Жанр: Фантастика
Причастные 3. Точка сингулярности
... ждал своего 82-го года, как Малин ждал 84-го, и в
отличие от его обманутых ожиданий, у меня таки случилось кое-что.
Сначала я побывал в Сибири - событие. Потом, в конце лета, проедая заработанные
деньги, красиво гулял на Валааме, и там встретил Светку - мою самую первую
женщину. Страсть к ней была мимолетной и прекрасной, как сон. Я тогда написал
стихотворение, начинавшееся словами "Как будто все случилось не со мною..." Сами
подумайте: узнать, что такое секс в двадцать три года - да это не просто
событие, это взрыв, это ломка и кайф одновременно! Тем, кто лишился
девственности в четырнадцать-шестнадцать, как это принято в сегодняшней
просвещенной России, никогда не понять запредельной остроты ощущений
пересидевшего в мальчиках чудака. В Москве я не встречался со Светкой ни разу -
вдруг показалось, что это будет измена Маше. Вот такая шиза. Но в декабре
изменять стало некому. Страшная смерть отрезвила, считать себя вдовцом было бы
просто кощунственно. И любовь к Маше осталась там, в вечности, а здесь, на земле
- секс, и только секс. Зато секса стало много, и начал я прямо в том же декабре,
точнее в Новый Год, который отмечал в компании молодых сослуживцев. Девчонки
были вдугарину пьяные, парни - меньше, но тоже, и устроили мы какой-то неловкий,
бездарный, но радостный и всем запомнившийся группешник, он и стал увертюрой к
моему загульному восемьдесят третьему году... Только при чем здесь? Я же про
восемьдесят второй вспоминал.
Так вот. В январе того года преставился Суслов. В мае всесильный Андропов
переехал с Лубянки на Старую площадь. Наконец, десятого ноября умер Брежнев. И
это уже был знак. А последней отметиной рокового года стал для меня
суперзакрытый просмотр в Доме Дружбы - посчастливилось увидеть только что снятый
Аланом Паркером фильм "Стена".
Я испытал тогда настоящее потрясение, натуральный шок. Ведь были те самые
времена, когда просмотр хорошего "запрещенного" фильма становился событием.
Событием, сопоставимым со смертью генсека. Паркер перевернул во мне многое. Одни
лишь пронзительно эротические мультяшки чего стоили - я и не ведал, что такое
вообще бывает! Но главное, может, не на уровне интеллекта, скорее интуитивно, но
именно тогда я начал понимать, что коммунизм и фашизм - суть одно и то же. Эти
безглазые люди в плохой обуви, тупо шагающие к жерлу мясорубки уж слишком были
похожи на граждан СССР, а надрывающийся в истерике фюрер напоминал одновременно
родного начальника в НИИ и партийных боссов из телевизора.
Тысяча девятьсот восемьдесят второй.
Не забыть спросить Юрку, чем тот год знаменателен для него.
И вот вхожу я в квартиру моего друга Булкина. Дверь открывает сестра Зина, я с
ней не знаком, но наслышан по переписке и устным рассказам выдающегося
сибирского писателя. Сестра не красивая, но обаятельная и вызывающе рыжая. Это
сразу напоминает мне Вербу и автоматически пробуждает симпатию. Мы быстро
знакомимся, обмениваемся игривыми шутками, ну разве только не целуемся, и
выясняется, что Юрка спит, причем, не от хорошей жизни, а от очень хорошей -
накануне был концерт, спонсоры угощали, причем, высококачественными напитками и
в больших количествах. Ну, Булкин и не устоял, принял на грудь литра полтора,
превысив свою сибирскую норму. В общем, Юрка лежит в комнате на диване, раздетый
лишь до половины и вообще никакой. Мое появление вызывает у него эмоций не
больше, чем зудение назойливого комара. Тогда я невольно переключаю внимание на
холодно мерцающий в темной комнате невыключенный телевизор и сразу впадаю в
транс на добрую минуту: по ящику показывают "Стену" Паркера. Нет, не по ящику,
смекаю я, - это видак работает. Но все равно - почему, зачем? Кто это придумал?
