Жанр: Фантастика
Причастные 3. Точка сингулярности
... взял с собой лишь две кассеты. Остальные
закупал оптом на месте - японские товары в Эмиратах существенно дешевле, чем в
России. Так что Витёк, был хоть и начинающий, но уже вполне ушлый торговец.
А я внезапно обнаружил, что вовсе не утратил профессионального писательского
любопытства. Скажу вам больше, оказался способен удивляться. Именно в Эмиратах я
почувствовал себя землянином, прилетевшим на другую планету. Почему-то ни
Цейлон, ни Сальвадор, ни Ангола не произвели в свое время столь сильного
впечатления.
Может быть, просто потому, что нельзя пить так много и сразу тверской
можжевеловой водки?..
А вот Андрюшка не снимал ничего, хотя уже не спал. Он и в окошко-то глядел
рассеянно и безучастно.
- Ну, как тебе Дубай? - не выдержав, поинтересовался я. - Ты посмотри, какая
красота!
Рюшик пожал плечами и констатировал:
- А, ничего особенного, все как в Берлине, только рекламы поменьше.
Я так обалдел от этого неожиданного мнения, что даже не стал спрашивать, где это
он в Берлине пальмы видел. А рекламы, на мой непросвещенный взгляд, было тут
гораздо больше, и рекламы весьма эффектной. Но...дети есть дети, если верить
классику, их устами глаголет какая-то там истина.
Наконец, прибыли. Автобус "Мицубиси", хоть и был средних размеров, вроде нашего
"пазика", однако с трудом протиснулся к подъезду скромного отеля "Монтана" на
узкой улочке Аль Накхаль в центре города, движение в этом месте было
односторонним, и непрерывный поток машин, преимущественно муниципальных такси
струился меж двух рядов припаркованных автомобилей, остальное пространство
занимал туда-сюда бродящий пестро разодетый люд самой разной национальной
принадлежности. Нестройный гомон восточного базара, перемежаемый обрывками
музыкальных фраз из автомагнитол, сигналами клаксонов, окриками, хлопаньем
дверей и пением муэдзина на ближайшем минарете - все это сваливалось на вас
одновременно, дополняясь безумной смесью запахов: моря, горячего песка, специй,
цветов, раскаленных камней, экзотических фруктов, шаурмы, индийских благовоний и
автомобильных выхлопов...
Трехзвездочный отель "Монтана" дал бы сто очков вперед иным четырехзвездочным
где-нибудь в Турции или на Кипре - по чистоте, уюту и культуре обслуживания.
Номерочки, конечно, оказались тесноваты, да и никаких особых чудес тут не было,
зато целый этаж выделялся под складирование коммерческих грузов, а вся обслуга
говорила по-русски, как будто они учились в университете имени Патриса Лумумбы.
По дурной европейской привычке я было начал общаться с ними на английском, чем
поверг всех этих индусов, турок и иранцев в крайнее замешательство, немецкий и
французский были столь же чужды им, в свою очередь по-арабски я мог изъясняться
лишь в самых элементарных пределах. А понимал и того хуже. Что же касается хинди
и прочих наречий юго-восточной Азии, то кроме нескольких достаточно грубых
тамильских ругательств, я был вообще мало на что способен. Хорошо еще, что ктото
из моих новых друзей вовремя вспомнил о "великом и могучем", и мы все дружно
и с облегчением убедились (я - впервые, ребята - в очередной раз), что язык
межнационального общения бывшего СССР, утративший свое значение на территории
СНГ, шагнул далеко за её пределы и с успехом осваивает теперь новые, ранее
неведомые рубежи.
Степень всеобщего опьянения помогла моим новым друзьям забыть впоследствии о
полиглотских замашках скромного московско-берлинского литератора, хотя,
например, в разговорах с Гольдштейном я, как правило, не скрывал своей любви к
изучению языков. Черт с ним, пусть думает, что хочет. В конце концов, Александр
Сергеевич и Лев Николаевич шпионами не были, а языков тоже знали - дай Боже! А
Паша, кстати, завидовал мне.
