Жанр: Фантастика
институт экспериментальной истории 8. Воронья стража
...приобретая все большую
скорость, по широкой дуге понесся к золоченой корме галеона. Удар!
Увы-увы, столь ожидаемый удар произошел лишь в нашем воображении.
Пролетев примерно в футе, одном-единствепном футе от заветной цели,
наше тайное оружие достигло высшей точки траектории и, подобно
маятнику, отправилось вспять.
— `Шайтанская кегля!` — со смаком выругался Лис. — `Блин горелый!
Может, на обрате долетит?! Лишь бы в нас не встряла!`
Между тем бой на палубе разгорался не на шутку. Испанцы — мастера
абордажа. Уступая англичанам в искусстве артиллерийской стрельбы,
импульсивные южане яростны и тверды в атаке, особенно если численный
перевес на их стороне. Но и британцы, когда дело доходит до драки,
отнюдь не подарок. А уж если отступать некуда, то более стойких бойцов
и вовсе не сыскать!
— Святой Яков и Пречистая Дева! — раздавалась над заливаемой
кровью палубой звонкая испанская речь.
— Святой Георгий за старую Англию! — грозно рычали в ответ мои
соплеменники.
— Приди Господь и дрогнет враг! — остервенело рубя направо и
налево, вдохновенно орали гугеноты, сделав обрывок древнего псалма
боевым кличем.
Стоя у двери королевских покоев со шпагой в руке, я напряженно
следил за схваткой.
— Сзади, Мано!
Мой друг отшатнулся, скорее почувствовав, чем услышав окрик
предупреждения, и пиратского вида испанец в красной повязке на черных
как смоль волосах, выронив топор, рухнул на палубу с дыркой между
лопаток.
— Зарядите, падре! — Я, не глядя, бросил в каюту опустевший
пистолет.
Между тем сила ломила силу, тонкий кордон Адмиральской своры,
закрывающий испанцам путь к трапу, ведущему на шканцы, был прорван, и
первые абордажники ворвались в корабельную цитадель. Выстрел! Один из
отчаянных сорвиголов, запрокинувшись, рухнул на ступени трапа. Еще
выстрел! Моя очередная мишень больше походила на гранда, собравшегося
на аудиенцию к его величеству, но по дороге решившегося слегка
развлечься таким вот образом. Заметив поднятый пистоль, он змеей ушел
мне под руку, заставляя попусту истратить заряд.
— Этот мой! — резко кинул спутнику изящный кабальеро, быстро
соображая, что пистолеты у меня закончились.
— Месье! — бросил он на довольно сносном французском, должно
быть, считая, что каждый уважающий себя английский дворянин должен
владеть этим языком. — Если уж вы намереваетесь меня убить,
попытайтесь сделать это, как подобает людям чести.
Я не ценитель мужской красоты, но, не кривя душой, можно было
заявить: испанец был хорош! Хорош опасной красотой дикого хищника,
осознающего собственную неукротимую силу и готового рисковать головой
с одной лишь целью проверить границы возможного.
— Позвольте представиться! — Хищная толедская шпага поднялась в
салюте. — Дон Хуан де Маранья, маркиз де Агиляре.
Виртуозный росчерк, производимый опускаемой шпагой, совсем как
иероглиф, выходящий из-под кисти мастера дзен, может сказать
понимающему человеку весьма много. Передо мной стоял боец, для
которого шпага отнюдь не являлась дорогостоящим элементом костюма, и
радостная улыбка на его губах была искренним свидетельством того, как
рад он встретить в подобной кутерьме достойного противника.
— Шарль де Бурбон, герцог де Бомон! — салютуя в ответ, назвался
я. — К вашим услугам.
— О-ла-ла! — Брови испанца весело поднялись, и наши шпаги
сошлись, начиная тонкую беседу, полную намеков, недоговорок и опасных
розыгрышей. — Шарль де Бурбон?! Стало быть, вы родственник короля
Наваррского?!
— Уже можно считать короля Франции, — обрабатывая клинок
противника и демонстрируя атаку в предплечье, любезно поправил я.
