостола
былых времен, словом Божиим умиротворять и наставлять на путь истинный
орды погрязших во грехе язычников, возносящих хвалу Диане-Гекате?
— Ваше высочество! — едва взглянув на меня из-под опущенных
ресниц, смиренно промолвил бедный парижский каноник. — Сердце мое
наполнилось болью и душа стенаниями, когда услышал я от шевалье де
Батца весть о том, что вы попали в руки злодея, осмелившегося
посягнуть на заведенный всеблагим Отцом сущего порядок. Однако, хотя в
былые дни мне и доводилось оказывать вам кое-какие услуги и кто-то
может даже сказать, что сама жизнь ваша находилась в моих руках, я
почитал бы себя безумцем, когда бы решил, что столь доблестные и
находчивые воины, как вы и шевалье д'Орбиньяк, не смогут обойтись без
такой малости, как моя подмога. Теперь же, когда с Божией помощью в
Лондоне находится и отважнейший из отважных месье де Батц, мессир, мне
ли помышлять о подвигах, более приличествующих храбрым воинам, чем
смиренному божьему человеку?!
Я невольно усмехнулся. При всей ренессансной витиеватости суть
речей иезуита сводилась к банальному:
Недосуг мне нынче вами
заниматься
. Но, черт возьми, как замечательно это было сказано!
— Мне известно о приезде Мано, — кивнул я, пытаясь резкостью
речей сбить брата Адриена с выбранного тона. — Он уже встретился с
Рейнаром. Однако, преподобный отец, мне странно слышать от вас,
католика, обвинения Рейли в узурпации власти. Не его ли святейшество
отринул Елизавету от своей паствы и не он ли объявил правильным и
богоугодным деяние всякого, сместившего отступницу с английского
трона?
— Увы, сын мой! — Брат Адриен тяжко вздохнул, точно
собственноручно вынужден был подписать упомянутую буллу. — Слова твои
истинны, но день минувший не есть день нынешний. Ведь то, что было
сказано в названном вами обращении римского понтифика, имело смысл меж
князьями и принцами католического мира, но в том, чтобы сменить
отступницу на закоренелого язычника, нет ни мудрости, ни пользы.
Пример же самоуправства, позволяющий всякому охочему до свары менять
помазанников божьих точно перчатки, пагубен в корне своем. Тем более
что, по слухам, королева бриттов, будучи женщиной весьма образованной,
способна понять слово Божие и принять волю его, особенно ежели длань
Господня вернет ей то, что с такой легкостью отобрала.
Я готов был аплодировать брату Адриену стоя, и лишь опасение, что
неуместные рукоплескания могут привлечь нежелательных свидетелей в
пустую часовню, удержали меня от этого шага. Какой воистину
королевский подарок готовилась преподнести милосердная и добронравная
матерь Католическая Церковь своей беспутной, но не безнадежной дочери!
Вернуть престол в тот час, когда подданные не пожелали поддержать
Элизабет Тюдор ни как свою королеву, ни как главу англиканской Церкви!
Воистину здесь человеколюбие с дальним прицелом! Но если с этим все
казалось более-менее ясным, то история с портретом короля Испании для
погрязшего в греховной нечистоте язычника оставалась загадочной, точно
латинские изречения на бинтах египетских мумий.
— Я растроган, ваше преподобие! — делая вид, что смахиваю скупую
мужскую слезу из уголка глаза, вздохнул я. — А лик ревностного
защитника веры, короля Испании, вы, должно быть, решили презентовать
нечестивому лорду-протектору по несказанной доброте своей
исключительно для утешения в часы грядущего возмездия.
Брат Адриен невольно улыбнулся представшей его внутреннему взору
картине.
— Я мог бы сказать, монсеньор принц, что сей дар не что иное, как
уловка, дабы привлечь внимание вашего бывшего соратника. Ведь точно
так же, как и вы заинтересовались, что побудило меня на этот шаг, так
мистер Рейли ломал себе голову, ища ответа на сей вопрос. Пока,
естественно, любопытство не вынудило его доискиваться истины
непосредственно у меня. Но, ваше высочество, мы знаем друг друга
весьма давно, а потому я не желаю кривить душой. В первую очередь
оттого, что это противно Божьим законам, но и, конечно же, из опасения
утратить ваше доверие. К счастью ли, а может, к сожалению, вы слишком
умны, чтобы верить в очевидное. Ну а поскольку в ближайшее время я бы
желал просить у вас помощи, так же, как в прошлом году в Париже
просили ее у меня вы, то буду столь же откровенен, сколь и вы были со
мной.