Я трясу Юрку за плечо и страшным свистящим шепотом вопрошаю:
- Почему ты спишь под "Стену"?
Неожиданно он воспринимает вопрос и, не разлепляя глаз, удивительно трезвым
голосом отвечает:
- Под стену можно ссать, а спать реально только под стеной, а не под стену.
Я вынужден согласиться с ним, как писатель с писателем, а Юрка, наконец,
открывает один глаз и узнает меня.
- Миха?! - не верит он. - Так ты же помер в девяносто шестом!.. Нет, в девяносто
пятом. Правильно?
Наверно, один только Булкин в целом свете и способен так спокойно уточнять у
старого друга, в каком конкретно году тот помер.
- Было дело, - соглашаюсь я, - но теперь, как видишь, вернулся. Смертью смерть
поправ.
Булкин морщится и просит:
- Не богохульствуй.
С некоторых пор Юрик считает себя верующим. Ну да и Бог с ним. Каждому - свое.
Он уже принял полувертикальное положение. Тупо смотрит одним глазом в телевизор,
другим на меня. И я решаю вернуться к тому, с чего начал. Все-таки это очень
важно для меня.
- Почему "Стена" у тебя крутится.
- Люблю "Пинк Флойд", - очень просто отвечает Юрка, и на этом мистика кончается.
Начинается чистая бытовуха.
Юркина сестра прервала наш эпохального значения разговор грубым практическим
вопросом:
- Завтракать будете?
Для Юрки вопрос оказался непосильно тяжелым, и я сам принял решение, а именно:
послать сестру Зинку за пивом. Однако та изящно перевела стрелку на некую
девочку Глашу из соседней квартиры и осталась с нами. Девочка Глаша удивила всех
небывалой расторопностью - не иначе просто вынула пиво из домашнего холодильника
- мы даже кофе заварить не успели, не то что поговорить. Юрка с первой бутылки
заметно повеселел, даже согласился взять в руки гитару по случаю внезапного
прибытия с того света старого друга Михи Разгонова и исполнил несколько песен из
числа моих любимых. Я чуть не прослезился (кроме шуток), вспоминая свою
недавнюю, но теперь безнадежно далекую прежнюю жизнь. А Булкин все-таки жутко
талантливый парень, мелодии его за душу берут всерьез, и каждый раз до соплей
обидно, что не звучат эти песни по всем каналам, а звучит всякая хорошо
проплаченная дребедень. Эх! Надо будет этим заняться... Вот как только разгребем
наши дела, честное слово, Юрик, вложу в тебя деньги, в смысле, в твою раскрутку,
хорошие деньги вложу, они у меня есть, правда, этим заниматься надо, нельзя
просто кинуть на счет и все, или, упаси Господь, наличными на стол брякнуть.
Понимаешь?
Я и не заметил, в какой момент мысли мои плавно перешли в озвученный монолог.
Юрка кивал, не слишком веря этим сумбурным речам, но что-то явно мотал себе на
похмельный ус, вычленял из потока откровений какой-то рациональный стержень. Он
ведь так и не спросил у меня, кем же я стал в своих германиях и америках, сам
факт перемещения разгоновского бизнеса за границу его не удивлял, тем более
перемещения "посмертного". А я, в свою очередь, отчетливо видел, что у нашего
музыкального фантаста и фантастического музыканта все более или менее попрежнему.
Юрий Булкин - звезда томской величины. Яркая, но издалека не видно,
как синий станционный огонь. И все так же разрывается он между литературой и
песнями, между деньгами и творчеством, между детьми (двое сыновей-школьников) и
женщинами (одна моложе другой, тоже почти школьницы)... От второй бутылки Булкина
повело, он стал клевать носом и жалобно выклянчивать себе право прилечь ну хотя
бы на часок, а потом, мол, сгоняем за водкой и начнем все по новой!
Я ни с чем не спорил, только попросил пустить меня за компьютер, заранее
уточнив, что к интернету Юрка подключен.
- Пока ты спишь, я делом займусь. Нет возражений?
Возражений не было.