— О! Поздравляю вас, принц! — Дон Хуан батманом отбил мое оружие
и тут же перешел в контратаку, пытаясь обезоружить меня мулинетом
[Мулинет — фехтовальный прием]. — Признаться, до сего дня я о вас
ничего не слышал. Но с тех пор, как король, продли Господь ему дни и
пошли ему лихорадку до последнего часа, сослал меня сюда в провинцию…
Я перевел запястье, выходя из хитрого вращения соединенных
клинков, и коротким выпадом послал шпагу в грудь маркиза.
— Проклятье! У вас прекрасная школа! Кто был ваш учитель? — Де
Агиляре парировал эфесом мой клинок и жестко рубанул по нему, пытаясь
выбить из руки.
— Николя дю Ле Фонте, — с удовольствием отрекомендовал я своего
наставника, пуская удар противника на сток и перекрыв ему сектор
атаки, снова делая выпад. — Гранд-мастер клинка братства
фехтовальщиков Святого Петра.
Палуба под нашими ногами ходила во все стороны, то вздымаясь, то
опадая, точно грудь бегуна после марафона. Не самое удобное поле для
благородной схватки. Когда известные практики и теоретики фехтования
писали свои трактаты, повествующие об искусстве нанесения ударов, не
получая их, они, к сожалению, упустили, что третьим соперником в этой
схватке, соперником равнодушным и бесчувственным, может стать нагло
прыгающая твердь под ногами. Между тем дон Хуан проворно отступил,
разрывая дистанцию и заставляя острие моей шпаги буравить воздух.
— Осмелюсь поинтересоваться, мой принц. — Шпага невозмутимого
гранда вернулась в третью позицию. — Отчего, собственно, вы пытаетесь
меня проткнуть, точно каплуна? Или же вы действительно считаете, что
все испанцы — свиньи?
— О нет, что вы! Я далек от предрассудков моей родины! —
Балансируя, чтобы не упасть на резко взметнувшейся корме, проговорил
я, отметая несостоятельные подозрения. — Вот, например, Мигель де
Сервантес Сааведра. Вам не доводилось читать его роман о Дон-Кихоте из
Ламанчи?
— Мне доводилось сражаться рядом с ним при Лепанто. Он был там
ранен. — Удивленный маркиз даже остановил атаку. — А что, разве он
что-то пишет?
Наши клинки опять сошлись и зазвенели.
— О да! Если останетесь живы — обязательно прочитайте!
— Благодарю за совет! — открыто улыбнулся маркиз.
На шканцах, кроме нас, находилось уже человек пять абордажников,
но, похоже, никто из них и подумать не смел вмешаться в этот странный
поединок. За мной незакрепленным ставнем на ветру хлопала распахнутая
дверь каюты, в которой, уж не знаю, в каких чувствах, пребывала
Елизавета Тюдор. Пожалуй, проведай об этом факте мой обаятельный
противник — и вряд ли наша беседа была бы столь непринужденной.
— Монсеньор принц! — продолжая демонстрировать на удивление
отменную фехтовальную школу, вновь заговорил де Агиляре. — Право, вы
храбрый воин и отменный собеседник, но к чему вам проливать кровь? Все
равно через несколько минут корабль будет наш! Сдавайтесь на выкуп.
Это не уронит вашей чести. Вы храбро бились, но никому еще не
удавалось одолеть Судьбу. А мне, знаете ли, страсть как нужны деньги.
Я же в свою очередь даю слово испанского гранда, что ни вам, ни
кому-либо из ваших людей не будет причинено ни малейшей обиды. Я
обеспечу вам наилучшее проживание, которое только можно представить в
этих промозглых сырых землях.
— Не опускайте оружия, маркиз! — отозвался я, провоцируя
любезного противника атаковать меня в правое плечо. — Если не
возражаете, я немного обдумаю ваше предложение?
Клинок противника устремился к навязанной цели и вонзился в
дверь, оказавшуюся на его пути, лишь только я чуть убрал плечо.
Ответный выпад навсегда бы лишил испанца возможности прочитать
трагикомедию своего боевого товарища. Но мне не нужен был труп, мне
был необходим заложник — серьезный, драгоценный заложник. Я взмахнул
шпагой, чтобы выбить оружие из рук противника, но тут
Вепрь Уэльса
подпрыгнул, точно укушенный под хвост слепнем. Грохот взрыва заглушил
шум волн, и я, сам не понимая, что произошло, очутился на
четвереньках, шагах в трех от собственной шпаги, нос к носу с доном
Хуаном, находящимся в точно такой же позиции. В ушах звенело, точно мы
уже с победой вернулись в Лондон и столица колокольным гулом встречала
законную королеву. Судя по тому, как остервенело мотал головой
испанец, его состояние было не лучше.