То есть пятьдесят на пятьдесят, — мелькнуло у меня в голове. —
Тоже неплохой оборот!
— Не ведаю, — между тем продолжил брат Адриен, — доводилось ли
вам ранее воочию лицезреть вашего заклятого врага короля Филиппа II,
по, ежели б случай свел вас с ним, вы бы, несомненно, подивились, до
чего схожими провидению угодно было создать двух столь разных людей!
Месье Рейли так похож на короля Испании, что невольно мыслится об их
близком родстве.
— И вы туда же, святой отец! — поморщился я. — Как же, слышал эту
песню! Сын короля Испании и Марии Кровавой, похищенный коварными
еретиками, воспитанный в неизвестности в глуши девонширских болот…
— А что, ваше высочество, здесь уже толкуют об этом? — чуть
настороженно, но весьма заинтересованно спросил красноречивый иезуит.
— Толкуют, — подтвердил я. — А нынче за полночь я даже любовался
прелестным документом, подтверждающим версию королевского
происхождения Рейли. Документ, правда, фальшивый, но качество — выше
всяких похвал! К тому же автор утверждает, что изделие его рук лишь
копия оригинала, уничтоженного несколько лет назад.
— Воистину, — довольно усмехнулся брат Адриен, — дорога
шествующего правильным путем устлана лепестками роз.
— Конечно! — хмыкнул я. — Только иногда их забывают отделить от
стеблей! — Я собрался было напомнить брату, Адриену, что фальшивка
остается фальшивкой, как бы выгодна она ни была, но вовремя вспомнил о
так называемом, Константиновой даре — подложной грамоте римского
императора Константина, оделяющей верховной властью в Западно-Римской
империи главу Католической Церкви, и решил не развивать этот тезис. В
конце концов, разве не его святейшеству, по уверениям его же прелатов,
дано Господом право вязать и разрешать. Скажет
истинно
— значит,
истинно. Во веки веков! — Но, святой отец! Если права Рейли на трон
кажутся вам и-и-и… м-м… вашим друзьям вполне обоснованными, что же
тогда Католической Церкви до несчастной судьбы Элизабет Тюдор?
Брат Адриен задумчиво обвел глазами пустую залу, ярко освещенный
солнцем золоченый алтарь, стройные, точно печатные строки Священного
Писания, ряды скамей, тоскливо стынущие в ожидании прихожан, и вновь
заговорил, перебирая давным-давно знакомые мне тяжеловесные четки:
— Мои друзья, как вы, мессир, изволили выразиться, искренне
полагают, что будет лучше, если Елизавета Английская, к вящей славе
Господней, продолжит управлять страной. Однако же склонив монарший
слух к мудрым речам тех, кто поможет умиротворить земли Британии и
вновь оживить их истинным словом Божьим.
Что же касается мистера Рейли, то стоит вспомнить, что вполне
вероятно, он не только сын королевы Марии Тюдор, но и Филиппа
Габсбурга, а стало быть, в первую очередь испанский принц. И хотя
государь империи, в которой никогда не заходит солнце, еще не слишком
стар и довольно крепок здоровьем, никто не сможет поручиться, что
Господь продлит дни его величества. И кому, как не законному
наследнику, коим, несомненно, будет являться принц Балтасар де ла Реи…
буде узрит он воочию свет истинной веры, принять на себя тяжесть венца
Испании?! Ведь вам, несомненно, ведомо, что впавший в безумие сын
Филиппа дон Карлос не так давно умер. Иные же его отпрыски обладают
столь дурной наследственностью и таким слабым здоровьем, что вряд ли
смогут всерьез претендовать на испанский престол.
— Валтасар де ла Реи — это, несомненно, Уолтер Рейли? — поспешил
уточнить я.
— Конечно же!
— Угу. Замечательно! А если вдруг он не узрит свет? — Я вперил
пристальный взгляд в глаза благочестивого интригана.