А рыженькая Зина пошла до магазина. Действительно так (просто вспомнился вдруг
какой-то детский стишок). В общем, я остался практически в гордом одиночестве и
с чистой совестью нырнул в виртуальный мир. Для начала, полазив по непривычным
кнопкам русскоязычного меню, направил два сообщения-тире-запроса Вербе и Тополю
- мог бы и позвонить, но вот захотелось изъясниться в письменном виде - писатель
как-никак! Происходящее в Москве оставалось для меня весьма туманным, и я жаждал
разъяснений, дабы не вляпаться ещё раз, как с новосибирскими военными летчиками.
На штаб-квартиру ИКСа в Майами выходил через свой запасной мюнхенский сервер, и
перехват информации, проходившей по безумному маршруту: Майами - Мюнхен - Москва
- Томск был крайне маловероятен, тем более, что все необходимые данные я
предполагал получить в закодированном виде, а программу-дешифратор скачивал с
тщательно защищенного сервера в Колорадском Центре Спрингера. Более того,
включалась эта программа вообще специальной командой, вовсе нигде не записанной,
существовавшей только в моей голове. Соблюдя все эти условия обеспечения
безопасности, я, наконец, получил от Тополя и Вербы полное согласие на сеанс
компьютерной связи, и мы перешли к общению в реальном времени по "аське", то
бишь по ай-си-кью.
- Ты готов вылететь в Москву в ближайшие несколько часов? - спрашивала Верба.
- А я, как пионер, всегда готов.
- Оружие? Техника? Состояние здоровья? Все в норме?
- Абсолютно, - подтверждал я.
- Тогда получи гостинчик на дорогу и желаю удачи!
- А поцеловать? - обиделся я.
И Верба завершила наш разговор длинной виртуальной фразой, состоящей из этих
дурацких клавиатурных значочков, которые используют сегодня все в мире
интернетчики. За последний год я уже научился худо-бедно читать подобную
абракадабру и понял, что во фразе присутствует не только обычный нежный поцелуй
и цветочек в придачу, но и нечто гораздо более хулиганское под занавес - Татьяна
была в своем репертуаре.
Настроение у меня резко улучшилось. В ожидании гостинчика, то есть шифровки, я
поиграл в любимый простенький тетрис, он, конечно же, нашелся среди игрушек в
компьютере Булкина, а потом вывел на экран сообщение, перетолмачил его в
удобочитаемый вид и погрузился в изучение последних перипетий вокруг несчастного
Тимофея Редькина, ставшего вдруг центром мироздания, а также вокруг моего
старого друга Майкла.
В Москве творилось нечто немыслимое. В Шереметьеве-2 приземлился самолет из
Катманду с официальной религиозной делегацией тибетских лам во главе с неким
Джадхи Прамандарухи. Под этим странным, я бы сказал, слегка издевательским
именем скрывался непосредственно гуру Шактивенанда, и по его указаниям группа
пресловутых лам рассредоточилась в городе с целью наблюдения. Тибетцы какими-то
своими способами вычислили не только местонахождение Грейва (подумать только,
через несколько часов он намерен был переместиться из Эль-Кувейта в Шарджу!), но
и уточнили ключевую персону, через которую старый грушник Игнат Никулин
действует в Москве. И этот давний его сослуживец полковник Мурашенко Геннадий
Пахомович оказался соседом и случайным(!) знакомым Редькина по собачьему
бульвару. Никаких объяснений, кроме мистических, быть этому не могло, и я
невольно зауважал экстрасенсорные методы наших друзей с Гималаев. Впрочем, Верба
предлагала проанализировать и другой вариант - о том, что Мурашенко был
специально приставлен к зятю сразу после исчезновения Грейва из Москвы, то есть
ещё в декабре девяносто пятого. Справка на грушника Мурашенко давалась
объемистая и подробная. Читать её целиком представлялось безумно скучным. Но
Верба специально для меня выделила главное - из недавних событий: именно
Геннадий Пахомович руководил в августе операцией по расшибанию "фольксвагена"
господина Шульце "волжанкой" с гражданином Кусачевым за рулем (а получилось, что
двумя автомобилями ни за что пострадавшего Редькина). Да, они вовсе не
собирались убивать так сразу бывшего своего соратника, вступившего на скользкий
путь самостоятельной игры: как максимум, Хансу Шульце планировали перебить ноги,
а как минимум, просто напугать, заставить дергаться, бегать, и в итоге, уже
поздней осенью нелепо напороться на тамильских фанатиков в Гамбурге.