Имея весьма живой ум, недюжинные коммерческие таланты и достаточно широкую
эрудицию, к лингвистике он был патологически невосприимчив, в чем убедился ещё в
школьные и студенческие годы - хватал тройки по немецкому, безрезультатно
посещал несколько раз курсы английского, а во всех поездках успешно общался с
помощью жестов и интернациональных слов. Ездил же он по закордонью давно, уже
четвертый десяток лет, и начал в свое время красиво - со студенческого лагеря на
Кубе. Дело в том, что Гольдштейн-старший, несмотря на совсем не подходящую по
советским понятиям фамилию, ухитрялся занимать пост второго секретаря Обкома,
так что сынок Паша был типичным представителем тверской золотой молодежи. Страны
соцлагеря, включая Югославию, объездил ещё в те годы, а после дважды скатался по
путевкам и во вражьи земли - Швецию и Японию - это уже когда, закончив
экономический факультет, стал самым юным в истории начальником планового отдела
на полиграфкомбинате. Ну а потом папа умер, и тут же вскоре случилась
перестройка. Паша как человек умный и интеллигентный, фамилией своей лишний раз
не размахивал, просто ненавязчиво так использовал все старые связи отца. Нос
держал по ветру, в номенклатуру не лез, предпочел организовывать всякие фирмы и
фирмочки, занялся аудитом, покровительствовал плодившимся как саранча
кооперативам, научился откусывать скромные, но достаточно жирные кусочки от
профсоюзного пирога, ставшего ничейным в переходную эпоху, фильтровал бюджетные
поступления, входил в долю с серьезными бизнесменами городского масштаба... И все
это катилось куда-то не шатко не валко, но потом, в девяностых, стало вдруг
пробуксовывать. Паша начал все чаще ошибаться в выборе партнеров, все чаще
проигрывал хватким и беспринципным молодым конкурентам, едва ли не ровесникам
его сына, закончившего школу в год путча ГКЧП. А сорок пять лет - возраст
солидный, трудно ещё раз перестраиваться. Вот и не получился у Гольдштейна
большой бизнес, жизнь заставила податься в мелкий и средний - в челночную
торговлю. Впрочем, его это не сильно расстроило, даже наоборот. Вспомнилось
юношеское увлечение путешествиями и...началось. Теперь он просто коллекционировал
страны, в которых побывал. В загранпаспорте сделалось тесно от марочек въездных
виз, разноцветные штампы и голограммки заляпали все страницы. Иногда марки
приходилось даже потихонечку отклеивать - то в Эмираты не пускали с израильской
визой, то на Греческий Кипр с визой Кипра Турецкого, а то элементарно неохота
было получать новые корочки, и он приноровился виртуозно освобождать место в
документе для новых вояжей. Помимо дежурно-челночных стран (Турции, Польши,
Китая), была у Паши в активе и всякая экзотика - Сирия, например, Иран, Кувейт,
Малайзия. А отдыхать он предпочитал в Европе: летом - Испания, Италия, зимой -
Словакия, Австрия. Общий список посещенных стран составлял тридцать девять
пунктов и не мог не вызвать уважения.
Я, между прочим, после каскада безумных перелетов по всему миру в девяносто
пятом подобного рода подсчеты забросил напрочь, но тут из любопытства решил
припомнить все государства, какие довелось хоть одним глазком увидать, и
обнаружил с удивлением, что едва ли обгоняю Гольдштейна. Вспоминал я,
разумеется, молча, а вслух вообще сказал, что мне подобные результаты и не
снились, чем ещё больше расположил к себе гордящегося собственной коллекцией
Пашу - ещё одного большого ребенка.
- Знаешь, - признался он, - вот в будущем году стукнет мне полтинник, и пора
завязывать с этими поездками. Тяжеловато уже стало. Найду работку какую-нибудь
непыльную. Вот только надо циферку округлить. Тридцать девять - это не число.
Сороковую страну я должен посетить и тогда успокоюсь.
