Жанр: Фантастика
институт экспериментальной истории 8. Воронья стража
...о городу свой товар. Однако на
этот раз содержимое вместительных плетенок благим матом горланило
по-испански, то ли негодуя по поводу столь непочтительного способа
транспортировки живых людей, то ли, наоборот, предвкушая радость
свободы. Все они были пленниками из числа абордажной команды,
застрявшей на палубе каравеллы. Каждым из освобождаемых нами испанцев
был ранен в ночь битвы и сейчас вряд ли мог представлять серьезный
интерес в качестве бойца. Мы же одним махом избавились от семи лишних
ртов, да к тому же переправили секретное послание дону Гарсиа.
В отправленном мною письме говорилось, что поскольку я возглавляю
посольство лорда-протектора во Францию, то, стало быть, обладаю
дипломатической неприкосновенностью. Если генерал де Сантандер без
препон изволит пропустить меня и моих людей во Францию, то я покину
Маольсдамме, оставив город на добрую волю победителя. В противном же
случае всем пленникам во главе с доном Хуаном де Агиляре грозит
смерть, и крепость будет драться, пока жив хоть один ее защитник.
Честно говоря, у меня и в мыслях не было покидать крепость и
через земли Фландрии добираться на
родину
. Однако я и не рассчитывал
на благожелательный ответ. Не для того герцог Альба снаряжал сюда
особый корпус, не зря испанцы волокли под стены Маольсдамме осадные
бомбарды, чтобы драгоценная добыча выскользнула из рук, махнув на
прощание хвостом. Надеяться на это мог лишь очень наивный человек.
Таковым, безусловно, не был испанский генерал, да и меня он вряд ли
почитал за такового. Стало быть, определенный интерес у дона Гарсиа
мое диковинное послание должно было вызвать.
Как ни крути, а на условия капитуляции, выдвигаемые принцем
крови, следует отвечать. Раз так, значит, в ближайшее время испанский
военачальник будет занят вопросом, далеким от всего того, что творится
вокруг. Тело же без головы, каким бы сильным оно ни было, лишь гора
мяса и костей. Пока что все складывалось именно так, как я и
предполагал. Потревоженные ночной демонстрацией испанцы начали
успокаиваться, караулы, узнав, что генералу были переданы условия
сдачи, облегченно вздохнули. Те, кому не спалось, собрались у костров
послушать освобожденных пленников. Дон Гарсиа, вероятно, сел в своем
шатре писать уничижительный ответ перетрусившему французу… И вот тут с
тыла, со стороны выстроенного в каре обоза по незваным гостям ударили
добровольцы под командой Мано. Выйдя и море на двух крошечных
суденышках, используемых гёза-ми для своих набегов, они, пользуясь
ночной тьмой и суматохой у стен крепости, высадились в полумиле от
города и небольшими группами, кое-где перебежками, кое-где ползком,
добрались до места сосредоточения перед атакой.
Грянувший в ночной тишине залп был полнейшей неожиданностью для
испанцев. Суматошно хватаясь за оружие, они бежали туда, где ожидалась
атака, а то и вовсе пытались спрятаться за палатками, вдохнув
тлетворный запах паники, висящей над лагерем. Однако жесткой горячей
сечи, которая, должно быть, уже рисовалась в распаленном воображении
детей Мадрида и Сеговии, не последовало. Вместо этого в тяжелые возы
обоза полетели горшки с зажигательной смесью, сооруженные под
руководством Лиса из рисовой водки и лампадного масла. Буйное пламя,
расползаясь по фургонам с провиантом для войск и фуражом для коней,
ярко осветило округу, демонстрируя улепетывающих к морю диверсантов.
Разрозненные выстрелы вдогон скорее были актом отчаяния, чем
осознанным действием. Неизменно твердый в лихой атаке шевалье де Батц
прекрасно знал, когда для победы следует отступить.
Пожар, особенно ночной пожар, — тяжелое испытание для
человеческой психики. Войско, в считанные мгновения превратившееся в
мечущуюся без видимого смысла вооруженную толпу, порывалось тушить
огонь. Но ни вода, приносимая в кадках и шлемах, ни срываемые
алебардами полотнища фургонов, объятые пламенем, точно жертвенный
костер, — ничего не могло решить задачу, которую ставили перед собой в
этот миг все находившиеся в лагере, от умудренного боями полководца до
вовсе зеленого подростка-барабанщика. Часть офицеров, не утративших
хладнокровия посреди ночного кошмара, пыталась организовать воедино
разрозненные усилия. Но их никто не слышал и не желал слышать.