— Мои друзья считают, — не останавливая движения четок, медленно
произнес тот, — что это было бы прискорбно, но, уж конечно, сей
печальный факт не должен помешать восстановлению поруганной
справедливости и возвращению трона его законной владычице.
— Понятно, — склонил голову я, немилосердно кривя душой.
Какое уж тут
понятно
! Иезуиты, краса и гвардия римских пап, изо
всех сил пытающиеся усадить авантюриста на трон самого фанатичного из
всех католических правителей! Было над чем задуматься даже гугеноту,
которым я, впрочем, не являлся. Однако сейчас меня больше интересовало
другое: насколько планы иезуитов по поводу огнекудрой Бэт совпадали с
нашими собственными.
— Ну, предположим, — кивнул я, выслушав тираду по поводу
законности прав тауэрской затворницы. — Но что же вы полагаете делать?
Ведь не за тем же вы проникли сюда, в Тауэр, чтобы побеседовать с
возможным претендентом на испанский престол?
— И за этим тоже, — весомо проговорил брат Адриен.
— Насколько я понимаю, эта цель достигнута. Что же теперь? Рейли
пригласил вас давать ему уроки истинной веры? Или же лорд-протектор
назначил ваше преподобие читать проповеди злосчастной маркизе Дорсет?
Оригинальная пытка!
— Мне грустно слышать от вас, мессир, подобные речи, — опечаленно
вздохнул преподобный отец. — Какова бы ни была ваша вера, она остается
христианской. А стало быть, такие непочтительные речи о слове Божьем
отнюдь не к лицу верующему человеку, тем более принцу, коему отроду
написано являть пример своим подданным в боголюбии и благочестии. Что
же касается несчастной королевы, то позвольте мне поведать о деяниях
святой Одиль, жившей в Эльзасе пожалуй, еще во времена рыцарей
Круглого стола.
Несмотря на давность лет, любой крестьянин расскажет вам сию
поучительную историю и без труда укажет место, где все происходило.
Так вот: в прежние времена герцогом Эльзаса был жестокий своенравный
Атальрик. Он был женат на сестре местного епископа, благочестивой даме
Бересвинде. Сам же герцог, как я сказал, был нрава весьма грубого и
необузданного. На беду его супруги, доброй христианке, у них родилась
дочь, от роду не имеющая сил открыть глаза. Жестокосердный отец велел
своим людям умертвить ее, но убитая горем мать умолила этих суровых
воинов скрыть крошку и отвезти ее к дяде — епископу. Там-то и
произошло первое чудо, связанное с именем дочери герцога Эльзасского,
которую нарекли Одиль. Ибо стоило первым каплям в купели святого
крещения пасть на лицо малышки, как веки ее прекрасным образом
отверзлись, являя миру чудесные, аметистового цвета глаза. В тиши
монастырского уединения, под опекой доброго прелата римской Церкви
произрастала эта милая девочка, становясь, хоть мне не пристало
говорить о том, все прелестней и прелестней.
Случилось так, что в пору, когда Одиль уже стала совсем девушкой,
о ее участи прознал младший брат, родившийся год спустя. Он несказанно
обрадовался, обретя никогда не виданную прежде сестру. Прошу прощения,
мессир, но совсем не так, как обрадовался подобному же известию ваш
брат. Нет, сей юноша, носивший имя Гуго, воспылал желанием вернуть
сестре положенное ей по рождению. Он пригласил ее в замок Оберн, где в
тот момент находился и его нечестивый отец.
И вот как-то, стоя на башне, с которой открывался вид на дорогу,
герцог увидел роскошную процессию, приближающуюся к замку. Он спросил
у суровых воинов, составлявших его свиту, кто это едет с такой
пышностью. Тогда Гуго выступил вперед и сказал ему:
Мой отец и
господин! Это едет ваша дочь Одиль, спасенная для вас и проживавшая
все эти годы в монастыре Жен Мироносиц!
Однако весть о давнем
ослушании так разгневала Атальрика, что, схватив железный скипетр, он
с размаху опустил его на голову несчастного сына. Да так, что тот
вскоре скончался! — Брат Адриен вздохнул, делая паузу и давая мне
возможность во всей полноте ощутить драматизм ситуации.