Оставалось не до конца ясным, что же именно совершил Ханс, ведь занимался-то он
поисками все той же дискеты, хранившейся в личном Татьянином сейфе, закрытом на
десятки кодовых замков и, хотелось верить, по-прежнему недоступном Грейву и его
команде. Но в любом случае дело представлялось более чем серьезным, ибо разлад в
стане врагов скрывался виртуозно и с непомерными затратами. Летняя операция по
изяществу сопровождавших её вспомогательных ходов и дерзкому взлету идиотизма
сравнима была разве что с печально знаменитым "Тройным тулупом", когда Фернандо
Базотти руками все той же гэбэшно-грушной банды убирал Чистяковых, а после,
заметая следы, устраивал сердечные приступы, теракты, сталкивал лбами могучие
спецслужбы и небрежно ронял в океан самолеты с сотнями пассажиров на борту.
На этот раз цепочка заказных убийств протянулась в мелкий и средний бизнес
Москвы, до полусмерти напугала Редькина, крепко зацепила столичную эзотерическую
тусовку, и слегка - наркомафию. Кровавый след уводил любых официальных и частных
детективов в сторону от истинных причин происшествия, как птица уводит хищника
от своего гнезда. Мурашенко не поленился даже подредактировать репортаж
журналистов "ТВ-6" в "Дорожном патруле", выкинув из него всякое упоминание о
"фольксвагене" и все кадры, где мелькала эта иномарка. Не мудрено, что только
великому гуру Анжею Ковальскому с его интуитивным подходом и оказалось по силам
распутать столь темную историю. Шактивенанда пришел к парадоксальному выводу:
задерживать Мурашенко для дачи показаний бессмысленно, есть резон лишь
понаблюдать за ним. И Анжей, как всегда, оказался прав.
Самой свежей информацией был разговор Мурашенко и Никулина, то бишь Грейва по
спутниковой связи, удачно перехваченный нашими доблестными спецами. Мурашенко
сообщал, что беседа с сынком (читай - Редькиным) успеха не имела, и передача
ключа, скорее всего, возможна только по личной просьбе Грейва. Однако согласно
оперативным разработкам ФСБ, Тимофей Редькин являлся обладателем лишь одной
бесспорной ценности - моих рукописей. Некоторые косвенные сведения заставляли
предположить, что именно их и выманивал Мурашенко. В этом контексте
представлялся абсолютно загадочным термин "ключ", так как до сих пор во всех
шифровках Грейва ключом неизменно называлась дискета Сиропулоса. А значит... Да
здесь и думать не о чем! Все складывалось примитивнейшим образом. Как дважды
два. Команда Грейва имела какие-то основания предполагать, будто вожделенная
дискета спрятана именно в моих рукописях, в маленьком шкафчике на задней стенке
туалета "нехорошей" квартиры в Лушином переулке.
Ни хрена себе!
Я-то, конечно, знал, что это не так, но! Во-первых, было необходимо понять,
откуда ноги растут, а во-вторых, объяснить им всем: нет ничего глупее, чем
гоняться за моими рукописями с целью разгадки вселенских тайн. Очевидно, ГРУ в
своем извечном соперничестве с гэбухой неверно истолковало жгучий интерес
лубянского генералитета к тайнику Малина - Разгонова. Или это уже не ГРУ, а ЧГУ?
Запутаешься с ними...