Мечущееся над возами пламя бросало черно-алые отблески на полубезумные
лица осаждающих, превращая их то ли в демонов, то ли в еще каких
выходцев из преисподней.
— Воды! Воды! — летело над лагерем.
Но вот один из испанцев, пытающихся зачерпнуть шлемом воду из
рва, упал туда, широко раскинув мгновенно ослабшие руки. Наклоненное
над берегом тело рухнуло, вздымая брызги, а голова, отсеченная
появившимся из глубины кривым сабельным клинком, упала в траву, все
еще хватая воздух открытым от ужаса ртом.
— А-а-а-а!!! У-у-у-у!!! О-о-о!! — Темные воды расступились, и
из-под них, точно армия утопленников, вызванная к жизни богомерзким
колдовством, на земную твердь полезли ухающие филинами, воющие
волками, голосящие заунывно, точно грешники, сбежавшие из адского
пекла обнаженные усачи с клоком мокрых волос на макушке. Широкие
кожаные пояса с ножнами сабель да нательные кресты — вот все, что было
на соратниках Лиса.
Шевалье д'Орбиньяк с его ужасающей дружиной возникли из-под воды
за спинами переполошенных канониров брешь-батареи, и смертельная
пляска отточенных сабель ворвалась в обезумевшую от ужаса толпу,
разбрасывая вокруг себя взрывающиеся алыми брызгами кровавые струи и
вырывая пламя жизни из пластаемых клинками тел.
— Круши! — неслось над укреплениями горнверка. — Рубай в пацючу
дупу! [В крысиную задницу!].
Огонь, полыхающий над возами, шарахаясь из стороны в сторону,
вырывал из темноты то одно, то другое искаженное в зверином оскале
лицо с прилипшим к выбритому лбу мокрым оселедцем.
— Жги нэмчуру!
Как я и предполагал, крепостной ров сообщался с одним из
городских каналов. Подъемная решетка, закрывавшая вход в проложенную
под землей гигантскую трубу, немилосердно приржавела и не желала
двигаться с места. Но общими усилиями удалось, как выражался Лис,
уговорить и ее. А дальше был недлинный, но весьма мрачный переход по
залитому водой тоннелю, где бурдюки с воздухом — вот все, что отделяло
мир живых от мира мертвых. Дальше было проще.
Увлеченные тушением пожара испанцы не обратили внимания на
выныривающих поодаль от лагеря
ночных демонов
. Тьма скрыла их от
чужих глаз. А дальше — полые тростинки во рту и неслышная казачья
манера подплывать вплотную к месту атаки. Быть может, никто в целом
мире не справился бы с поставленной мною задачей, но я знал, с какими
героями имею дело.
— Заштовхуй, заштовхуй! [Запихивай, запихивай!] — ревел, точно
раненый слон, Иван Волошанин, один за другим посылая в ствол
бронзового монстра пороховые заряды, уложенные в небольшие бочонки на
позиции батареи. Еще четверо его собратьев споро управлялись с
оставшимися
перекормленными
порохом бомбардами.
— Пыжуйтэ! — Банник в могучих руках громадного казака выглядел
едва ли не тростью, чем-то сродни дирижерской палочке. Как-то не
верилось в этот момент, что обычно с этим металлическим стержнем
управляются двое неслабого десятка мужчин.
— Пидпалюй! — горланил разгоряченный ватажник. — Рятуйся!!!
Шибче, шибче! [Попаливай! Спасайся!!! Быстрее, быстрее!] — Вся
голозадая орава, словно разом забыв о еще отбивающемся противнике,
развернулась и опрометью бросилась к стенам Маольсдамме.
— Канониры товьсь! — командовал я. — Картечью прямой наводкой по
преследователям!
Пушкари у сведенной воедино батареи
Вепря
замерли с подожженным
фитилями, ожидая следующей команды. Я медлил, высматривая, когда
рассыпавшаяся в шеренгу казачья братия достигнет стен. Раз! Десятки
канатов полетели вниз, точно своеобразные удочки. Одно мгновение — и
множество сильных рук потянуло их наверх, но уже с перепоясанным
саблями уловом. Два! Нестерпимо рыжее пламя с грохотом взвилось в
небо, разметывая по округе искореженные обрывки бронзы.
