Жанр: Фантастика
институт экспериментальной истории 8. Воронья стража
...режде всего,
если я пойду с вами, а ведь в случае спасения маркизы Дорсет я
вынуждена буду уйти с вами, кто позаботится о моем отце? Кто
гарантирует мне, что месть лорда-протектора не обрушится на его
голову? Второе — кто позаботится о воронах Тауэра? Без меня они могут
покинуть эти стены, а ведь вы сами знаете, чем это грозит для всей
Британии, тем более сейчас, когда испанцы так близко! И наконец,
последнее. И я, и мой род сполна получили от щедрот Елизаветы. Если бы
меня спросили, желаю ли я видеть ее своей королевой, я бы не нашла
причин избрать себе эту пожилую леди. А потому, полагаю, будет
справедливо, если опасности, которым подвергнем себя мы — я и мой
отец, — будут достойно вознаграждены. Надеюсь, сир, вы правильно
поймете мои слова и не сочтете, что они продиктованы бесчестной
алчностью.
Признаться, я не ожидал таких речей от милой девушки, но, с
другой стороны, отказать им в резонности было невозможно. И эти
вопросы требовали ответа точно так же, как время действия.
— Начну с последнего вопроса, Олуэн, — вздохнул я. — Не уверен,
что мои ответы удовлетворят твой интерес, но то, что я скажу, чистая
правда. У меня нет владений в Англии, и я ничего не могу обещать вам в
награду. Даже во Франции сейчас все, что у меня есть, — это громкое
имя, которое многих отнюдь не радует. Конечно, если нам удастся
вернуть свободу королеве — верю, она не останется безучастной к вашей
судьбе и по достоинству наградит за свое спасение. Я буду лично и
весьма настоятельно просить ее об этом.
Далее: что касается воронов. Мне хочется верить, что эти мудрые
птицы живут в Тауэре отнюдь не ради людских подачек. В конце концов,
во всем мире они прекрасно находят себе корм без помощи человека. Они
следуют предначертанному, как и всякий, кто способен осознать
предначертание, и если им действительно дорога Англия, они не покинут
Тауэр. К тому же лорд-протектор сейчас будет хвататься за любую
соломинку, чтобы удержаться на плаву, а потом, он скорее лично скормит
вашим подопечным палату общин, чем подвергнет Британию такому
несчастью, как оставить эти стены без вороньей стражи.
И еще: это может показаться странным, но в ближайшее время их
работу предстоит выполнять нам. Что же касается Дэвида ап Райса, — я
помедлил с ответом, — пусть со спокойным сердцем обменяет личную
безопасность на завещание Марии.
Глаза Оуэн удивленно расширились.
— Я не понимаю вас, мессир. Вы рискуете жизнью, желая освободить
Елизавету, и в то же время предлагаете отцу предать огласке документ,
который способен ее погубить.
— Совсем нет, — покачал головой я. — Если вдуматься, опасность,
которой подвергается Елизавета, ничтожна. Однако же этот старый клочок
пергамента спасет жизнь вашему отцу. Рейли сдержит обещание — я его
знаю. Он сам пишет правила игры, в которую играет, но строго их
придерживается. Если дело удастся так, как я задумал, завещание Марии
будет не опаснее чернил, которыми оно написано. Если же нет, с
завещанием или без завещания, королева лишится всего.
Я не сомневаюсь, что Рейли схватится за эту старую тайну, желая
свести на нет право на трон последней из Тюдоров, но, как говорится,
любое отрицание содержит утверждение. Кровавая Мэри лишила наследства
младшую сестру, но она оставила Британию Филиппу II. А что-что, но
дарить королевство испанцам Рейли не пожелает ни под каким предлогом.
Стало быть, можно держать пари, тайна и впредь останется тайной. Не
знаю, удовлетворил вас мой ответ или же нет, но это все, что я могу
сказать. Решать вам.
Мое сердце стучало, как барабан на церемонии подъема флага, когда
королева, не эта, томящаяся в застенках, — другая, восседающая на
престоле в наше время, обходя кадетов, вручала нам первые офицерские
погоны. Пожалуй, сделай я прелестной валлийке предложение стать моей
женой — и тогда б не волновался более, чем сейчас!