Однако же вот какие страсти должен я был успокоить, прибыв в Москву, пока машина
убийств не раскрутилась вновь на полную катушку. А ведь если этот проклятый
маховик набирает определенные обороты, остановить его не удается уже никому -
хорошо известно из истории. Сегодня вновь оказывались под угрозой дорогие мне
жизни моих друзей, родных, близких. И многое в значительной степени зависело
именно и лично от меня. Не меньшую роль во всех дальнейших чудесах играл,
разумеется, Анжей, и я на великого гуру очень рассчитывал. А кроме того, вполне
серьезные надежды возлагал ещё на аналитические способности моего друга
Вербицкого. Майкл взялся за дело всерьез, если верить Тополю и Вербе, и
недооценивать его возможностей тоже не стоило. Ну и конечно, Его Величество
Случай, оседлав беднягу Редькина, летел во весь опор во главе нашей безумной и
грозной кавалькады.
Я просидел за компьютером добрых четыре часа. Зина со всей очевидностью
магазином не ограничилась, а пошла куда-то еще... Ба! Дык на работу же! Куда еще?
Не все ведь, как я, тунеядцы, да и вторник нынче, обыкновенный будний день. А
Булкин спал крепким сном младенца и не тревожил меня совсем. Увлекательные
виртуальные путешествия в дебрях проблем Тимофея Редькина пришлось прервать
только ради телефонного звонка.
- У тебя сегодня ночью спецрейс из Толмачева на Москву, - буднично (повторничному)
сообщила трубка голосом Лени Вайсберга.
- А из Богашева нельзя было сделать такой же рейс?
- Из какого ещё Богашева? - недобро осведомился он
- Ну, это томский аэропорт, я же в Томске сижу.
- А кто тебя просил туда ехать? - вкрадчиво поинтересовался Вайсберг. -
Доберешься до Новосибирска - не маленький. Поздно уже сценарий менять. Завтра,
рано утром, у тебя обыкновенный рейс в Домбай.
- Куда? - обалдел я. - В Минводы, что ли? Или уже прямо там аэропорт построили?
Мне действительно послышалось "Домбай".
- Я сказал: Ду-бай, - начиная всерьез злиться, пояснил Тополь. - Это главный
центр Арабских Эмиратов. Полетишь вместе с женой и сыном, в составе тургруппы,
точнее, группы челноков из Твери. Легенда: ты - писатель Михаил Разгонов, едешь
отдохнуть...
- Стоп, - сказал я. - Что за дурная легенда? Писатель Разгонов умер, книги его
напечатаны приличными тиражами, в Твери их тоже продавали, а челноки - народ
читающий...
Тополь перебил меня ещё грубее:
- Трендеть приказа не было. Никто из группы никогда не слышал о Михаиле
Разгонове. А если среди них все-таки обнаружится твой поклонник, это будет как
раз то, что надо. Поймешь после. А пока слушай и запоминай. Легенда: ты -
писатель, деньги на подобную поездку пока ещё имеются, но вообще литература уже
не кормит, вот и решил присмотреться заодно к новому бизнесу. Задание:
познакомиться со всеми в группе и понять, кто из них работает на Грейва. Помнишь
засвеченного сотрудника "Моссада" из Гамбурга, проходившего по делу Шульце? Его
вчера убили в Твери, но нам достоверно известно, погибший успел передать самое
главное свежезавербованному сотруднику. На словах - наверняка, а возможно, и на
дискете. И этот сотрудник летит в группе челноков в Дубай. Мы перехватили
шифровку. Но это не все. Видишь ли, Грейв совсем недавно звонил Редькину и
просил его прибыть в Шереметьево-2. Когда? Скоро. Так он сказал. Точного часа не
называл - знает, собака, что мы слушаем, и зятьку своему, который обещал
приехать, информацию о времени передаст дополнительно. Через Мурашенко или както
ещё хитрее. Скорее всего, мы не сумеем отследить этого, но считаем, что если
ты - именно ты! - прибудешь в аэропорт раньше Редькина и хотя бы одновременно с
тверским агентом, московский вариант аферы Грейва сорвется. И тогда у него
останется только вариант с группой челноков в Эмиратах, он же внедрил туда
своего человека, а мы в ответ внедряем тебя.
- Если честно, Леня, я окончательно запутался и ни черта уже не понимаю. Для
чего меня внедряют?
- А понимать пока и не надо. Ты просто запоминай, - сказал Тополь как-то очень
грустно. - Мы внедряем тебя в их коллектив для предотвращения чего-то ужасного.