— Пли! — скомандовал я, и шесть корабельных пушек смачно
выплюнули картечь навстречу ошалевшим от предыдущего взрыва
преследователям. Я обернулся к стоящему позади офицеру:
— Ну что ж, месье дю Плесси, по-моему, вылазка вполне удалась.
Теперь повоюем!
Глава 26
Всякая вечность тянется нестерпимо
долго. Особенно под конец.
Аббат Фариа
Наступательный пыл испанцев угас вместе с пламенем ночного
пожара, и с утра, моросящим дождем оплакивающего вчерашние потери,
потянулись унылые дни осады. Лишенные поддержки с моря, наши
противники ограничивались пальбой из аркебуз по всякой фигуре,
мелькнувшей на крепостной стене, да демонстративной активностью, вроде
маршей на виду засевших под защитой каменных парапетов голландцев или
же работ по укреплению временного лагеря, Наученные горьким опытом,
этому вопросу они уделяли весьма настоятельное внимание.
Но в целом стояние испанцев под городскими стенами не слишком
выбивало местное население из привычного делового ритма. То есть да,
чувствовалась нехватка дров, и рыбаки, составлявшие изрядную часть
населения, роптали на недостаток соли, но в целом склады герцога
Оранского позволяли держаться весьма долго. Вероятно, дон Гарсиа это
понимал, а потому ждал подкрепления.
Неуемный испанский гонор, а более того страх перед яростным в
гневе герцогом Альбой, слывшим самым безжалостным среди испанских
полководцев, мешал ему признать очевидное и отступить от крепости. Сил
для штурма у него было маловато. Ободренные успехом дерзкого набега,
горожане сейчас охотно записывались в ополчение и с видимым
удовольствием поносили
грязных мавров
, прячась за мощные крепостные
стены. Теперь чиело защитников выросло до пятисот человек — весьма
достойное соотношение сил, если следовать канону военной мысли,
предписывающему не менее чем пятикратное превосходство в людях при
штурме долговременных фортификационных сооружений.
Впрочем, надо отдать должное, аркебузиры у испанцев были весьма
недурственные. Стоило лишь самонадеянно зазеваться на боевой галерее,
как меткая испанская пуля немедля возвращала зеваку к действительности
или же, наоборот, заставляла его с этой действительностью расстаться.
К моему стыду, среди тех, кто подставился под вражеский огонь,
оказался и я сам. Объясняя дю Плесси способы прорыва укреплений
противника, я неосторожно высунулся, указывая место, где, на мой
взгляд, стену палисада можно легко развалить, и в тот же миг свинцовый
шарик с мерзким звоном врезался в кирасу чуть ниже плеча, бросая меня
навзничь, точно кеглю.
— Принца убили!!! — пронеслось над стеной.
На носилках раненого полководца доставили в особняк Ван дер
Хельдерна, где знатным пациентом в свое удовольствие занялся местный
хирург, он же брадобрей. По сути, рана была не слишком опасна.
Миланские доспешники потрудились на славу! Аркебузная пуля,
расплющившись в блин, вмяла стальную пластину нагрудника на три пальца
ниже ключицы и, продавив глубокую борозду, застряла в оплечье. Пара
сломанных ребер — вот и все, что дал меткий испанский выстрел, но
дышать с такой раной было весьма болезненно. В конце концов, подытожив
свои наблюдения, высокоученый хирург, помянув Гиппократа, Эскулапа и
модное ныне медицинское светило доктора Парацельса, прописал мне
постельный режим, абсолютный покой, жидкие каши и бульоны. С чем и
откланялся, пообещав лично справляться о моем самочувствие утром, днем
и вечером.
Оборону крепости возглавил недавний коронель Наварр-ской гвардии
шевалье Маноэль де Батц де Кастельмор д'Ар-таньян — отважнейший из
сынов Гаскони, настолько же несгибаемый в обороне, насколько яростный
в атаке. Я же, в ожидании его докладов, бездарно валялся на баронской
перине, лишенный возможности лично принимать участие в боевых
действиях, а потому тревожимый тысячей всевозможных мелочей и
раздражаемый даже криками вечно голодных чаек за окнами. Какой уж тут,
к черту, абсолютный покой?! Воистину, нет ничего более утомительного
для сильного деятельного мужчины, чем предписанное лекарями
вынужденное безделье! Я то и дело порывался встать, требовал коня, но
твердая рука Олуэн, взявшей на себя обязанности сиделки, то и дело
возвращала меня к печальной роли увечного воина.