Раздумья девушки затягивались, и это казалось дурным знаком. Как
гласил мой богатый опыт, решения, принятые в здравом рассуждении, не
способствуют дерзким прорывам. Олуэн было что терять, и хотя досужий
наблюдатель мог бы утверждать, что, в сущности, если отцу девушки
ничего не угрожает, то потеря невелика, я прекрасно понимал, что на
кону стоял привычный обжитый мир. Впереди же зубастой пастью зияла
неизвестность.
— Хорошо, — наконец после долгого молчания проговорила Олуэн,
кивая. — Я помогу вам, мессир, хотя совсем не уверена, что поступаю
верно.
День был занят хлопотами. Я вновь чувствовал себя полководцем на
поле боя, на глазах у противника перегруппировывающим силы для удара.
Мой испанский страж-соглядатай всякий раз с неохотой тащился следом,
когда его сановному пленнику взбредала в голову идея побеседовать с
дядюшкой Филадельфом о дальнейшем маршруте вращения Колеса истории или
же справиться о здоровье старого адмирала де Корвовеккьо. Когда
стемнело, я отпустил подкормленного
цербера
передохнуть и с
нетерпением стал дожидаться обещанного призраком обезглавленной
королевы условного грохота. На этот раз леди Анна объявилась, не
дожидаясь полуночи, в весьма приподнятом состоянии — буквально у
самого потолка. Беседа с ней была недолгой, но весьма содержательной,
а главное — сулила далеко идущие последствия. Когда же привидение
развеялось, в моих покоях опять появилась Олуэн с чашей вечернего
грога, настоянного на гвоздике и шафране.
— Ну что? — от волнения переходя на шепот, заговорил я, принимая
из рук девушки чашу с ароматным напитком. — Охрана прельстилась
угощением?
— С этим все прекрасно! — кивнула девушка. — Ваш друг приготовил
такую соблазнительную ароматную сдобу, что я сама едва удержалась,
чтобы не попробовать. Уверена, к полуночи всё съедят.
— Если раньше не отключатся, — усмехнулся я.
— Но, ваше высочество, беда в том, — перебила меня валлийка, —
что маркиза Дорсет не желает с вами бежать.
Глава 21
Лондон — прекрасное место для жизни,
если вы можете из него уехать.
Артур Бальфур
Наполненная до краев чаша едва не выпала у меня из рук.
— То есть как это — не хочет?! — после минутного отсутствия дара
речи через силу выдавил я.
— Ваше высочество желает, чтобы я повторила все слова,
произнесенные леди Элизабет в ваш адрес, или же пощадит стыдливость
бедной девушки?
— Сакр дье! — сквозь зубы выругался я. — Что там она уже
нарисовала в своем воспаленном воображении?
Вместительный кубок, наполненный душистым напитком, призванным
горячить кровь мужчин, опрокинулся в мою глотку, точно это был стакан
воды.
— Мисс Туддр полагает, что вы сообщник лорда-протектора, что
именно вашему коварству она обязана нынешним положением и что побег —
лишь очередная уловка для того, чтобы лишить ее жизни, не доводя дело
до честного суда.
— Проклятье! — Я опустил кубок на столешницу с такой силой, как
будто желал расплющить его в блин.
Если вдуматься, у королевы действительно имелись основания не
доверять мне, как, впрочем, и опыт, рекомендовавший держаться подальше
от столь рискованных авантюр. Когда-то ее уже пытались обвинить в
поддержке мятежников, поднявших на знаменах имя юной принцессы. И хотя
никаких доказательств этому отыскать не удалось, все прекрасным
образом понимали, что благословение, если не письменное, то устное, у
повстанцев все же имелось. В те давние годы оправдательная речь
заложницы королевских страстей и ее поведение на суде были безупречны.
Елизавета была оправдана целиком и полностью, тем самым влепив звонкую
пощечину Марии Кровавой и ее окружению.
С тех пор королева лишь поднаторела в искусстве риторики, и можно
было не сомневаться — ее взвешенная, аргументированная, образная речь
произвела бы на судей куда большее впечатление, чем порывистая,
яростно-резкая речь лорда-протектора. К тому же где, как не на этом
процессе, судебной власти демонстрировать свою независимость. Да и в
чем мог обвинить ее недавний корсар?! В казни католических священников
в протестантской Англии? Суд бы не принял к рассмотрению такое
богоугодное дело!