- И в какую же хочется? - поинтересовался я.
- А мне все равно, - улыбнулся он, - честное слово все равно. Я уже всякого
насмотрелся. Тут дело принципа.
Вот такая запоздалая гео-биографическая справка про Пашу Гольдштейна. А то про
всех рассказал, а главного, можно сказать, приятеля в тени оставил. Почему
главного? Да потому что ровесники казались мне при моем жизненном опыте слишком
уж молодыми, несерьезными, а пятидесятилетние хоть чуточку приближались к моему
мировосприятию. И добавлю ещё два слова: по отчеству он Павел Соломонович, то
есть по паспорту так, но в быту все зовут Павлом Семеновичем. Дежурная история!
("Не зовите мени так официально Сруль Моисеевич, зовите мени просто Володя").
Однако я как услышал про настоящее отчество, сразу заметил: "Нет, ребята, это ни
два, ни полтора, так не годится. Либо Песах Соломонович Гольдштейн, либо Павел
Семенович, но тогда уже Златокаменев - будьте последовательны".
К обеду мы, как выяснилось, опоздали, а ужин не полагался по определению. Сразу
встала проблема - чем покормить ребенка, а вместе с ней и другая, подкупающая
своей новизной, - чем будем закусывать. Паша, как самый старший и наиболее
опытный, обе проблемы взял на себя, в помощь ему выделили Витька и уже через
пятнадцать минут ребята вернулись обвешанные пакетами с едой и водой. Курыгриль,
сыр, хлеб и гора неведомых овощей и фруктов. А в дополнение к этому -
соки, лимонад и просто чистая питьевая вода. По литру такой стояло у каждого в
холодильнике, но Паша рассудил мудро: этого могло и не хватить, особенно когда в
тридцатиградусную жару пьешь много водки. А из-под крана в Эмиратах не пьют - в
водопроводе вода морская из опреснителей.
В общем, мальчика быстро накормили, отправили в душ и сразу спать, что
характерно, по его личной просьбе. А сами гудели часа два, закусывая тверскую
водку папайей, манго, сетаплем, гуайавой и ещё целым списком какой-то чертовни
без названий, во всяком случае, те слова, которыми эти растения обозначили в
магазине, ни Паша, ни Витек воспроизвести не сумели.
Удивительно, что в тот вечер у нас ещё достало сил прогуляться по городу. Еще
удивительнее, что нас не забрали в полицию. Нет, никто не буянил. Мы даже не
орали песен громче дозволенного, но, по-моему, один только запах, исходивший от
нас, оскорблял истинных мусульман в их лучших чувствах, и, не привычные к
подобным испарениям, они просто должны были падать замертво, едва столкнувшись с
нами нос к носу.
Покружив в знойном мареве кривых узких улочек, пропитанных дурманяще сладкими
ароматами, вежливо уклоняясь от приглашений едва ли не в каждый магазин,
манивший пестротой рекламы, ярким светом и ласкающей прохладой из кондиционеров,
отмахав зачем-то добрый километр вдоль роскошной Найф Роуд под высокими пальмами
и мощными фонарями, сочащимися розовато-желтым теплым светом, миновав сверкающие
в ночи сказочными россыпями золота и камней ювелирные ряды на Сиккат-аль-Кхайль,
мы выбрели, наконец, к набережной пролива Кхор Дубай, где на кофейно-черной
поверхности дрожали опрокинувшиеся в воду небоскребы, ещё более фантастичные по
темному времени, и разноцветные, как рождественские гирлянды, огоньки с гордых
мачт пришвартованных или плывущих вдоль берега дау - плоскодонных деревянных
кораблей, с давних пор традиционно бороздивших Арабский залив, а теперь
превращенных в прогулочные катера с ресторанами.