— Вам, милорд принц, — строго вещала она, — не пристало нынче
скакать верхом на лошади! Господин Эскалоп, или как там его,
строго-настрого приказал вам лежать и даже поворачиваться только на
правый бок. А вы, мессир, должно быть, смерти своей ищете! Не ровен
час — кости в груди разойдутся да сердце вам разорвут!
Я, невольно улыбаясь, внимал праведному гневу милой валлийки,
находя странное удовольствие в его озабоченной строгости. С детских
лет, с той поры, когда я впервые ступил под древние своды Итонского
колледжа, никто так обо мне не заботился.
— Вот попробуйте свежий бульон! — между тем настаивала девушка. —
Я сварила его специально для вас.
Она поставила передо мной белую, разукрашенную синими цветами
миску китайского фарфора из тех, что совсем недавно начали привозить в
Голландию предприимчивые амстердамские мореплаватели. Подобные изделия
изготавливались и раскрашивались в портовых городах Поднебесной
согласно варварским вкусам
гвай-ло
— чужеземцев.
Картинка на дне тарелки изображала Париса, отдающего одной из
трех богинь замечательно прорисованный апельсин. Было ли то намеком на
божественность династии герцогов Оранских, или же заморский художник
именно так воспринимал пресловутое золотое яблоко — выяснить не
представлялось никакой возможности. Однако я склонялся ко второй
версии. Поскольку и молодой Парис в царском одеянии и шапочке с
павлиньим пером, и очаровательная Афродита, и мудрейшая Афина, и
домовитая хранительница очага Гера, судя по прелестной картинке,
происходили явно из Китая. Уж какая нелегкая занесла их на Олимп —
оставалось лишь гадать! Тарелка с ароматно пахнущим специями бульоном,
по которому густо плавали капельки жира, была установлена на небольшой
столик рядом с кроватью.
— Олуэн! — попросил я. — Не уходите, посидите со мной! Девушка
пододвинула табурет и присела на краешек, точно через миг собиралась
вскочить и убежать.
— Прошу вас, дайте мне руку. — Я, поморщившись от боли, протянул
ладонь, и легкие пальчики белокурой валлийки легко-легко прикоснулись
к ней, точно золотистый мотылек, присевший на миг, чтобы набраться сил
для рокового полета к манящему пламени свечи. Я медленно начал сгибать
пальцы, нежно прикасаясь к тонкой ручке синеокой красавицы.
— Ваше высочество! — Олуэн чуть отстранилась и высвободила руку.
— Я знаю, что огорчать больных и раненых дурно, но прошу вас понять
меня и не осуждать благонравную девушку за честную скромность. Я вижу,
мой принц, — продолжила она, — что нравлюсь вам, и не стану скрывать,
вы мне тоже не безразличны.
Она немного замялась, подыскивая слова.
Не безразличны
— что может быть загадочнее данного
высказывания?! За ним может скрываться и влюбленность, и легкое
приятельство, и банальная заинтересованность. Поди угадай!
— Быть может, у вас во Франции такое проявление чувств в обычае,
но в наших краях оно неуместно и не делает чести ни вам, ни мне. Вы
хороший человек, монсеньор Шарль, вы делаете благородное дело. Вы,
несомненно, прославите свой род. Но, видит Бог, я не желаю опорочить
мой!
— Чем опорочить, Олуэн?! Что ты такое говоришь?! — попробовал
вклиниться я.
— Мессир! — Девушка сделала останавливающий жест, прося меня не
перебивать ее. — Я не позволю себе столь забыться, чтобы дать волю
чувствам, сама мысль о которых для меня преступна! Вы — принц,
наследник французского трона, даруй Господь здоровья, долгих лет жизни
и счастливого правления вашему брату Генриху. Даже если у него
появятся законные наследники, вы все равно останетесь первейшим
вельможей королевства.
Я же — дочь бедного эсквайра. Род мой, хотя и незнатен, но
честен. И если я, мой принц, отвечу вам на чувства, которые вы столь
опрометчиво ко мне питаете, то непременно опорочу и его и себя. Я
верю, что ваши чувства искренни, ибо, как мне кажется, вы благородный
человек. Но с моей стороны было бы самонадеянной глупостью мечтать
сделаться вашей женой и несмываемым позором стать вашей любовницей.
