Жанр: Фантастика
Причастные 3. Точка сингулярности
...именно затем,
чтобы доказывать гэбухе: Малин жил, Малин жив, Малин будет жить. Неважно теперь,
что там сказала Верба перед отлетом!
- Эй, Леонид, а я смогу общаться со старыми друзьями?
- Да, - ответил он коротко.
- Тогда лучше всего - Киев.
- Хорошо. К кому ты пойдешь в Киеве? Я должен навести справки.
- Товарищи, - вмешался пилот, - у вас осталось сорок две секунды на все справки.
Вы уж извините, работа такая.
- Да, да, - затараторил я, - поеду к Лешке Кречету, его зовут Алексей Иванович
Кречет. О нем смешно наводить справки, это очень известный человек на Украине.
Однако за два года у Алексея наверняка сменился телефон. Ты слышишь, Горбовский,
найди мне его телефон. И мы летим в Киев.
Горбовский молчал, казалось, секунд десять, наконец, проговорил глухо:
- Добро, летите в Киев.
- Борисполь не принимает. В Жуляны будем садиться? - решил уточнить пунктуальный
командир экипажа.
Второй пилот вытаращил глаза:
- А может, лучше на Антонова?
- Нет, - решительно возразил первый, - там у нас будут совсем другие ненужные
проблемы.
- Но ведь Жуляны... - бормотал второй потерянно, - покрытие... полоса...
- Знаю. Справимся, - рубанул первый пилот.
Это был какой-то полнейший сюр. Они спорили о своих непонятных нам предметах,
хотя только что поторапливали самого Горбовского.
- Ребята, - встрял я робко, - садитесь, где вам удобно. Главное, чтоб это был
Киев.
- Аэродром значения не имеет, - согласно проворчал Горбовский и отключился. Или
его отключили.
А мне и вовсе было наплевать. Я ещё не знал, в какую часть города ехать и вообще
очень плохо знал Киев. Аэропорт Жуляны, как объяснил пилот, место потише, чем
Борисполь, а значит, в принципе, все к лучшему. Я же не торжественной встречи
жду - наоборот, хочу тихо прокрасться и залечь на дно. Потом я вышел в народ.
Хорошо, что они не знали, по чьей вине летят вместо Москвы в Киев. Салон гудел,
как растревоженный улей. Я не слышал, что им там объявляли и, честно говоря, не
особо стремился услышать. Я ощущал себя очень важной персоной и по-мальчишески
радовался столь дурацкому повороту событий. Да не такой уж он и дурацкий, если
вдуматься: в конце концов, чем в родную Москву под пули, лучше в неродной Киев
поболтать со старым приятелем - кто ж не согласится с подобным утверждением?
("Девочка, ты хочешь на дачу или чтобы тебе оторвали голову?" - вот она
классическая дилемма из старинного фильма "Подкидыш"!) Сто пятьдесят пассажиров,
конечно, не согласились бы. Многие из них собственноручно и с удовольствием
оттяпали бы мне голову. Представляю, сколько деловых встреч сорвалось, сколько
радостных ожиданий закончилось звонкой оплеухой облома, сколько проклятий
обрушилось на и без того горячо любимый всеми и абсолютно неповинный в данном
случае "Аэрофлот". А сколько нервотрепки доставила эта авантюра встречающим!
Ведь не у всех же, как у меня, космическая связь под рукою. Ну, извините,
ребята! Ну, работа у нас такая. Ну, такой уж у нас мир корявый! Что поделать -
планеты для жизни пока ещё не выбирают...
Глава пятая
ТУРЕЦКИЙ ГОРОДОК
До этого случая я был в Киеве всего один раз и даже не ночевал в городе. Поездка
случилась летом девяносто первого, за какой-нибудь месяц до путча. Родное
издательство "Текст" командировало меня в типографию "Молодь" с ценным грузом
целлофота - это такие неподъемные листы для изготовления печатных форм, коих я
пер на себе кажется четыре упаковки общим весом килограммов восемьдесят. В
Москве, от машины до вагона столь жуткую тяжесть помог тащить водитель - Виталик
Нестеренко, а вот в Киеве, от вагона до машины, я волок все это сам и чуть не
умер. Так что когда сдал груз с рук на руки встречающим работягам из офсетного
цеха, даже не расстроился, что в их "пирожке" (по-нашему, по-московски -
"каблучке") места не оказалось и придется ехать на метро и трамвае - так легко
сделалось в руках и на душе.