В ресторан мы не пошли, тем более, что там все равно не наливают, а
восхитительных свежедавленных соков здесь можно было выпить на любом углу -
ничуть не хуже, зато дешевле, чем в пижонских плавучих кабаках. Обратно же
опытный Гольдштейн предложил идти новой дорогой, чтобы побольше интересного
новичкам показать. Завтра, мол, работать начнем, некогда будет. Ну, мы и пошли,
доверившись ему по наивности. Однако Дубай - это вам не Питер, улицы в нем
весьма далеки от понятий параллельности и перпендикулярности, какая-то часть
попросту повторяет береговую линию, другая - имеет весьма произвольные изломы и
повороты, а прямые, как меч, проспекты, рассекающие все это безобразие, не
только не вносят ясности в планировку, но и окончательно все запутывают,
особенно ночью.
Словом, оказавшись во второй раз не на Насер-Сквер, которую Паша отлично знал, а
на какой-то совсем другой маленькой площади с трудно читаемым названием, мы
вынуждены были признать, что заблудились. Здесь следует заметить, что я-то,
конечно, держал ситуацию на контроле и в любой момент сумел бы найти дорогу
назад. Просто это было категорически не нужно. Довериться бывалому Паше и
симулировать пьяную бестолковость представлялось куда разумнее.
Общее направление к отелю на ломаном английском указал нам некий добрый человек
вполне европейской внешности. Мы взбодрились и двинулись вперед, но, очутившись
снова в малоосвещенных жилых кварталах, загрустили. Идти строго по заданному
маршруту никак не удавалось, а у кого дальше спрашивать, было непонятно,
неторговые улицы опустели к этому часу, а очень черные люди в очень белых
одеждах, маячившие иногда в дверях заведений, не обозначенных никак или только
по-арабски (Мастерских? Общежитий? Офисов?), не сильно располагали к разговору.
Наконец, решился Витёк - самый смелый по молодости лет и степени опьянения. Он
выбрал для разговора совершенно антрацитового мужичка, зато с абсолютно тверскою
ряхой. И сказал ему просто:
- Земляк, как нам пройти к отелю "Монтана"? Заплутали, понимаешь.
После чего нас ожидало сразу два потрясения. Во-первых, индус (или кто он там
был?) не только понял, но и ответил на очень приличном русском:
- Отэл "Монтана" там, зэмлак. Направо, нальево, опъят направо. Очен блызко.
Вторым потрясением стало то, что отель был действительно "очен блызко". Я это
понял, едва мы вынырнули на родимую Аль-Накхаль, а Витёк сориентировался чуть
позже, перед витриной соседнего с нами отеля "Дейра Парк".
- О! Я запомнил эту надпись!
За стеклом крупными буквами на листе ватмана значилось: "Склад в Москве - улица
Подольских курсантов, дом 22-а".И телефон. Признаться, я только в Дубае и узнал,
о существовании в родном городе такой улицы.
- Да ты что! - удивился Витёк. - Это же как с Варшавского шоссе на Бирюлево
поворачивать. А ещё москвич называется!
И пояснил свою осведомленность:
- У меня там дядька живет недалеко.
А я сказал Гольдштейну и Николаичу с Натальей:
- Нет, ребята, это просто чума! Это какие-то Объединенные Российские Эмираты!
Где арабы-то, ядрёна вошь?! Где арабы?
- Арабов я тебе завтра покажу, - заверил Паша, а сейчас по этому поводу
полагается.
И мы пошли продолжать.
Я упорно сохранял ясность ума до самой ночи - положение обязывало, - я даже
успел ненавязчиво, но абсолютно точно выяснить, что Мыгин с Наташкой не покидали
номера, нас они встретили с недопитой водкой в стаканах, но страшно довольные
друг другом и всем вокруг. Любители же "лямур де труа" наоборот на месте не
сидели - обегали больше нашего, изучили архитектуру едва ли не двух десятков
мечетей в округе и уже успели выяснить месторасположение музея, а также время
его работы. Рассуждая по всем правилам, этих троих я выпустил из-под контроля
безнадежно, но с поправкой на то, что и они пили не только сок, можно было
прийти к утешительному выводу: после захода солнца ни один из подозреваемых мною
уже решительно ни на что не годился. И вообще, какой дурак занимается серьезными
делами в день приезда?