Заклинаю вас своим именем, если оно действительно хоть немного дорого
вам, смирите, обуздайте снедающую вас страсть. Она недостойна вас!
Ваша жизнь и судьба принадлежат Франции! Храните же себя для нее!
Ах, чувства, чувства! Как слаб человеческий язык для того, чтобы
обозначить вас, как описать словами то, что клокочет в душе в ожидании
встречи с любимым человеком? Что происходит при легком касании друг
друга? Какие молнии сплетаются здесь воедино? Какой свет даруете вы,
наполняя смыслом обыденность будней?
Что я мог ответить Олуэн! Что моя влюбленность совсем иного
толка? Что точно так же, как я радуюсь ей, счастлив человек, увидевший
на заваленной подтаявшим снегом поляне первый весенний цветок. Что
среди высокомерных, хитрых, глумливых лиц, среди порфироносных
мерзавцев и гордых воинов с кровавой печатью на челе ее улыбка была и
остается для меня глотком свежего воздуха среди удушливого смрада.
Многим ли я отличался от тех, кого хулил? Не многим, практически
ничем! Судьбою я был обречен нести все ту же пресловутую багряную
печать и прятать звериный оскал в дружелюбной усмешке, а стало быть,
ничем не заслужил ту малую поблажку, которую давало зазевавшееся
провидение. Для Олуэн я был французским принцем, а стало быть, не
ровня, и отповедь ее раз и навсегда прочеркивала границы, за которыми,
по ее разумению, наступало самое ужасное, что она могла себе
представить — бесчестье.
— Прошу простить меня, мессир, если мои слова огорчили вас, —
расценив мое молчание как обиду, вздохнула девушка. — Я видела, как вы
смотрите на меня, как берете мою руку! Увы, мне это было приятно, но,
согласитесь, есть то, что превыше всякой приятности. И не мне вам о
том говорить. — Она поднялась с места, демонстрируя, что речь ее
окончена. — Ваше высочество, позвольте мне уйти, и, прошу вас,
отведайте бульон, иначе он совсем остынет, а доктор велел давать вам в
пищу побольше теплой жидкости.
— К черту доктора! — неведомо почему огрызнулся я, точно местный
врачеватель был каким-то образом повинен в том, что сейчас произошло.
— Это не первая рана, которую я получаю, и отнюдь не самая опасная!
Олуэн, прошу вас, останьтесь! Ведь мы по-прежнему друзья?
— Почла бы за честь, ваше высочество! — вздохнула валлийка. — Но
дружба между мужчиной и женщиной — не то ли, что родство между факелом
и лесом? И сам факел был некогда частью ствола, а стало быть, он
одного корня с прочими деревьями. Но вот огонь, который он несет… Вина
ли факела, что пламя его охватило лес?! Вина ли деревьев, что факел им
сродни?! Так поют у нас в Уэльсе, мессир. Это древняя мудрая песня, и
она говорит правду.
— Кто тут г-говорит правду? — Дверь моей
палаты
распахнулась, и
в нее с обычной бесцеремонностью ввалился Лис, похоже, уже изрядно
утомленный особенностями военного совета со своими буйными земляками.
Дыхни он сейчас на вышеупомянутый факел — и пара гектаров леса утонула
бы в пламени.
— Привет, Ол… Ол… Ну, Оля, короче! Ну шо, этот бородатый
бездельник опять придуривается, шо он самый больной в мире Карлсон?!
— Мистер Рейнар! — шокированная столь непочтительным отношением к
сюзерену, возмутилась Олуэн. — Вы пьяны?!
— Олюшка, ты не права! Я не пьян, я тщательно проспиртован!
Спиртус, знаете ли. Это по-латыни. Я, кстати, еще и латынью владею. И
так, по дому, ежели чего починить.
— Что-то случилось? — зная манеру напарника реагировать на
неприятности, поинтересовался я.
— Ты ба! Вот шо значит пуля-дура не в башке вавку забульбенила!
Думатель-то еще урчит!
— Позвольте, я уйду, — едва дождавшись окончания фразы
д'Орбиньяка, вставила валлийка.
— Да, извини, — вздохнул я.
— Точно, — присоединил свои, как всегда, уместные замечания
Сергей. — Прости его! Он в общем-то мужик, ну, в смысле, аристократ
неплохой. И вот шо еще, подруга: не в службу, а в дружбу, сообрази
чего-нибудь похлебать, а то так жрать хочется, шо скоро на людей
бросаться начну!