- Последнюю фразу, пожалуйста, ещё раз и помедленнее, - попросил я. Тополь на
подколку не среагировал, но снизошел до комментария:
- Никто из нас действительно не знает, что именно следует предотвратить. Ты
должен будешь вычислить агента и не дать ему сделать НИЧЕГО.
- Любыми средствами? - кисло поинтересовался я, вмиг представив себе безобразную
сцену со стрельбой разрывными пулями в голову.
- Почти, - сказал он уклончиво.
- Поди туда, не знаю куда, - пробормотал я, вспоминая Кедра. - Красиво...
Потом словно спохватился:
- Э! А как же...Если Грейв собственной персоной контролирует процесс, значит... - От
волнения я сбивался и путался. - Я же известная для него фигура, мы даже слегка
знакомы лично...
Леня Вайсберг замолчал надолго, и я очень четко, словно видел его лицо на экране
компьютера, представил себе, как он там болезненно морщится, рожая ответ. Я уже
сам догадывался, в чем тут дело, и в итоге опередил Тополя:
- Дирижирует, как и прежде, Шактивенанда? Поэтому, не ищи логики, Миша!
Правильно? Или, как завещал нам великий теолог Квинт Тертуллиан, "Верую, ибо
абсурдно!" Так?
- Почти, - повторил Вайсберг, вдруг нежно полюбивший это не вполне определенное
наречие, а потом добавил совсем уж загадочную фразу: - Видишь ли, Миша, Игнат
Никулин не ведает, на чьей стороне ты играешь. Он не может быть уверен ни в чем
до конца и поэтому ни за что не скажет ни слова о тебе своему агенту. Поверь,
Разгонов, ты будешь только охотником.
- Спасибо, - не удержался я.
- На здоровье. А жертвой... да нет, не жертвой - скорее наживкой - будет тот
агент. Учти, наживку глотают целиком и при удачном стечении обстоятельств после
окончания охоты извлекают из пасти хищника целой и невредимой.
- Спасибо, - сказал я ещё раз. - А что же меня ждет на финише? "При удачном
стечении обстоятельств". Позавтракать наживкой не удастся - это я понял.
- А тебя, Миша, ждут Берлин и Москва, Париж и Киев, Майами и деревня Заячьи Уши
- на выбор, - Тополь говорил без тени улыбки, он, похоже, совсем не намерен был
шутить. - И ещё - новое имя в паспорте. Какое угодно.
- Е.б.ж., - пробормотал я.
- Что? - переспросил он. - Такое будет имя? Или это какое-то новомодное
ругательство?
- Нет, - пояснил я, - это Лев Толстой в последние годы любил в своем дневнике
делать пометку: е.б.ж. - "если буду жив" означает.
- А-а, - протянул Тополь равнодушно. - Отвык ты от работы, прозаик. Вспоминай
суровые законы шпионских будней! Все не так весело в мире, как хотелось бы.
На этой его философской сентенции и закончился наш разговор.
Когда я объяснял в Киеве Лешке Кречету, в чем разница между ИКСом и всеми
прочими спецслужбами, я забыл упомянуть ещё одну замечательную особенность.
Причастные обсуждают по телефону любые самые сверхсекретные темы в мельчайших
подробностях - это наш стиль. Выдавая задания, вместо дежурных коротких фраз
типа "Тридцать пятый, это пятьдесят третий. Действуй по схеме номер семь", мы
называем всех друзей и врагов по именам, кличкам и позывным одновременно, мы
позволяем себе в служебном эфире лирику, шутки и пустую, но очень нужную
психологически трепотню. Да, мы высокомерные зазнайки, но мы действительно
уверены, что наша техника обеспечивает нам абсолютную защиту от прослушивания. А
впрочем, главное в другом - мы просто очень хотим быть непохожими на КГБ и ЦРУ
вместе взятых и делаем все не так, как предписывают инструкции нормальных
спецслужб.
Мы можем себе это позволить.