Нежаркая летняя погода, метромост через Днепр, золотые луковки церквей над
широкой водою, а Крещатик остался в памяти, только крупными буквами названия на
стене перронного зала. Вот и весь Киев. Нет, вру, была ещё типография,
замечательная тетка зав. производством, из благодарности за московское
подношение напоившая меня чаем с тортом и не пожалевшая каких-то личных талонов
на приобретение голодному москалю целого круга украинского сыра килограмма на
четыре с лишним. Не целлофот, конечно, но на обратном пути тоже руки оттягивал,
зато уж как мои радовались в Заячьих Ушах нежданному гостинцу! Вот ведь какое
странное время было...
Плохое забывается быстро. Отсутствие жратвы и обилие талонов на все, что только
можно, как-то не вспоминается теперь, а вот как билет обратный покупал,
запечатлелось в памяти навсегда. Билетов не было, а уехать надо - работа. Стою,
канючу, а девушка в кассе, чуть ли не извиняясь, наконец, сообщает: "Есть только
СВ". "Господи, что же ты молчала, милая!" "Так они ж дорогие, по шестьдесят
рублей..."
Что это было тогда - шестьдесят рублей? Два круга украинского сыра? Или целых
четыре? Теперь и не припомнить! Но для меня это было тьфу, за меня фирма
платила, а кабы жизнь заставила, я б и сам заплатил. Легко! Как говорят сегодня.
"Текст" в тот год назывался ещё не издательством, а издательским кооперативом, и
я таким образом был самым настоящим кооператором. Это звучало гордо. В СВ ехал
со мною парень, торговец видеокассетами из Конотопа, тоже кооператор в варенках
и китайских кроссовках. Так он по модной майке и хорошим джинсам, мигом
распознал во мне родственную душу, мы разговорились. Оба чувствовали себя
хозяевами жизни, эйфория свободы и грядущего изобилия разливалась повсюду,
несмотря на талоны и купоны. "От Москвы до Конотопа покорила нас Европа..." Мы
выпили по рюмке далеко не самого дешевого грузинского коньяка из ресторана - за
знакомство - и я пошел в видеосалон смотреть эротику, как сейчас помню
"Одиннадцать дней, одиннадцать ночей", а мой утомленный украинский друг
завалился спать. Весь мир в то лето принадлежал нам, и это сладостное ощущение
было намного сильнее, чем теперь, когда мое право на владение планетой
подтверждалось секретными документами, агентурными сетями, автомобилями,
пистолетами, телефонами и целыми батальонами охраняющих меня людей. А ещё -
знаниями. Я это специально на закуску оставил. Знания-то и не позволяли
чувствовать себя счастливым, "ибо кто умножает знание, тот умножает скорбь".
Я подумал о Малине, который в то самое время не вылезал из Кремля и готовился,
готовился, готовился к историческому августу. Он уже не мог быть счастливым, он
уже слишком много знал. Но это не имело никакого отношения ко мне. Я мог думать
о Сергее и вспоминать массу подробностей из его жизни, но никогда не чувствовал
родства с ним. Сколько лет мы прожили почти рядом в одном городе! Но мы не
только не встретились - мы даже не подозревали о существовании друг друга. Что
бы это значило? Кедр на подобные темы умничал. Верба печально отмалчивалась.
Тополь глубокомысленно замечал: "Это - судьба..." А по-моему, все от начала до
конца - простое случайное совпадение.
Ладно. Забыли про Малина. Я - в Киеве, здесь знали и знают только Михаила
Разгонова.
Малин вообще никогда в Киеве не был.