В идолопоклонничестве? Конечно, Бэт Тюдор любила именовать себя
Дианой, а от той полшага до Гекаты — демонической богини ночи. Однако
же и сам Рейли не был чужд таких забав. И именно этой Диане посвящал
стихи весьма хвалебного свойства. К тому же кто решится судить за
идолопоклонничество главу англиканской Церкви?
Что еще? Смерть Эммы Дадли — жены лорда Роберта, своего
конкурента на ложе королевы-девственницы? Об этой загадочной гибели
шептались много. И злые языки действительно приписывали внезапную
кончину законной супруги королевского фаворита влюбленной Елизавете.
Лишь в наше время стало возможным доказать, что эта смерть — нелепая
случайность и не беспощадная рука наемного убийцы, а банальное
защемление нерва привело несчастную женщину к трагическому падению с
крутой замковой лестницы. Конечно, нелюбовь государыни к сопернице
была широко известна, но, как гласит один из основных принципов
юриспруденции,
впоследствии не значит вследствие
. Фактов против
Элизабет Тюдор и покойного Роберта Дадли нет, а разговоры, как
говорится, к делу не приложишь.
Обвинять свергнутую королеву можно долго и цветисто, а вот
судить, прикрываясь хоть какой-нибудь видимостью закона, было
абсолютно бессмысленно. Будь ты хоть три раза лорд-протектор, либо
ставь над каждым судьей по личному палачу с занесенным топором, либо
даже не суетись — оправдают. Закон суров, но это закон!
А что, спрашивается, Рейли делать с оправданной королевой? Палата
общин ее поддержит, это можно даже на звезды не смотреть! Народные
избранники глядят на Рейли с ужасом и негодованием, а Елизавета —
человек свой, с ней можно нормально торговаться. Как ни крути, а не
зря Уолтер суд над венценосной девственницей в долгий ящик
откладывает. Ужо пусть себе пылится! А если припрут так, что отступать
будет некуда — всплывут из небытия и
неопровержимые доказательства
рождения Елизаветы от одного из любовников Анны Болейн, и королевские
корни самого лорда-протектора… Как говорится, не можешь победить
хоккеистов на их поле, меняй поле — играй с ними в шашки! Кому нужна
дочь казненной ведьмы от какого-нибудь там Норриса, а то и вовсе от
итальянского тенора?! А тут как раз такой весь из себя законный Уолтер
Габсбург-Тюдор. Правда, по условию договора с дядюшкой Филадельфом,
грамотку о происхождении найденного в девонширских болотах королевича
я должен был прихватить с собой для убедительной передачи испанцам, но
при случае долго ли старому хрычу изготовить еще один,
абсолютно
достоверный
экземпляр?!
— Проклятье! — едва не срываясь на звериный рык, через силу
проговорил я, с удивлением ощущая, как начинает жечь кожу шнурок
символа веры. — Все уже запущено! Останавливаться поздно! Если
королева не пожелает идти с вами по доброй воле, клянусь, я погоню ее
из Тауэра собственной шпагой!
— Но может быть, лучше оставить все как есть?
— Шевалье д'Орбиньяк уже приготовил угощение с зельем для стражи,
вы его передали по назначению. Так что, даже если все, что мы
задумали, сорвется, вам будет необходимо скрыться. Ни времени, ни
права на очередные попытки у нас нет. Завтра утром ее величество
должна покинуть крепость. Слишком много поставлено на карту. Действуем
так, как было задумано! Перед рассветом будьте на месте. Я сам
договорюсь с королевой. И если вдруг в доме лейтенанта будет
неспокойно, оставьте на окне зажженный фонарь — это будет мне знак и…
Да поможет нам Бог!
До рассвета была еще целая ночь. Короткая летняя ночь, когда
солнце, едва остыв в волнах Атлантики, опять выныривает, чтобы обжечь
лучами синеву небосвода. В это время года приставленная к королевской
сокровищнице круглосуточная стража едва успевает пропустить по
кружке-другой пива да тряхнуть несколько раз стаканом с разноцветными
костями. А там и рассвет! Время законного отдыха. Я помнил
сокровищницу Тауэра наших дней — с натасканной охраной и техническими
средствами безопасности, реагирующими на вибрацию, на каждый чих, едва
ли не на косой взгляд. Как же объяснить не кому-либо, а самому себе,
что в прежние времена для этой цели хватало одного, от силы двух
стражников.