Олуэн, не говоря ни слова, вышла из комнаты, искоса возмущенно
глядя на Сергея.
— Так что все-таки произошло? — переспросил я, когда дверь за
девушкой захлопнулась.
— Классика жанра, — ухмыльнулся д'Орбиньяк уже без пьяного
куража. — Есть две новости: одна хорошая, другая плохая. Поскольку ты
у нас весь изранетый наскрозь, сначала хорошая новость. Ремонт
Вепря
успешно завершен. Корабельный плотник нынче общался с клабаутерманном,
и тот заверил, шо все пучком и можно плыть хоть в Австралию, как
только ее откроют.
— Понятно, — кивнул я. — А вторая новость?
— В Австралию на этой каравелле нам идти не придется. Бравый
шкипер, выползень гадючий, которого ты поставил командовать охраной
порта, рванул на ней в море так, шо за кормой аж гай шумел и от натуги
весла гнулись. Теперь в нашем распоряжении только местные шаланды,
полные фекалий. А на них в море… — Лис махнул рукой. — В общем, мы тут
почти заперты.
Я молча смотрел на друга, понимая всю глубину его возмущения, но
с фактом бегства
зафрахтованного
нами корсара приходилось мириться.
Противопоставить этому мы ничего не могли.
— Что-то еще?
— Да, — мрачно отмахнулся д'Орбиньяк. — Побывав в своей комнате,
перед тем как валить сюда с докладом, я нарыл там зачудительное
воспослание от самого лорда-протектора. Должно быть, капитан подкинул.
И пишет этот волчара непривязанный, шо ежели я поспособствую вернуть
на историческую родину ихнюю хроническую мамзель, то отсыпет он мне
золотой казны мешок, бочку варенья и корзину печенья.
— Но ты же не станешь этого делать?
— Ясен пень, не стану. Но, блин, обидно, шо твой Рейли меня за
падлу считает.
Я откинулся на подушки, прикрыв глаза. Выходка с запиской была
вполне в духе Рейли. Подозревая, что, невзирая на все его старания,
мне удастся захватить корабль и обеспечить бегство Елизаветы из
страны, он снабдил хозяина
Вепря
своеобразной
верительной
грамотой
, надеясь таким образом переломить ситуацию.
Лис, казавшийся, должно быть, ему легкомысленным пройдохой, по
расчетам лорда-протектора, был весьма подходящей кандидатурой для
задуманного маневра. Что ж! Рейли плохо знал Сергея, и очередной его
выстрел попал в
молоко
. Так что, если рассудить здраво, нам скорее
надо было радоваться, что правитель Англии избрал для воплощения в
жизнь своего коварного плана именно д'Орбиньяка, а не кого-либо
другого. В противном случае кто знает, не вышла бы нынче в море
каравелла, имея на борту связанную по рукам и ногам Елизавету Тюдор.
Так или иначе, следовало благодарить Всевышнего, что все сложилось
именно так, и подыскивать нового опытного вояку на должность
начальника обороны гавани.
Обговорив этот и еще ряд других вопросов, касающихся защиты
города, я отпустил Лиса, как он говорил, накидать в топку калории, и
сам в задумчивости начал помешивать серебряной, украшенной грифоньими
головами Ван дер Хель-дернов ложкой остывающий бульон. Рейнар появился
на канале связи спустя мгновение, так что я едва-едва успел проглотить
первые глотки теплой наваристой жидкости.
— `Капитан! У тебя тут гости образовались`. — Он устремил взгляд
на входные двери, возле которых стеной воздвигалась дородная служанка
баронессы, вероятно, привезенная ею из загородного поместья.
— Я только что здесь все вымыла! — гневным тоном выговаривала
голландка, категорически не желая впускать невидимого за ее спиной
гостя. — Куда вы лезете со своими сапожищами!
— Но ведь на улице чисто, как в дворцовых покоях! — долетел до
моего, вернее, до Лисовского слуха обескураженный голос дю Плесси. —
Погоди! Погляди на подметки — они едва запылились!
Будущий великий прево Франции говорил сущую правду. В сравнении с
ужасающе зловонным Парижем, где у самой ратуши на Гревской площади, в
двух шагах от Сены, можно было лишиться чувств от нестерпимого смрада
нечистот, хлю
...Закладка в соц.сетях