Впрочем, Гольдштейн, отдавая дань своей личной традиции, ещё в начале нашей
прогулки посетил пару ближайших оптовых лавочек и за каких-нибудь полчаса, пока
другие просто присматривались да приценивались, заключил несколько прекрасных
сделок на общую сумму около полутора тысяч долларов - это было совсем неплохо
для первого дня, а я сидел рядом, живо интересовался деталями и делал вид, что
все мотаю на ус. О, для суперагента моего уровня представлялось, разумеется,
крайне важным знание цен на дрянные тайваньские настенные часы в виде чайников и
сковородок, отвратительного качества китайские кофеварки и никуда не годные
гонконгские термосы. Однако сам факт популярности всей этой дешевки в Тверской
губернии был любопытен мне как писателю, а дивная терминология торгующейся
парочки и вовсе умиляла. "Минимальная оптовая цена - два доллара сорок!" - это
говорилось резко, мол, последнее слово, не уступлю ни цента - уже минимум! "А
суперминимум?" - вкрадчиво интересовался Паша. Вопрос не звучал как шутка, да и
ответ был серьезен: "Суперминимум - два десять". "А супер-суперминимум?" - Паша
не унимался. "Доллар девяносто!", - для убедительности цифра теперь писалась на
бумажке. "А супер-супер-суперминимум?!" (Бывал, оказывается, ещё и такой!)
"Доллар восемьдесят пять", - сдавался продавец, но уже в самой разнице между
последней и предпоследней ценами ощущался предел. На этой величине они и
остановились. В сущности, сценарий мог быть другим - постоянной оставалась лишь
терминология - смешная, но универсальная, внеязыковая, общепонятная.
Однако все это было несколько часов назад. А теперь, приняв на грудь очередную
свежую дозу и проводив Белку к Рюшику - она уже тоже больше не могла - не только
пить, вообще ничего - я, наконец-то расслабился (охоты сегодня не будет) и дал
волю чувствам. Изображая из себя более пьяного, чем был на самом деле (это легко
и даже приятно), я ненавязчиво, но грубовато клеился к дамам, плоско шутил и,
наконец, с упорством идиота расспрашивал каждого о его планах на ближайшие дни.
Ответы были по преимуществу однотипные: "Парень, мы сюда работать приехали, в
отличие от тебя. Утром - пляж, а вечером - магазины, магазины и ещё раз
магазины. Вот и все наши планы". Только Боря ответил иначе: "Дня три, конечно,
уйдет на закупки, а потом хочу побольше посмотреть, я тут первый раз, надо по
всем Эмиратам полазить: музеи, святыни, архитектура, всякие чудеса природы - вот
в таком ключе ..."
А последним воспоминанием вечера был Витек, так и не расставшийся с камерой, но
под шумок утащивший из моего пакета бутыль "Бифитера" (видать водка все-таки
закончилась!) и поперший её на другой этаж в номер к ростовским девчонкам.
Девчонки оказались молодые и все как на подбор красавицы (после таких-то доз
можжевеловой!), однако поить их "Бифитером" весь наш коллектив считал
принципиально безнравственным. Вот меня и пустили вперед - вызволять бесценную
бутылку. В отличие от заданий Вербы и Тополя, с этим поручением я справился
блестяще. Возбудив девушек полушутливой рекламой Витиных мужских достоинств, я
усыпил их бдительность, капнул каждой на донышко чисто символическую дозу джина,
Вите налил ненамного больше, дабы он своих достоинств не утрачивал, зато себе
плесканул прилично, потом вдруг спохватился, мол, не хватает ещё одного стакана,
выскочил за дверь. Там немедленно слил всю свою дозу обратно в бутылку и был
таков. Каким именно насильственным действиям подвергли потом нашего дорогого
Витька перевозбудившиеся ростовчанки, осталось неизвестным. Наутро он проснулся
у них в номере, в чьей-то постели, но уже один, и сам так ничего и не смог
припомнить, кроме одного: пили они за Объединенные Ростовские Эмираты.