Аэропорт Жуляны оказался страшной дырой, напомнившей мне сибирские обветшавшие
хибары на краю грунтовой взлетной полосы. Наверно, это было несправедливо, но
после Шёнефельда... Полосы-то в Киеве были, конечно, не грунтовые, но здание,
через которое выходили в город, действительно напоминало большой сарай. Темная,
безлюдная площадь тоже не радовала глаз. Хотелось покрепче сжать рукоятку
"беретты", однако жизнь заставляла сжимать трубку мобильника. На связь опять
вышел Тополь:
- Пиши телефон. Это сотовый, но вообще твой друг сейчас дома. Все. Не забывай
звонить нам по поводу любых сомнений и подозрений. А мы тебя, если нужно, сами
найдем. В твоей охране работают лучшие из лучших. Спи спокойно.
- Спасибо.
Я действительно хотел спать, но не так уж скоро довелось.
Лешка Кречет трубку взял сразу:
- Ты поймал меня в ванной, - безмятежно сообщил он не без гордости сразу после
"здрасте" - и это в разговоре с живым покойником! Потом добавил, чтобы уж совсем
меня удивить: - У моего аппарата корпус водозащищенный.
- Так почему же бульканья не слышно? - отпарировал я.
- Ха-ха-ха, - ответствовал Лешка. - Умру со смеху! Скажи-ка лучше, откуда ты
звонишь?
- Понятно, откуда - с того света, - зловеще прошелестел я после театрально
долгого молчания.
- А эта шутка ещё менее удачная, Миха.
Кречет был настроен серьезно, и мало того - я услышал в его голосе сильное
подозрение: уж не разыгрывают ли его? Ведь нет давно никакого Разгонова.
Похоронили родимого, всем известно. И все-таки он сказал "Миха"...
- Ну, извини, просто ты стесняешься спросить напрямую,
- Не стесняюсь, - поправил Кречет, теперь голос его зримо набирал уверенность, -
а выдерживаю дипломатическую паузу.
- Ах, вот как это у вас называется! Ну что ж, я действительно жив и звоню тебе
из Киева.
- Во, дела! Откуда именно?
- Если я правильно говорю на вашем языке, это называется аэропорт Жуляны.
- С ума сошел! Жди прямо у выхода на улицу, я сейчас буду.
- Так ты же в ванной, - подколол я. - Выходит, так, для понта сказал?
- Я ничего для понта не говорю, а сейчас действительно лежу в ванне, но раз
такое дело, незамедлительно вытрусь и приеду. От мэни и до тых Жулян - п'ять
хвилын ызды. Зрозумив?
Последнюю фразу он выдал на такой издевательски ломаной мове, что даже я сумел
это понять. Но решение Лешка принял абсолютно верное: объяснять кому-нибудь
адрес в незнакомом городе, да ещё в новом районе - занятие гиблое. Какое-то
время мне, конечно, предстояло померзнуть на холодном ветру с мокрым снегом.
Странно, но внутрь возвращаться хотелось ещё меньше. Предчувствие, что ли? Не
зря же Горбовский сказал про охрану.
От скуки я некоторое время боролся с искушением накрутить номер Вербы или - того
хлеще - позвонить кому-нибудь из старых друзей в любой из республик бывшего
Союза, с тем чтобы торжественно сообщить о собственном воскрешении. Конечно,
связь через орбиту два раза подряд за столь короткий промежуток времени была
крайне нежелательна. Если кто-то действительно фиксировал эти импульсы, я бы
только добавил и без того нелегкой работы своим лучшим в мире сотрудникам
безопасности. А подобное поведение я считал негуманным и предпочел просто
дефилировать, кося глазом по сторонам и размышляя о вечном.
Когда на площади перед зданием аэровокзала скрипнула тормозами ненормально
чистая для такой погоды и ненормально приземистая для наших дорог итальянская
"Ланча-Дельта", я сразу понял, что это Кречет, хотя, конечно же, в Киеве могли
проживать и другие "новые украинские".
- Садись, - лихо приоткрыл он дверцу.
- И ты живешь в этой глуши? - полюбопытствовала я.
- Это только в вашей Москве все норовят купить квартиры поближе к Кремлю, а у
нас, как в Европе: состоятельные люди живут в предместьях.