— Спасайте королеву, падре! — заорал я, пытаясь услышать самого
себя.
Уж и не знаю, услышал или прочел по губам этот окрик маркиз де
Агиляре, но, резко оттолкнувшись ог дощатого настила, он вскочил и,
пошатываясь, бросился к двери каюты. Я попытался было сделать то же
самое, но что-то тяжелое и твердое рухнуло мне на голову, и липкая
струя, растекаясь по рассеченному лбу, быстро залила глаза. Последнее,
что я увидел уже через кровавый туман, — брат Адриен со своими
извечными четками, но на этот раз обвитыми вокруг горла одного из
абордажников. И Олуэн, со ртом, открытым в беззвучном крике,
охаживающая тяжелым блюдом испанского гранда.
Великое множество маленьких серебряных колокольчиков, мелодично
перезваниваясь, возвращали меня к жизни. Их звук переливался и
множился, точно это было волшебное дерево из зачарованного сада
полузабытой детской сказки.
— Слава Господу Вседержителю! — развеивая ощущение фантастичности
происходящего, раздался надо мной голос брата Адриена. — Вы наконец
пришли в себя!
— Где я? — Глаза мои открылись, и мозг с явной натугой заработал,
начиная более или менее воспринимать окружающее: аккуратную чистую
каюту с затененными окнами, широкую кровать под балдахином с золотыми
кистями, застеленную свежим холщовым бельем, и, главное… полное
отсутствие качки.
— В городке Маольсдамме, сир. В летнем доме барона Ван дер
Хельдерна. Сам барон недавно погиб, сражаясь под знаменами герцога
Оранского, но его жена любезно согласилась предоставить нам кров.
Надеюсь, мессир, нет нужды вам напоминать, что вы — Генрих, король
Наварры…
— Полноте, полноте, святой отец, — поморщился я. — Не именуйте
меня чужим титулом. Я всего лишь брат-близнец его величества.
— Что ж, — не убирая с лица, как водится, благостного выражения,
смиренно промолвил брат бенедиктинец, — мне радостно осознавать, что
наблюдательный ум и цепкая память по-прежнему служат вам со всей
отменностью! Впрочем, рана не опасна. Вас несколько оглушило взрывом,
затем обломок пера руля испанского галеона упал вам на голову. Хвала
Всевышнему, удар пришелся вскользь!
— Расскажите подробнее, святой отец! — прикрывая глаза, попросил
я. — Что все же произошло?
— Спешу уверить вас, сын мой, — ласково-убаюкивающим голосом
заговорил капеллан, — что все закончилось на диво благополучно.
Правда, и ваш верный шевалье де Батц, и отважнейший месье д'Орбиньяк
так же получили ранения, но, уверяю вас, они не представляют ни
малейшей опасности для жизни. Местный доктор уже оказал им помощь, и,
надеюсь, скоро вы сможете их увидеть.
— Что с ними? — устало выдохнул я.
— Мано дважды ранен абордажной саблей — в бедро и в руку. Ваш же
адъютант, с позволения сказать, падая с мачты, сильно ушиб себе пятки.
— О господи! — пробормотал я. — Вот это ранение!
— Да, мессир, не могу с вами не согласиться, звучит нелепо.
Однако подвиг, совершенный этим достойнейшим воином, хоть я человек не
военный, но, по моему скромному разумению, заслуживает высочайшей
награды! Одному Богу ведомо, как месье Рейнару удалось вновь затащить
наверх стофунтовую бочку с порохом, а затем повторить свой маневр, но
уже с куд большим успехом. Алебарды воткнулись в корму почти у самой
воды, прямо у соединения руля с задней частью корабля, уж простите, не
ведаю, как она именуется.
— Ахтерштевень, — прошептал я.