Глава восьмая
КАК ХОРОШИ, КАК СВЕЖИ БЫЛИ КРАБЫ...
Утром я проснулся с жуткой сухостью во рту и со странным хотя и привычным уже
ощущением нереальности всего происходящего. Номерочек в челночном отеле, окошко,
открывающееся в узкий двор, спасибо не на помойку, Белка, спящая рядом со мной
на придвинутой вплотную кровати, через проход - Андрюшка в пижаме, разметавшийся
среди смятых простыней...
Все-таки надо было кондишн поставить на больший холод, да Ольга все
беспокоилась, что мальчик простудится...
Господи, где это я?
Воду в пластиковых бутылках уговорили накануне всю, из-под крана утолять жажду
не хотелось, и я чуть было не вытащил из холодильника НЗ - спрятанные там для
будущих периодов баночки с пивом. Потом одумался. Вспомнил про таблетки (все
равно без них не обойтись), про ресторан внизу - было уже семь двадцать, а он по
расписанию открывался в семь. До всеобщего отъезда на пляж в моем распоряжении
оставалось ещё два часа.
Хватит на все.
В ресторане я оказался первым посетителем - челноки так рано не встают - и
пожилой индус персонально для меня вспарывал пленку, накрывавшую булочки и сыр,
разогревал яичницу и доставал из холодильника кувшин с апельсиновым соком, а
кофе у них варился по-пролетарски, в машине и был готов нацеживаться в чашечку в
любой момент.
Я залил целым стаканом ледяного желтого напитка мои любимые аргентинские пилюли,
или как звал их Рюшик, "пуговицы" с ядовито-голубым блеском, некоторое время
сидел, тупо глядя в романтично-бордовую скатерть и наслаждаясь тем, как
стремительно тает под черепом густо-фиолетовый туман похмельной боли.
Красноватые стены и ярко-оранжевые плафоны на потолке радовали глаз, и я вдруг
заметил, что в это ясное утро для меня как-то неожиданно много значат краски.
Захотелось для полноты картины непременно добавить в интерьер или натюрморт хоть
что-нибудь зеленого цвета. Я поискал глазами и с удовлетворением обнаружил в
углу буфетной стойки лежащие горкой на блюде крупные зеленые яблоки - холодные,
запотевшие, сплошь в мелких росинках - они были чудо как хороши. Дожевав
суховатую яичницу вместе с сыром, я опрокинул залпом плохонький и уже
подостывший кофе, вскинул на плечо небольшую, но тяжелую сумку, куда пришлось в
целях конспирации переместить все содержимое спецчемоданчика - челноки с
дипломатами не ходят - и, держа в зубах большое ярко-салатовое яблоко, вышел на
улицу через окно. Да, сидя за столиком, я полагал, что это действительно окно,
точнее огромная прозрачная стена, а вот подошел - и оказалось, что все-таки
дверь.
На улице было ошеломляюще пусто. Город Дубай в его торговой части и засыпал, и
просыпался поздно. Я сделал пару кружочков по окрестностям очень быстрым шагом,
убедился в отсутствии хвоста и, почти вернувшись к отелю, задворками вышел на
широкую и вполне респектабельную Аль Мактоум Хоспитал Роуд. А задворки-то были
примечательные. Буквально в двух шагах от роскошного офиса французского банка
"Дю Каир" я толкнул державшуюся на честном слове скрипучую калитку со ржавыми
петлями и оказался в чудовищно загаженном дворике разрушенного дома. Надо
полагать, сносила его одна фирма, а участок покупала другая, но сделка почемулибо
не состоялась, и страшенная свалка мусора в самом центре города медленно
покрывалась песком в ветреные дни и зарастала верблюжьей колючкой. Таковы
неизбежные контрасты мегаполиса. Но это было именно то, что мне надо. Я запомнил
номер дома, расположение уцелевших стен и пару сакраментальных надписей на
английском в качестве особых примет. Между прочим, одна надпись была весьма
примечательна своей необычностью: "When God have created man, he had only joked"
("Когда Бог создал человека, он просто пошутил"). Под нее-то, в кучу мусора я и
уложил маленькую коробочку с зип-дискетой, после чего решительно двинулся в
сторону Мактоумской больницы. На дискету я скинул ночью все кадры, снятые
накануне Андрюшкой (мало ли какие интересные вещи могли случайно попасть в
объектив), а также запечатленные мною невзначай лица, вещи и обстановку номеров
всей челночной команды. Съемка эта велась, когда все уже были очень хороши, в
том числе и я сам, так что не должна была вызвать подозрений. Тем более, что по
сравнению с непрерывными хрониками Витька мои видеоупражнения казались просто
детским лепетом. На хвосте записи я разместил скромный по объему комментарий.