- Ах вот оно что! - я внезапно спохватился. - А в твоей машине... можно говорить...
Ну, то есть...
- Я понял, - кивнул Лешка. - Не напрягайся так, можешь задавать любые вопросы от
геополитических до семейных, даже про семью президента можешь спрашивать. А уж
как я отвечу... В общем, предоставь это мне.
Лешка Кречет всегда был немного пижоном, но - как бы это поточнее? - пижоном
удивительно естественным. Его позерство выглядело куда приятнее, чем иная
натужная скромность. Лешка просто всегда знал себе цену, и когда был скромным
инженером на Южмаше, и когда в тележурналистику пошел, не покидая родного
завода, и когда в начальники выбился при тамошнем генеральном директоре, ну, а
когда тамошний генеральный надумал стать генеральным для всей Украины, Лешка был
уже не просто журналистом, а вполне профессиональным имиджмейкером. Собственно,
он стал одним из тех, кто и руководил избирательной компанией. Понятно, что
после победы ему пришлось сменить Днепропетровск на Киев. Крутое восхождение
Кречета на политический Олимп лишь кому-то со стороны могло показаться
счастливой случайностью, в действительности он очень последовательно шел к
большой власти и большим деньгам. Скорее уж стоило удивляться его теперешнему
уходу из властных структур. К моменту нашей встречи Кречет как раз перестал быть
лицом официальным, должность за ним сохранили какую-то почетную - типа "члена
Всеукраинского координационного совета по координации деятельности всех советов
Украины" - на таком посту он уже ничего не решал в действительности. Однако с
деньгами и властью так запросто не расстаются. Лешка сумел выйти из игры мягко,
никого всерьез не обидев, продолжая оказывать влияние на известные круги, а
главное - не только сохранив капитал, но и приобретя новые возможности
зарабатывания денег на политике - прежде всего благодаря доступу к уникальной
информации. Консультации его стоили дорого. Лишь за одну возможность встретиться
и поговорить с Кречетом некоторые раскошеливались в размере годового дохода
иного киевского бизнесмена. И что приятно, никаких налогов и никакого нарушения
закона!
Ах, как мне это было понятно и знакомо!
Но, конечно, я промолчал, прикидываясь скромным литератором и маленьким
человечком. Вот только зря я, похоже, старался. Всякий, побывавший там, наверху,
начинает шестым чувством ощущать своих, определять их на расстоянии по
неуловимым черточкам в поведении, во взгляде, в голосе... Лешка почувствовал мою
исключительность и мой немалый опыт, только понять не мог ни черта - откуда?! И
это его слегка раздражало. Однако он умел подавлять нежелательные эмоции и до
поры лишних вопросов не задавал.
- Чем теперь сам-то занимаешься? - не выдержал он наконец, когда мы уже решили
не ехать в его предместье, а тронулись все-таки в центр города. Жил он в данный
момент один и не мог обещать мне ничего приличного в качестве угощения, поэтому
считал просто необходимым начать с ресторана, тем более, что сам Кречет, как он
имел честь выразиться, ещё не завтракал (восемь вечера по местному).
- Чем занимаюсь? - переспросил я, откровенно затягивая с ответом. - Да все тем
же. В смысле - пишу.
- Под какой фамилией? Что-то давно я твоих книжек не видел. Кроме "Подземной
империи"...
- Нет, ну, конечно, на жизнь я зарабатываю не литературой.
- Так бы сразу и сказал.
- Я преподаю русский язык и литературу... в Европе.
Честно говоря, я боялся завраться и начать путаться. А преподаванием, в конце-то
концов, реально занималась Белка и мне совсем несложно было рассказать кое-какие
подробности.
- Это по-взрослому, - оценил Кречет. - И все-таки как оно вдруг получилось?
- Не вдруг, - сказал я. - Была очень сложная семейная ситуация. Хотелось уйти от
всего. Куда угодно. Хоть на тот свет. Вот тогда и появились новые друзья,
которые помогли. Этакий странный вариант эмиграции - не только ото всех, но и от
самого себя. Ты же знаешь, я всегда был авантюристом.