Как-то, лет сто спустя, один из соратников Кромвеля — ирландский
полковник Томас Блад с парой приятелей, пользуясь несовершенством
охраны, уже совершил дерзкую попытку ограбления сокровищницы. Связав
опешившего от неслыханного злодейства смотрителя, троица совсем было
завладела драгоценностями правившего в те годы Карла II. На беду
отчаянных грабителей, в помещении заветного хранилища появился сын
поверженного смотрителя — гвардейский офицер, едва сменившийся с
поста. Самое забавное, что пойманный с поличным налетчик па голубом
глазу потребовал встречи с королем и та вскоре состоялась. О чем
шептались между собой полковник Блад и не так давно восстановленный на
отцовском троне Карл II, так и осталось тайной. Однако не прошло и
нескольких дней, как ирландский авантюрист вновь оказался на воле, и
не просто обрел свободу, но и получил от короля земельный надел и
пятьсот фунтов ежегодной пенсии. Но с тех пор охрану сокровищницы
усилили.
Задача же, стоявшая этой ночью перед нами, резко отличалась от
той, которую ставил себе удачливый полковник. Но в историю Англии наше
ограбление могло бы войти с куда большим грохотом и вызванным им эхом
в поколениях.
И вот, наконец, часы на далекой колокольне Вестминстера огласили
начало очередного дня. Именно в эту минуту сквозь мельчайшие щели в
стенах и дверях королевской сокровищницы начал сочиться темный дым. Он
становился все гуще, так что спустя считанные минуты у стражей
хранилища королевских драгоценностей не оставалось сомнений, что в
помещении бушует пожар.
Вероятно, первой мыслью обоих хранителей государевых сокровищ
было покинуть пост и в ужасе бежать. Однако гнев скорого на расправу
лорда-протектора был страшнее пламени, разгоравшегося за дверью. Тем
более что просачивавшийся дым вовсе не был таким удушливым, каким
обычно бывает он при пожаре. И если в первые минуты паники
взбудораженные караульщики не оценили этот факт, подсознательно их
мозг отсутствие угара все же зафиксировал. Звериным чутьем ощутив, что
угрожающая опасность не так велика, как могло показаться,
переполошенные стражи с криками бросились спасать усыпанные каменьями
золотые короны, скипетры, филигранной работы перстни, мечи — словом,
все то, что составляло гордость королевства — священные реликвии его
государей.
Едва массивные створки дверей, закрывающих вход в сокровищницу,
распахнулись, как густые клубы темно-серого с белой проседью дыма
винтом вырвались наружу, порождая ужас в душах спешащей на помощь
стражи. Гулко ухнул колокол, оповещая и без того потревоженных криками
обитателей Тауэра о пожаре. Багры, топоры, ушаты с водой — все это
хваталось, передавалось из рук в руки и бросалось в суматохе
импровизированными пожарными, все больше и больше заполняющими двор
крепости. Осилить царивший в Тауэре хаос, пожалуй, был способен лишь
Рейли, но его в Тауэре как раз и не было. Чудовищная работоспособность
лорда-протектора, готовившего с бору по сосенке отряд для отправки
против мятежного лорда Фаттлмаунта, в этот раз сыграла нам на руку.
Бестолково выплескивая содержимое ведер в задымленный проход,
стражники суетливо теснились, опасаясь лезть в огнедышащее жерло.
Большая часть того, что предназначалось пламени, оседало на белесые, в
зеленых прожилках мха камни стен, ожидая минуты, чтобы испариться. Но
когда огромный раскаленно алый шар с гулом, точно поезд саб-вэя,
вырвался наружу, толпа в страхе отпрянула, оглашая двор нестройными
испуганными воплями. Но то, что предстало огромным от страха глазам
откатившейся толпы, заставило разгоряченную пожаром кровь заледенеть в
жилах.
Дым, языки пламени — все это в единый миг исчезло, как и не
бывало. Впрочем, выражение
как не бывало
здесь не совсем уместно,
поскольку пожара действительно не было. Но радоваться чудесному
спасению от ужасающего бедствия никому в этот миг не пришло в голову.
Вслед за сгинувшим бесследно огненным шаром во двор Тауэра один за
другим начали выплывать белесо-прозрачные, колеблющиеся на ветру
призраки. Честно говоря, я и подумать не мог, что в Тауэре их обитала
этакая уйма!