Признаться, я не мог полностью оценить житейскую драму владыки
Эльзаса, поскольку единственной мыслью, мелькнувшей в этот момент у
меня в голове, была:
Как хорошо, что сию душещипательную байку не
слышит Лис, поскольку его комментарии касательно Ивана Грозного с его
сынулей, контактных линз и прочая, несущаяся стремительным потоком
галиматья, наверняка бы лишили меня возможности держать подобающее
случаю, постное выражение лица. Между тем удовлетворенный молчанием
единственного слушателя священнослужитель напевно продолжил
назидательное повествование:
— Трудно передать отцовское горе, когда узрел он, что в приступе
гнева содеяла его рука! Устыдившись, скорбя душой, герцог Атальрик
принял в своем доме родную дочь, как то положено по законам
человеческим и божеским. Долго убивалась смиренная Одиль из-за смерти
брата, но все же, живя под кровом отца, ничем не желала вызвать его
гнев. Так длилось вплоть до той поры, когда Агальрик решил выдать юную
принцессу за некого германского князя. Праведная девушка наотрез
отказалась выходить замуж за кого бы то ни было, заявив, что с малых
лет почитала себя невестой Христовой. Гнев отца, как вы, конечно,
догадались, был необычаен, и боголюбивая девица сочла за лучшее
спастись бегством от грозного тирана. Переодевшись нищенкой, лишь чуть
забрезжил утренний свет, она бежала из Оберна в горы.
Но даже там, среди скал и дикого леса, ей не было покоя.
Взбешенный Атальрик и постылый жених снарядили погоню, точно охотились
на трепетную лань. Среди мрачных скал и поросших мхом камней настигли
нечестивцы обессилевшую Одиль. Но та, укрепясь в вере, вознесла
молитву к Господу, и камни сомкнулись вокруг нее, словно нерушимые
ворота, скрыв кроткую беглянку от безжалостных злодеев.
Пораженные и смущенные свершившимся чудом, герцог Эльзасский и
его несостоявшийся зять пали на колени, моля Всевышнего о прощении.
Тогда скалы вновь расступились, явив взору живую и невредимую Одиль,
стоящую с молитвенно сложенными на груди руками. Видение сие так
поразило Атальрика, что стал он на путь благочестия. И, уступив ордену
бенедиктинцев крепость Альтитона, смиренно удалился в Оберн, где и
провел все свои дни, вплоть до последних, в служении Господу и
праведных трудах. Одиль же стала настоятельницей монастыря и сотворила
еще немало чудес. К тому же она обладала даром ясновидения и
излечивала больных наложением рук, так что после благоуханной кончины
ее никто и не подумал усомниться в святости этой дамы, слывущей ныне
покровительницей Эльзаса.
Брат Адриен многозначительно прикрыл глаза, явно намереваясь
перейти от поучительного рассказа к прикладной морали.
— Преподобный отче, — давая голосовым связкам кладезя священной
премудрости возможность отдохнуть, начал я. — Должно ли мне понимать
ваши слова как указания на то, что вы планируете словом Божьим
сокрушать стены Тауэра? Не забудьте меня предупредить! Я не премину
лично присутствовать на столь великолепном… — признаться, язык так и
норовил произнести шоу
, но уважение к сану, а более того,
приятельское отношение к его носителю заставило подыскивать иное
словцо, — священнодействии.
— Увы мне! — развел руками брат Адриен. — Хотя вера моя сильна,
но грехи, присущие всякому смертному, не позволяют надеяться на столь
благостное разрешение сей многотрудной проблемы. Но я, признаться,
хотел говорить совсем о другом: конечно, чудо — прекраснейший образчик
всемогущества Божьего, но было бы самонадеянно искать себе Господа в
сообщники. Однако вы не можете отрицать, что пример святой Одиль
недвусмысленно свидетельствует, что побег, совершенный в нужное время,
для обращения закоренелого язычника значит порою более, чем самые
убедительные и благочестивые проповеди!
Длинные пальцы брата Адриена в такт словам неспешно перебирали
четки, и мне невольно вспомнилась дорога в Понтуаз, когда двух легких
взмахов этим немудрящим приспособлением для отсчета молитв было
достаточно, чтобы обезоружить и свалить наземь крепкого, испытанного
не в одной схватке гасконского пистольера. Не сомневаюсь ни секунды,
что стоило мне заорать: Измена!