- Прямо "набоковщина" какая-то. Твои новые друзья упаковали тебя вместо чужого
трупа и отправили малой скоростью воскресать в Парижский университет? Красиво.
- В Женевский, - поправил я небрежно, минуя прочие подробности и давая понять
что не очень-то намерен пока распространяться на данную тему.
- Это по-взрослому, - ещё раз повторил Кречет.
Но в голосе его ощущалось сильное недоверие.
Затем поговорили об общих знакомых, о печальном положении дел в российской, а
тем более украинской русскоязычной литературе, я поведал, что привез с собой в
виде распечатки новый, только что написанный роман, Лешка искренне оживился и
обещал сегодня же начать читать.
Мы уже доехали до самого центра и где-то в двух шагах от Бессарабского рынка
спустились в погребок на Красноармейской. Лешка специально повез меня не в
шумный большой ресторан, а в маленький и тихий "Милый Августин" - элитное место,
где без всякой музыки собираются для заключения серьезных сделок и для важных
разговоров большие люди, из тех, кого не не показывают по телевизору, но именно
от них - без преувеличений - реально зависит будущее этой страны. (На Украине
тоже говорят "эта страна".)
А заведение и впрямь оказалось милое. С прекрасной кухней, отличным бочковым
пивом, богатой картой вин и грамотным выбором коньяков, но что-то тем не менее,
напрягало меня. Я был усталым, слегка рассеянным, в название не вдумался, да и
на сорт пива не посмотрел. Но потом, поднявшись по техническим причинам и
возвращаясь обратно, едва не налетел в полутьме на странную пузатую фигуру,
машинально пролепетал "Ах, простите!" и, наконец, понял, что фигура-то
деревянная, что это и есть сам Августин с кружкой пенного пива знаменитой марки
"Варштайнер". Я чуть не расхохотался вслух и спросил Лешку:
- Господи, куда ты меня привел?
- А что такое? - несколько опешил он.
- Это же немецкий ресторан!
- Ну.
- А я уже больше года живу в Берлине. Думаю, что за фигня? Будто и не уезжал
никуда.
- Извини, дорогой, - улыбнулся Кречет, - про Берлин не было сказано ни слова,
только про Женеву. Впрочем, какая разница? Я тебя понял. Завтра пойдем в кабак с
национальным колоритом, в "Диканьку" например. Хочешь? Это в Дарнице. Не знал я,
где у них Дарница, и на самом деле мне было безразлично, куда идти: в дорогих
ресторанах все равно молодость не вспомнишь. А дешевых пивнарей, наверно, уже и
в Киеве не осталось. Зато осталась русская речь на улицах, грязь под ногами и
лысые покрышки обшарпанных "жигулей"... Во какая ностальгия накатила!
Меж тем Лешка становился все бодрее по ходу "завтрака", он-то действительно чаще
вел ночной образ жизни и на этот раз, когда я позвонил ему, аккурат принимал
"утреннюю" ванну, то бишь ванну после сна. А я к концу трапезы почувствовал, что
наоборот засыпаю, несмотря на всю увлекательность наших бесед. Почти
опустошивший меня творческий подъем, бессонная ночь накануне, утренний секс,
внезапный звонок Вербы, и, наконец, не совсем обычный перелет, да ещё эта
встреча... - перебор, явный перебор!
- Поехали домой, - попросил я жалобно.
Он положил на стол сотню гривен, задумался - этого явно не хватало, - и я,
достав наугад сотню марок, прокомментировал:
- Ничего не понимаю в ваших карбованцах.
- А тут и понимать нечего. Гривна сейчас примерно равна твоей любимой марке,
чуток меньше.
- Но так нормально?
Я не видел счета и сомневался, ведь по берлинским понятиям икра, шашлык из
осетрины, жареный судачок и французский коньяк "Хэннеси экстра олд" (два по сто
пятьдесят), даже не считая остального, уже бы сильно зашкалили за двести марок.
- Это более, чем нормально, - сказал Лешка. - Ты их балуешь.
И мы поехали.