Не дожидаясь Хеллоуина, разряженные, как на парад, в лохмотьях,
саванах, обезглавленные, с кровавыми ранами, кто в цепях, кто в
колодках — они молчаливо плыли над головами остолбеневшей в суеверном
ужасе толпы, образуя своеобразный мертвый коридор. В костлявых руках
каждая из неупокоенных жертв пяти веков произвола несла корону,
скипетр, державу, драгоценный щит или хотя бы пригоршню монет.
Я невольно улыбнулся, глядя на выстраивавшуюся в ночном небе
процессию. Куда там полковнику Бладу с его примитивным налетом до
такого ограбления!
Олуэн зябко жалась к моему плечу, то ли продрогнув от ночной
прохлады и сырости, тянущей от реки, то ли в душе ужасаясь
происходящему. Хотя, по моим предположениям, уж она-то должна была
водить знакомство со всеми призрачными обитателями древней твердыни.
Однако, как ни велик был ужас, овладевший застывшей стражей и челядью,
козырный трюк полуночного шоу был еще впереди.
Вот наконец стройные шпалеры парящих в воздухе духов были
выстроены. Гонимые призрачным ветром бесплотные тени висели поверх
голов замершей публики, и рваные их одеяния развевались отшумевшими
знаменами. Казалось, было слышно, как в страхе скребутся в подземельях
неистребимые тауэрские крысы, горя желанием спешно покинуть это
ужасное место. И тут из-под свода сокровищницы, под звуки неведомо
откуда грянувшей заунывной трубы, волоча по воздуху длинный шлейф
горностаевой мантии, возник знакомый мне уже едва ли не до боли
призрак Анны Болейн. В руках королева призраков держала нечто, явно
сработанное из серебра лунной дорожки и щедро изукрашенное светом
майских звезд. Других слов для описания не существовало. Хотя я честно
пытался их подобрать.
— Венец Гвендалайн! — ошарашено прошептала Олуэн.
— Он самый! — ответил я, не спуская завороженного взгляда с
восхитительного, невероятного венца. Он был прекрасен, грандиозен! Но
что следовало отметить, было в этой древней короне нечто непостижимо
странное. Не то чтобы отталкивающее — не притягивающее. Будь я королем
— вряд ли бы стал носить его. Разве что в самых торжественных случаях.
К такому венцу надо иметь особую голову — не моей чета!
Между тем призрак с заветным сокровищем взмывал все выше,
разрывая ночной мрак жутким сиянием. Вот мантия, украшавшая плечи Анны
Болейн, сама собой развернулась, точно параплан, и, скользя по
незримому потоку ночного ветра, полетела вниз. Вслед за этим во двор
Тауэра градом посыпались монеты, короны — словом, все то, что ныне не
составляло ни малейшей ценности для тающей в воздухе скорбной вереницы
бесплотных духов. Лишь только венец Гвендалайн, сияя звездой в руках
уже почти незримого призрака, медленно уплывал из Тауэра,
демонстративно покидая поруганную резиденцию королей Британии.
Для нас с Олуэн это было сигналом к началу действий. Пока
онемевшая толпа, тыча в небо пальцами, не находила слов, чтобы описать
сию неописуемую процессию, никто и не подумал следить за тем, кто и
куда передвигается в этот момент по Тауэру. Покуда все шло
замечательно. Можно было не сомневаться, что завтра многократно
приукрашенная весть о неурочной выходке духов обойдет весь Лондон, а
уже через неделю во всем королевстве не найдется уголка, где бы ни
рассказывали ужасов об исчезновении заветного венца истинных
властителей острова.
Старинная легенда обретала второе дыхание, и это было как раз то,
что нам надо.
— `Капитан!` — раздалось на канапе связи радостное восклицание
Лиса. — `Зрю воочию лучшее в мире привидение с короной! Заходит на
посадку по глиссаде, шо тот Бэтмен на авиасалоне. Так шо считай, дело
в шапке и она уже наша! Крутая, я тебе скажу, штуковина!`
— `Я видел издали`, — поспешил с ответом я. — `Позже, даст Бог,
рассмотрю поближе. А сейчас — извини, я сосредоточусь на Елизавете`.
Связь отключилась, и я с нетерпением уставился на окна дома
лейтенанта, где должен был появиться прочерченный фонарем крест —
условный сигнал Олуэн.