— Вот и прекрасно! — мягко улыбнулся монах. — Затем метким
выстрелом он воспламенил порох, и тот вырвал руль
Санта-Тринидада
и
разворотил это самое место, о котором вы изволили только что мне
поведать. Лишенный управления, корабль с большущей пробоиной, в
которую, точно в алчущую глотку, немедля устремилась морская вода,
весьма быстро пошел на дно. Те же из испанцев, кто находился у нас на
борту, узнав о бедственном положении
Вепря
, предпочли гибели в
бушующих волнах капитуляцию и совместные действия. Тем более, мессир,
после того, как мадемуазель Олуэн своим блюдом лишила испанских
головорезов их командира, те остались предоставленными сами себе, что,
как всякому известно, пагубно влияет на храбрость и дисциплину
осиротевших солдат.
Но что в этом всем особо примечательно, ваше величество, —
измысленный шевалье д'Орбиньяком снаряд попал в цель как раз в тот
миг, когда Елизавета Тюдор разметала над водами Па-де-Кале волосы,
составлявшие ее злополучный амулет. Представляете, мессир, — Господь в
предвечной милости своей открыл мне, и это было точно озарение, что
опущенные в лампадное масло узелки разойдутся сами. Так оно и вышло! А
ведь, прямо сказать, дотоле я ничего не слышал не только о волосах
корредов, но и о них самих.
— Да, — слабо кивнул я. — Занятно. Скажите, святой отец, — думая
о своем, произнес я. — Вы упомянули, что прелестная Олуэн лишила
испанцев командира. Стало быть, дон Хуан убит?
— О нет, — как мне показалось, с досадой покачал головой брат
Адриен. — Он был лишь оглушен и нынче вновь здоров и весел. В
каземате, куда его поместили, он даже написал изысканный сонет, в
котором именует Олуэн охотницей Дианой. По оплошности записку передали
Елизавете. Когда дело прояснилось, королева была очень сердита на
маленькую валлийку.
— Однако, благочестивый отче, — удивленно поднимая бровь,
усмехнулся я, — мне отчего-то кажется, что беды ваших единоверцев,
подданных главнейшего ревнителя католической веры, мало что не печалят
вас, но и, я бы сказал, забавляют?
— Мессир! — с грустью отозвался храбрый капеллан. — Я скорблю о
горестях и лишениях любой Божьей души без изъятия, и для меня нет
разницы, блуждает ли человек во тьме неверия и тягостных заблуждений,
или же обитает в горнем свете матери пашей Римской Католической
церкви.
Касательно же помянутого вами короля Филиппа II скажу, что, по
моему твердому убеждению, и это не только мое мнение, но мнение всех,
посвятивших свой удел вящей славе Господней, — деяния короля Испании,
как и деяния убого ревностных братьев ордена святого Доминика,
приносят более вреда, чем пользы истинной вере. Да простит меня
Господь за подобные сравнения, но суть дела оно отражает верно.
Угрозами и силой легко склонить к разврату беззащитную женщину, но
будет ли в этом богомерзком преступлении хоть малость от того, что
именуется божественной любовью?!
Так и король Филипп с братьями доминиканцами, оружною рукой
присвоив себе священное право святейшего понтифика вязать и разрешать
души человеческие, на потребу той самой толпы, что в стародавние
времена кричала
Распни!
, усеяли все подвластные короне Испании земли
смрадными кострами, с которых сердца несчастных, оклеветанных
мучеников взывают к справедливости и Божьему милосердию.
Чего же добились все эти, с позволения сказать, гонители во имя
Святой веры? Укрепления церкви? Отнюдь. Они достигли обогащения тех,
кто давал нерушимый обет бедности и обнищания всех прочих, на ком,
точно свод на колоннах, держится твердыня всякого государства. В то
время как мы, — брат Адриен сделал паузу, давая мне возможность
осознать, что таится под этим самым
МЫ
, — благочестивым обучением,
Божьим словом и полезным советом стремимся поднять и очистить от грязи
попранную за последние десятилетия веру, они лишь обращают дом Господа
в огнедышащего дракона, жаждущего все новых и новых кровавых жертв!
Монах замолчал, переводя дыхание. Я лежал, устало прикрыв глаза,
понимая, что вся эта проповедь, расставляющая акценты над позициями
Святого Престола, поддерживаемого иезуитами и опирающегося на
доминиканцев и короля Испании, лишь прелюдия к тому, что хотел сказать
велеречивый служитель Господа в его римском понимании.
— И вот тут невольно вспоминается, — передохнув, вновь заговорил
брат Адриен, — святой Марцилиан, который в бытность свою епископом,
оборонясь лишь Божьим словом, вышел на бой с ужасным драконом,
наводящим страх на всю округу.