"Хорошо жить в Киеве! - думал я. - С деньгами, конечно".
По дороге Кречет пояснил мельком, отчего сейчас перебивается в одиночку. Жена
его Нина и дочка Ксюша уехали к родственникам. Он не стал называть мне города,
вполне прозрачно намекнув, что уехали они не куда, а откуда. Время от времени
при его, Кречета, слишком серьезных делах, родным становится небезопасно
оставаться рядом.
- А мне? - спросил я полу в шутку, полу всерьез.
- Тебе - не страшно. Вокруг меня же не стрелять начинают. Просто существует
порою опасность шантажа. Ты что, шпионских книжек не читаешь?
- Конечно, не читаю. Я их пишу.
- Ах, ну да, - улыбнулся Лешка, - а я и забыл, с кем имею дело.
- Зря забыл, - пожурил я его. - Обещал почитать прямо сегодня.
- Как обещал, так и будет. Я быстро читаю, Микеле!
- Вот и отлично, Олекс!
Ах, как приятно прозвучали наши старые клички, тех, давних лет! Я увлекался
итальянским кино, и за это был прозван Микеле, почти Плачидо. А Лешка, хоть и
был практически русским, с детства владел "ридной мовой", с другой стороны много
и серьезно занимался английским, вообще любил все английское. Мне же всегда было
крайне чудно видеть в украинских журналах его имя, написанное с буквы "о" -
Олексей Кречет. Вот я и придумал этакий англо-хохляцкий вариант - Ол, Олекс.
Позднее это было нечто среднее между банком "Олби" и сникерсом. ("Между
прокладками "Оу-Би" и "тампаксом", - обыкновенно поправлял меня Лешка).
Мне стало действительно очень приятно, когда мы обменялись этими забытыми
прозвищами. Почувствовать, что встретил друга, после всего что произошло со мною
и с ним - это было почти как чудо.
- Значит, ты живешь в районе Жулян? - проговорил я, разворачивая карту и изучая
место, в которое мы едем.
- Нет, - возразил Кречет, - район вообще-то Зализничный, но я обитаю в довольно
специальном месте, его ещё называют Турецкий городок. Потому что турки строили
для наших офицеров, которые возвращались из Германии после девяностого года.
Квартиры совершено роскошные, европейский стандарт. Ну, и офицерам они, понятное
дело, оказались не по карману. В смысле - ни к чему им такая роскошь. Давали-то
бесплатно, но ведь можно продать и купить чего попроще. Почти все так и делали.
Поэтому Турецкий городок населяет теперь местная знать - политическая,
финансовая, промышленная, торговая элита.
- Себя ты к какой относишь?
- А хотелось бы - ни к какой, - честно признался Кречет. - Я сам по себе, и тем
интересен. Между прочим, тоже сочиняю кое-что до сих пор. Ты ещё почитаешь.
- Только не сегодня, - взмолился я.
- Нет вопросов, - улыбнулся Кречет.
- А, кстати, на сколько дней пожаловал?
"Батюшки! А насколько я дней? Тополь, зараза, ничего не сказал, как всегда!
Впрочем, что он мог сказать с другой-то стороны? Что засаду в Москве снимут
ровно через двое суток, шесть часов, пятнадцать минут и немедленно пришлют
Разгонову Михаилу Григорьевичу официальное приглашение за подписью
президента?.."
- Не знаю пока, Олекс. Мне ещё звонить надо многим. А вообще, я мечтал отдохнуть
хоть пару дней.
- От преподавания русского языка в Берлине? - тонко подколол он.
- От преподавания русского языка в Берлине, - тупо повторил я и добавил.
- Лешка, честное слово, спать хочется безумно!
- Ладно, чай пить завтра будем, сейчас я тебе все покажу, где твое полотенце,
где тапочки, где зубная щетка...
- А знаешь, - улыбнулся я, - зубную щетку я до сих пор таскаю с собой по всей
планете - старая советская привычка.
- Я тоже, - признался Кречет. - Но для гостей дома держу.