Вербе я почему-то решил не звонить. Предпочел вздремнуть. А потом с
пробудившимся Юркой мы все-таки выпили водки. Зинка сварила замечательный борщ,
закусок каких-то понатащила с Дзержинского рынка, находившегося прямо под окном,
- соленых огурцов, сала, корейской морковки - в общем, было весело и славно, как
никогда. Говорили о литературе и музыке, курили, вместе пели под гитару - и
никаких голых баб, никаких рулеток, официантов, крупье - все тихо, мило, понашему.
О моих делах Юрка спросил, только уже расставаясь, когда я позвонил
своему дикому автогонщику по указанному номеру и принялся собирать вещи, дабы
ничего не забыть. Надо же! Все-таки пришлось пользоваться именно его услугами.
- Юрик, - начал я доверительно, но вместе с тем давая понять, что о подробностях
не хочется, - я, видишь ли, влез в довольно серьезный бизнес, граничащий с
политикой. В двух словах не расскажешь, а в трех - уже нельзя.
- С ума вы все посходили. - заворчал Булкин, - сначала этот украинский
письменник Лешка Кречет, теперь - ты. А кто фантастику писать будет? Я что ли?!
Мне-то она на хрена нужна?!... Помнишь анекдот про генерала, который так же рьяно
собирался Родину защищать?
- Помню, - кивнул я и добавил: - Я тебе в компьютер свой новый роман скинул.
Почитаешь на досуге?
- Ого! А объем большой?
- Да листов тридцать.
- Я столько с экрана не прочту.
- Понятное дело, - согласился я, - распечатаешь.
- Дык принтера нет!
- Проблема, - изрек я, потом задумался на секундочку и принял волевое решение. -
Негоже в дом приходить без подарка, свалился я на вашу голову не свет не заря...
Так вот. Бери пятьсот баксов. Считай, это я тебе принтер подарил. И чтоб роман
прочел обязательно! Позвоню - проверю. А возражения не принимаются!
- С ума сошел! Да за полштуки можно цветной лазерник взять.
- Разрешаю приобрести матричный за стольник, а остальные бабки пропить, -
улыбнулся я.
И он ещё раз повторил:
- С ума сошел...
Россия. Ледяная дорога. Елки зеленые. Водитель-лихач. Я заплатил ему "лимон"
вместо шестисот тысяч. Мне было так приятно радовать их всех! Все-таки это была
моя страна.
А от хорошей водки и кайф легче, чище, прозрачнее, чем от ихних мудреных
коньяков и виски - весь мир хочется любить, а не одного лишь себя в мире. Это к
вопросу о личном и общественном. На Западе и в России. В аэропорту Толмачево
телефон мой в очередной раз ожил.
- Ясень, ты можешь сейчас говорить? - безо всяких приветствий начала Верба.
Что-то у них там случилось - в Америке, в Москве, в Эмиратах - не знаю, где, но
случилось. Определенно.
- Погоди немного, я на улицу выйду, а то здесь народу много. Но вообще говорить
могу.
- Слушай, они там просто с ума посходили. Вся Лубянка ищет Тимофея Редькина с
твоими рукописями и некоего Ганса Шульца, у которого якобы хранятся важные
дополнения к этим рукописям. Ты представляешь, какой бред! Оказывается, Ханс
Йорген Шульце в ментовском протоколе был записан как Ганс Шульц, и вся эта
тупоголовая братия не совместила недавнее убийство в Гамбурге с московскими
событиями конца лета. Они уже сами не знают, чего ищут, и жутко мешают нам
работать. Чтобы прекратить все это безобразие, мы должны официально известить
ФСБ о том, что ты - Разгонов, а Малина нет на свете с августа девяносто пятого.
- Ну, так извещайте! Ядрёна вошь... - И вдруг я понял. - Господи, Татьяна, ты у
меня, что ли, разрешения спрашиваешь?
- А у кого же ещё мне спрашивать? - в голосе её звучала такая детская
растерянность - я чуть не прослезился.
- Извещайте, уроды! Что вы там не мычите, не телитесь, убьют же нашего Редькина
за неимением Ганса-Ханса. Нельзя же в самом деле...
- Ты не понимаешь, - перебила Верба. - Мы ведь по
...Закладка в соц.сетях