Память услужливо выдала из своих глубин светлый образ добрейшего
святого Карантока, разгуливавшего по Англии во времена рыцарей
Круглого стола с обращенной в истинную веру чудовищной виверной.
Бедная тварь зарабатывала на пропитание тем, что демонстративно жевала
наломанные для неё зеленые ветки. Воспоминание невольно вызвало у меня
улыбку, и ободренный ею монах вновь продолжил свой рассказ:
— Не будучи сведущ в ратном искусстве, святой Марцилиан без
страха и трепета приблизился к дракону и трижды нанес сокрушительные
удары епископским посохом по его мерзостной голове. И Господь в
несказанной милости своей даровал тем ударам невиданную силу, ибо
дракон, с которым прежде не было никакого сладу, смирился и стал
кротким, точно овца. Святому Марцилиану осталось лишь набросить на шею
чудовища епитрахиль и отвести в город, где оно жило, пока не издохло.
— Браво! — хмыкнул я. — Вот подвиг, достойный славного воина
духа. Однако в чем мораль вашей истории, отче?
— Мораль ее ясна всякому, кто обременяет себя нелегким промыслом
мыслить во всякий день. Мы, помнится, говорили о драконе? Так вот,
здесь дается точный и опробованный метод борьбы с этими мерзкими
тварями. Вначале их надо бить по голове, затем… Впрочем, полагаю, вы
еще не успели об этом забыть. Дракон, стоящий против нас, ваше
высочество, куда как больше и ужаснее того, что противостоял святому
Марцилиану. Но мы…
— …люди, посвятившие себя едино вящей славе Господней, —
продолжил я.
— Именно так! — кивнул монах. — Не убоявшись чудовища,
приготовили для него удар!
— Поздравляю! — искренне проговорил я. — Полагаю, вы не надеетесь
обратить меня в руку, его наносящую?
— Отчасти, — не таясь, кивнул брат Адриен. — Документы,
переданные вам лордом Эгмотом, должны как можно скорее попасть к
испанцам. И не просто к испанцам, а непосредственно к Филиппу II.
Причем попасть так, чтобы у этого злосчастного монарха не появилось и
тени сомнений в их подлинности. Надеюсь, вам, принцу Наваррского дома,
нет нужды объяснять, что укрощение сего жуткого дракона не в последнюю
очередь нужно для вашей же пользы?!
Глава 24
Любая система, зависящая от человеческой
надежности — ненадежна.
Второн закон Джилба
И потянулись дни лазаретного заключения. Мое сотрясение мозга
требовало не столько медицинского вмешательства, сколько покоя,
калорийного питания и внимательного ухода. Впрочем, и это не
обязательно. Уже на третьи сутки я был готов к активным действиям, и
хотя ссадина на лбу временами еще кровоточила, заставляя носить
повязку, особых неудобств ранение мне не доставляло.
Лис, бывший главным героем прошедшего боя, все никак не мог
встать на ноги, но стоило слугам баронессы Ван дер Хельдерн, явно
положившей глаз на увенчанного лаврами героя, посадить моего напарника
на лошадь — и он прекрасно обходился без помощи отбитых пяток.
Мано, чья рана оказалась довольно глубока и неприятна, все еще
отлеживался, страдая вынужденной неподвижностью, а более всего, как
это обычно бывает в часы невольного досуга, тяготясь разлукой с
молодой женой. Признаться, я бы тоже с радостью повидал и прелестную
Конфьянс, должно быть, скучающую ныне в захолустном гасконском замке
Артаньян, и мамашу Жози, некогда уверенно управлявшуюся с хозяйством
маршала Таванна, затем с борделем
Шишка
, а всего пару месяцев назад
и с двором королевы Маргариты Наваррской. Должно быть, ей, истинной
парижанке, тоже приходилось несладко в глухой провинции, где и
поговорить-то не с кем, а уж поорать — так и вовсе лучше на
пиренейские отроги. Народ в Беарне горячий — не мне чета! Но никакой
возможности увидеть старых друзей не было. Более того, неожиданно для
самих себя нам пришлось прощаться с братом Адриеном, затеявшим
возвращение ко двору моего милого
братца
. Конечно, это снимало
вопрос с доставкой депеши Рейли по назначению, а в дипломатических
способностях нашего капеллана у меня не было ни малейших сомнений. Но
все же расставание с ним было печальной неожиданностью.