Проснулся я от его тихого голоса, звучавшего совсем рядом. Тихие голоса иногда
бывают слышнее громких, а может, это уже сработало обостренное чувство
опасности. Выспаться, конечно, мечтаешь частенько. Но жить-то хочется, как
правило, ещё сильнее.
- ...да нет, - говорил Лешка, - он ещё спит. Ты можешь попробовать навести справки
в течение десяти минут, и я перезвоню тебе.
Мне так не хотелось оказываться по разные стороны баррикад с моим другом
Олексом, что я даже размышлять не стал. Чуть приоткрыв один глаз, я машинально
оценил расстояние от койки до стула, на котором висел пиджак, отметил краешек
пистолетной рукоятки, торчавшей из кармана, успел подумать, что там могло уже и
не быть патронов, наконец, пришел к однозначному выводу: не буду я пытаться
Лешку переиграть, лучше сразу открою карты. И громко сказал:
- Я уже не сплю.
- А он уже и не спит, - спокойно проговорил Кречет в телефон.
Выслушал, очевидно, цветистую тираду с той стороны и добавил коротко:
- Жди звонка.
А после повернулся ко мне:
- С добрым утром, Микеле, пошли кофе пить.
Лешка был уже одет по полной форме, даже при галстуке, и мне это о-очень не
понравилось.
- Пошли, - согласился я вяло. - А ты что, уже уходишь?
- Собирался, - сказал он, - но все отменили.
Похоже, это была правда, вот только отменил мероприятие, надо думать, именно я -
своим пробуждением. Кречет начал неторопливо разоблачаться, одновременно приводя
в действие всякие кухонные механизмы - кофемолку, хлеборезку, тостер, кофеварку.
Чтобы немножко успокоиться, я как бы невзначай вернулся в свою комнату и быстро,
но тщательно проверил содержимое карманов и дипломата. Он позволил мне это
сделать, и я окончательно убедился: ничего не тронуто. Шумно выдохнул, сходил в
туалет, умылся, пытаясь ледяной водой остудить свой горячечный бред и наконец
вернулся на кухню к столу.
Кофе уже дымился в чашках. Есть не хотелось.
Мы погрызли жареные хлебцы, съели по паре ломтиков буженины. А потом Лешка
предложил вместе с кофе отправиться на балкон, потому что в комнатах и кухне у
них в доме не курят.
Балкон был застекленный и щедро озелененный, очевидно, нинкиными руками, но там
все равно оказалось прохладно по позднеосеннему времени. Мы накинули пиджаки и,
проходя сквозь дверь, я, словно чайник какой-нибудь, в рассеянности стукнул
тяжелым пистолетом в кармане о притолоку. Кречет даже не обернулся на этот
красноречивый звук.
- Не выспался? - сочувственно спросил он, а потом вдруг начал с совершенно
неожиданного для меня конца.
- Прочел я твой роман. Сильная вещь.
Вот так. И никаких он справок обо мне не наводил. Действительно не успел еще.
Просто сидел ночь напролет и читал мой роман. Я мог бы и догадаться о подобной
реакции. Ведь роман-то написан был обо всем, что случилось со мной с момента
"ухода из Ясной Поляны" и вплоть до отлета на Багамы. Багамы и Неаполь я сделал
композиция. Нет, разумеется, все имена я изменил, названия спецслужб, фирм,
специальных операций, и даже географию событий исказил, как мог. Но суть-то
осталась! А для тех, кто в курсе, случайные совпадения такого рода исключены.
- Откуда ты все это знаешь?
Вопрос был не агрессивным, скорее растерянным каким-то, почти испуганным.
- Талант у меня такой, Олекс. Когда я свою первую книжку рассказов сотворил о
всякой жути в большом спорте по материалам личных наблюдений и рассказам друзей,
меня вот так же ошарашенно спрашивали тренеры, врачи и экс-чиновники из
спорткомитета: "Откуда ты все это знаешь?!" А особенно приятно звучал такой
вопрос из уст майора на Лубянке в девяносто четвертом - по поводу "Подземной
империи".
- Складно звонишь, как говорят наши братья воры, - похвалил Кречет. - Т
...Закладка в соц.сетях