— и они змеей бы обвили мое горло,
давая историкам будущего обширное поле для споров о том, какая
нелегкая занесла гугенотского принца умирать в католическую часовню?
Впрочем, может, все эти ужасы мне только почудились?! Как ни
крути — святое место! Да и лицо божьего человека в одеянии
бенедиктинца было столь благостно… В общем, слава богу, я не собирался
кричать
Измена!
.
— Итак, преподобный отче, вы предлагаете побег? — Мои руки сами
собой сплелись на груди, что, по уверению психологов, означало
закрытую позицию собеседника. — Отсюда, из Тауэра?
Веки брата Адриена неспешно опустились, и едва заметная улыбка
обозначилась на красиво очерченных губах.
— Замеча-а-ательно! — Я прищелкнул пальцами. — Каким же, извольте
узнать, способом?
— Мне отрадно сознавать, — тоном, полным отеческой любви,
произнес речистый капеллан, — что сама мысль о том, чтобы заточенная в
крепость пленница последовала примеру святой Одиль, не вызывает у вас
противодействия. Что же касательно способа, то он прост. Завтра
поутру, едва откроют ворота, Рейли приказал перевезти меня из Тауэра в
иное место. Вы же знаете, я не дворянин и даже не аббат. Так что меня
не подобает держать здесь. Повезут беззащитного монаха в обычной
повозке и вряд ли станут ставить вокруг сильную охрану. Один-два
человека, не больше. Еще, конечно, кучер, но он не в счет. У
крепостных же ворот всегда уйма зевак. Так что ежели в момент, когда
повозка с заключенным будет выезжать оттуда, на улице вдруг вспыхнет
драка, то проезд поневоле будет затруднен. В создавшейся неразберихе
арестант, лицо которого, как вы понимаете, будет закрыто монашеским
капюшоном, сможет легко бежать и затеряться в толпе. Понятное дело,
скинув священное облачение. Если же мы предположим, что у беглеца
будет надежный и смелый друг, ловко владеющий оружием, то побег
всенепременно должен закончиться удачей.
— Под другом вы, конечно же, подразумеваете Мано? — осведомился
я.
— Теперь уже не его одного, — кротко проговорил иезуит, намекая
на моего
адъютанта по особо тяжким
. — Полагаю, вы не сомневаетесь,
что этим людям под силу свернуть горы?
— Ни единой минуты, — кивнул я, соглашаясь. — А позвольте узнать,
какую роль вы уготовили мне?
— Привести королеву, связать меня, заткнув рот кляпом, чтобы
отвести подозрения Рейли, а завтра днем, когда окажетесь на корабле,
который должен будет доставить вас во Францию, вытребовать у
лорда-протектора вашего покорного слугу. Ибо уверен, он легко пойдет
на сии уступки. Все, что я должен был ему передать, я передал и более
никакой ценности для его католического высочества принца Балтасара не
представляю. Так что ему ничего не стоит оказать небольшую услугу
человеку, в руках которого, быть может, судьба столь желанного для
него союза. — Преподобный отец умолк, исподтишка заинтересованно
поглядывая на меня.
— План неплох, — после минутного молчания похвалил я. — Совсем не
плох. Однако имеется ряд серьезных
но
. В повозке вы действительно
будете не один, и в случае нападения кто-нибудь из охранников может
успеть заколоть пленника или же всадить в него пулю. Во время
передвижений по крепости любого из нас могут заметить и проследить.
Так что все задуманное вами может сорваться в любую минуту. Кроме
того, Елизавету охраняют отборные головорезы под командованием кузена
Рейли — Ричарда Грэнвилла. А потому не то что привести королеву,
добраться до нее без лишнего шума — весьма непростая задача!
— Я верю, сын мой. С Божьей помощью вы обязательно с ней
справитесь! — напутствовал меня эскадронный капеллан.
— Я тоже верю в это, преподобный отче, — кивнул я. — Но именно
поэтому мы будем действовать по моему плану.
Глава 20
Удача откроет двери даже там, где их нет.
Генри
...Закладка в соц.сетях