— Сын мой! — с грустью в голосе вещал лжебенедиктинец,
благословляя остающихся в Маольсдамме. — Служение Господу призывает
меня вновь занять место при короле Генрихе, ибо кто наставит его на
путь Истины, кто обратит в великие деяния беспутные мечтания его? Вас
же, мессир, я умоляю помнить, о чем мы намедни говорили, и приложить
все силы, дабы свершить то, чего от вас ждут! — Он многозначительно
поднял глаза к потолку, должно быть, указывая, что заказчики
ожидаемого от меня подвига прячутся на чердаке.
Вообще ситуация складывалась довольно нелепая. Даже если не брать
во внимание, что ревнитель интересов его святейшества, защищая эти
самые интересы, не моргнув глазом вступил в союз с патриархом
самоэлитской ереси, как оказалось, против общего врага, но и тот и
другой увещеваниями и посулами склоняли меня, условно гугенота,
совершить то, в чем я и сам в какой-то мере был заинтересован. Они
попросту не видели серьезного мотива, способного подвигнуть
наваррского принца действовать, будь то на пользу Англии или же
Католической Церкви. А потому мое чересчур легкое согласие было для
них явно подозрительным. Однако не мог же я, в самом деле, объяснять,
что, во-первых, сам имею английские корни, во-вторых — католик и
действую по заданию Института, находящегося в мире, вход в который
никакая отмычка из волос корреда не открывает. И что хитросплетения
плановых разработок соответствующего отдела нашего богоспасаемого
заведения и мне самому не всегда понятны.
Но тут уж, как говорит пан Михал Черновский, достопочтенный
Мишель Дюнуар, ничего не поделаешь, как ни выходи из себя. Не дело
оперативников вмешиваться в планы руководства. Не желаешь действовать
по правилам — пожалуйста. Вокруг целый мир со своими проблемами.
Только ведь какая беда, неведомо уж, на сколько мы свои в этих мирах,
но в том, нашем, за стенами Института, — явно чужие.
Однако раз уж поведать о столь пикантных нюансах собственной
биографии нельзя даже святому отцу, без пяти минут духовнику, то след
пунктуально соответствовать характеру сросшейся с лицом маски. Что
может быть естественнее для храброго наваррского принца, как не
желание вникать в закулисные игры и подозрительные авантюры весьма
странных личностей.
— Святой отец! Но скажите, отчего бы вам самому не переправить по
назначению бумаги лорда Эгмота? Насколько я помню, во Франции у вас
изрядное количество союзников, прихожан и просто знакомцев. И многие
из них имеют широкие возможности. Отчего же не передать документы
кому-нибудь из них с тем, чтобы их получил, скажем, герцог Гиз? А
он-то уж точно позаботится ознакомить короля Филиппа со столь
радостными для него вестями.
— Что и говорить, ваше высочество, — с невозмутимым, как обычно,
смирением вздохнул монах. — Мысль не дурна, но есть в ней один изъян.
Новости, сообщаемые в переданном вам пакете, столь значительны, что
наверняка потребуют самой тщательной проверки. Конечно, за давностью
лет даже у такого могущественного человека, как властитель Испании,
может не оказаться возможности найти документы, а главное —
свидетелей, которые сммли бы подтвердить или опровергнуть те или иные
факты дней былых.
Однако же то, что касается нынешнего времени — вся Европа,
пожалуй, за исключением Англии, кишит низкими продажными шпионами
отцов доминиканцев. Эти шакалы в человечьем облике готовы за денье
продать и отца и мать. И уж можете не сомневаться, если кому-нибудь из
них, паче чаяния, станет ведомо, что документы получены из моих рук,
веры им будет не больше, чем нарисованным замкам, высящимся над ширмой
кукольника.
Вы же — совсем иное дело! Если не ведать всей подоплеки, то кто ж
усомнится, что обретение испанским королевским домом столь храброго и
деятельного принца не выгодно ни Франции, ни уж тем более Наварре. С
другой стороны, вы отправлялись на родину с тайной миссией, ища союза
между двумя исконно связанными королевствами. Стало быть, документ,
доказывающий происхождение лорда-протектора от законного брака Марии
Тюдор и короля Филиппа, был передан вам лично ми
...Закладка в соц.сетях