По логике приключенческого жанра, к которому, несомненно,
относится побег из застенков Тауэра, вероятно, следовало заметить емко
и лаконично:
Стража спала*.
Однако в данном случае это было бы неверно. Да и как тут уснешь,
когда летучий дивизион неупокоенных призраков устраивает пляску духов
и смотр-парад своих частей. Простите за невольный каламбур! И все же
неусыпную охрану Элизабет Тюдор абсолютно не волновали суета и паника,
царившие во дворе крепости. Их вообще ничего не волновало.
Улыбчиво-расслабленные лица девонширских головорезов вполне
недвусмысленно указывали, в каких далеких эмпиреях витало сейчас
одурманенное сознание хозяев этих лиц. Один из стражей, с бородой едва
ли не от глаз и с черными усами врастопырку, сидел, вытянув ноги
поперек заветной двери, и самозабвенно, точно соску, облизывал
указательный палец. Я отодвинул его мосластые ходули от прохода, но
он, не обратив внимания на бесцеремонные действия невесть откуда
взявшегося наглеца, лишь отвернулся носом в стенку, добиваясь
материнского молока из-под почерневшего от грязи ногтя.
Тихо, стараясь не скрипеть, я толкнул дверь покоев августейшей
пленницы. Понятное дело, я мог бы застигнуть ее в кровати, и это,
несомненно, был бы моветон. Но в такие минуты не до строгого
придворного этикета. Наудачу, ее величество, вероятно, еще не ложилась
почивать. Полностью одетая — хоть сейчас вводи послов на прием, она
сидела в высоком кресле, вцепившись пальцами в резные подлокотники,
точно надеясь, что золоченые грифоны, любезно подставившие ей спины,
оживут, чтобы защитить от творящегося вокруг сумасшествия. Однако
пирожков с гашишем королеве не досталось, а потому участь грифонов
была горька — по-прежнему оставаться резными подлокотниками.
— Абсолют! — вперив в меня немигающий взгляд светлых тюдоровских
глаз, точь-в-точь папаша Генрих, очень четко произнесла Елизавета. —
Потрудитесь объяснить, что здесь происходит?!
— Мадам! Как вы уже знаете, я здесь, чтобы помочь вам бежать из
Тауэра. Поверьте, это весьма непростое дело, раз уж мертвые участвуют
в нем наравне с живыми! Все, что вы, вероятно, наблюдали вблизи
Башни-Сокровищницы — отнюдь не плод болезненного воображения. Ваша
покойная матушка во главе воинства призраков Тауэра дерзнула попрать
веками заведенный порядок, чтобы помочь мне освободить свою
кровиночку, то есть вас, сударыня.
— Очередная ложь! — возмутилась королева. — Я не сомневаюсь, это
новая уловка Рейли! Этот лживый изменник желает погубить меня! Но я
этого не допущу! И не смейте понапрасну тревожить душу моей бедной
матери! Я верю, когда б она могла — то сама бы пришла молвить слово
утешения своей злосчастной дочери.
— Как же! — хмыкнул я. — Не далее трех часов назад я умолял ее об
этом, прося отрекомендовать меня вам, чтобы здесь и сейчас не было той
нелепой сцены, в которой мы с вами, увы, принимаем участие. Если
желаете, могу передать то, что сказала она. И ваше дело — верить мне
или нет! Но я заклинаю вас: хоть на несколько минут отбросьте
подозрения и проявите ту проницательность и мудрость, которые снискали
вам славу не только первейшей красавицы среди христианских королев, но
славнейшей и дальновидной государыни!
Неприкрытая лесть, жестко, по-мужски высказанная прямо в глаза, в
девяти случаях из десяти — безотказное оружие. Вот и сейчас лицо
королевы просветлело, что было заметно даже в зыбком сиянии ночных
светилен, и упорная складка губ заметно расслабилась. Елизавете Тюдор
вот уже месяц с лишним не говорили комплиментов. Ободренный увиденным,
я заговорил вдохновенно, точно древний бард:
— Когда вы спали, незримый призрак Анны Болейн много раз приходил
и стоял в ногах у вашего ложа. Безмолвно, опасаясь разбудить и
напугать, любовалась несчастная своей дочерью, вспоминая, как вы
лежали на шелковых простынях прелестной колыбельки. Она бояла...
Закладка в соц.сетях