Глядя прямо в камеру честными глазами, я адресовал несколько слов (быть может,
не слишком ласковых) Тополю, и совсем мало, но зато очень ласковых - Вербе.
Дальнейшее выглядело следующим образом. Согласно законам одной из самых богатых
в мире стран я имел право на бесплатное медицинское обслуживание в любом из
эмиратов ОАЭ. Ну, вот мне и стало вдруг плохо. С кем не бывает после двух литров
примерно, выпитых меньше, чем за сутки? И куда я, спрашивается, должен идти?
Ведь в скромной трехзвездочной гостинице медицинского кабинета нет, зато совсем
рядом (каждый волен изучить карту города) располагается больница.
На входе со мной поговорили очень вежливо, причем, на этот раз по-английски и
объяснили в какой офис проследовать, я не менее вежливо поблагодарил и
отправился, разумеется, совсем в другой офис - порядок установления дежурного
канала мне передали на словах ещё по дороге из Внукова в Шереметьево. Арабский
доктор, завербованный в свое время "Моссадом", был посвящен в тайный смысл наших
операций процентов на пять, если не на два, кажется, он даже не знал, что
американец Серджи Малин приехал сюда с группой русских туристов. Зато после
обмена паролями сразу выдал дискетку с новой - он подчеркнул: новой -
информацией и пояснил, что все последующие шифровки я буду вынимать из тайника,
место которого должен прямо сейчас обрисовать ему как можно точнее. Что я и
сделал. Доктор, а он так и остался для меня просто Доктором, оказался весьма
понятлив, видать, немалый имел разведывательно-диверсионный опыт, и на прощание
напомнил, что к нему я больше приходить ни в коем случае не должен, ибо это
опасно. Для кого опасно, я благоразумно уточнять не стал и, сказав спасибо за
все, поспешил обратно в отель - до всеобщего пробуждения хотелось пробежать
глазами послание руководства.
Только ещё на какую-нибудь минутку тормознулся внизу у аптечного киоска: Белка
накануне рыдала о забытых дома прокладках с крылышками и тампонах с лапками и
клювиками, по расчетам у неё как раз должно было начаться, а тут пляж, море,
голые все. В общем, жену я порадовал, а к тому же увидел любимую Андрюшкину
жвачку - детский розовый "Орбит" - и решил сына порадовать тоже. В Эмиратах со
жвачкой, кстати, не особо - не уважают они это дело богомерзкое. Обратно я шел
по другой стороне улицы вдоль длинного унылого забора городского кладбища.
Наверно, было бы познавательно заглянуть туда, но в отличие от какого-нибудь
Бори Здановича, мечтающего увидеть ВСЕ, меня совершенно не тянуло на погост,
хватало воспоминаний о гамбургских приключениях, начавшихся аккурат возле могил
с заросшими зеленой плесенью надгробиями. Да и вообще, чрезмерно философский
утренний настрой уже и без того нагонял печаль.
Шифровка Тополя веселья тоже не добавила. И чего мне было рассуждать о
странностях арабов, когда хваленая служба ИКС любым арабам сто очков вперед
даст! Во-первых, эти умники вновь подтверждали категорический запрет на связь по
телефону - ни из отеля, ни
...Закладка в соц.сетях
