Жанр: Фантастика
Причастные 3. Точка сингулярности
... это были мелочи. Я все равно жил как Разгонов, а
не как Малин. Занимался ли я делами? Смотря, что называть этим словом.
Политикой больше не занимался. Принципиально. Спортом и стрельбой для
поддержания формы - да. Продолжал изучать языки, это меня по-настоящему
увлекало. Часами просиживал в библиотеках, благо с ними в Берлине проблем нет. А
ещё рискнул вложить часть своих денег в акции нескольких промышленных
предприятий, а поскольку суммы это были впечатляющие, то иногда бывал приглашаем
на заседания совета директоров. Пытался потихонечку разбираться в экономике
цивилизованного мира. Белка мне в этом помогала - у неё был короткий, но яркий,
совершенно уникальный опыт работы в российской бандитской экономике и, кстати,
собственный счет в швейцарском банке, открытый ещё в бытность её директором
филиала у Евгения Кузьмина в некогда могучей финансовой империи.
По заданию вышестоящих товарищей меня и Ольгу обвенчали в Женеве в
кальвинистском храме, так что теперь мы были во всех отношениях образцовой
семьей. И в быту, разумеется, у нас был общий кошелек - вплоть до покупки
автомобилей и земельного налога, но в больших экономических играх Ольга свои
сотни тысяч с моими миллионами путать не хотела - на всякий случай. Я хорошо
понимал её и не обижался. Дело не в изменах и возможном разводе - в конце
концов, раздел имущества - процедура хоть и нудная, но стандартная, можно
сказать, рутинная для любого суда. Дело заключалось в другом. Просто как Сергей
Малин я был фигурой слишком эфемерной: сегодня цвету и пахну, а завтра - пифпаф!
- и нету суперагента Ясеня. Опять застрелили. Причастных, конечно, убивают
дважды, но ведь убивают же, и кошачий вариант с девятью жизнями никому из нас
пока не светил. А стану ли я когда-нибудь преуспевающим романистом Разгоновым -
оставалось совершенно не понятным.
Вот таким и был яркий, пестрый, причудливый фон, на котором поздней осенью
девяносто седьмого года меня шандарахнуло дважды - сначала машиной по машине, а
затем внезапным появлением Кедра в моем доме.
Кончилась спокойная жизнь - начиналось что-то совсем другое. Я пока не понимал,
что именно, а главное совершенно не хотел понимать. Но все равно предложил
радушно:
- Заходи, Женька! У меня коньяк есть ну о-очень хороший!
Глава вторая
ГОРЯЧАЯ ТОЧКА
- У тебя в доме достаточно чисто? - спросил Кедр уже через пять минут от начала
нашего общения.
- Ну, знаешь, - начал было я, - по немецким понятиям... А вообще-то, мы взяли
домработницу.
Потом перехватил его взгляд и, наконец, понял. Включился. Разумеется, я
благополучно завершил свой пассаж о домработнице. Но, едва вручив гостю огромный
фужер с янтарной лужицей на донышке ("Угощайся, дорогой товарищ!"), почти без
паузы предложил немного прогуляться.
От коньяка Кедр, кстати, совершенно обалдел, заявив, что в такой день, в такое
время и в такой обстановке не время наслаждаться "Луи XIII-м", что писатели
вообще все пижоны и сибариты, а я не рискнул рассказывать, откуда взялся этот
диковинный напиток. Раз уж такие подозрения начались... Мог ли я сказать самому
себе с уверенностью, что на всех этажах нашего замечательного дома уже не
понаставили жучков? Конечно, не мог. А дурацкий случай на Адлергештель мог быть
связан напрямую с визитом Кедра, и зачем же, скажите, так подставляться?
В общем, ещё через пять минут мы вышли на свежий воздух и между крыльцом и
стеною гаража я тихо спросил:
- Неужели все настолько серьезно?
- Более чем, - ответил Кедр.
- В таком случае айда на шлюзы, - предложил я.
- А машина у тебя в порядке? - поинтересовался Женька, вложив максимум подтекста
и в этот вопрос.
И тут я вспомнил, что машины у меня нет совсем. Я же приехал домой на
электричке, а Белка вернется только к вечеру.
- Пойдем до шлюзов пешком, дорога приятная, а там вообще дивное место! Я просто
обязан тебе его показать!
- Прекрасная идея, - буркнул Кедр, - особенно, если учесть, что на улице дождь.
- Ерунда, - возразил я, - у меня зонтик есть. И вообще, оттуда возьмем такси -
здесь-то все равно никто не ездит - и махнем к тебе в отель.
- А ты уверен, что я остановился в отеле? - спросил Жуков.
- Тогда где же? - обалдел я.
- Вообще нигде, нет у нас времени, брат, останавливаться. Всегда в движении,
понимаешь...
- "Старость меня дома не застанет - я в дороге, я в пути!" - исполнил я,
подражая голосу Владимира Трошина. - Врешь ты все, в костюме берлинского
мусорщика из другой страны не прилетают.
- А я переоделся в клозете аэропорта Тегель...
Вот такой чудесный, очень содержательный диалог, если не сказать дуэт мы и вели,
покуда петляли меж домов поселка, но это была уже явная перестраховка: видимой
слежки за нами не наблюдалось, а направленные микрофоны, бьющие на сто метров и
дальше - это уже явная экзотика.
- Ну, и в чем же дело? - поинтересовался, наконец, я, когда всякое жилье
осталось позади и мы бодро зашагали по идущей через парк пустынной
Годберзенштрассе.
- Они нашли твой тайник, - сообщил Кедр бесцветным голосом.
- Какой тайник? - обалдел я.
- Тот самый.
Господи! Но это же полный бред. Тайник в действительности был не мой, а
малинский, сконструированный в его квартире чуть ли не пятнадцать лет назад, ну,
в общем, сразу же, как Сергей возглавил российский филиал службы ИКС. На черта
он был ему нужен - этот шкафчик в сортире - не понятно. Там отдыхали какие-то
тетрадки Малина с его юношескими виршами, размышлениями, черновиками переводов,
а также пара шифровальных блокнотов сомнительной актуальности и один деловой
ежедневник. Именно в нем Кедр и обнаружил предсмертное стихотворение Ясеня в те
страшные августовские дни. До сих пор не понимаю, как это у профессиональных
чекистов хватило ума, изучив весь набор чудаковатых бумаг, положить их обратно
практически в полном объеме? Только шифровальные блокноты пунктуально сдали в
архив по описи. Остальное не тронули, словно сакральные символы, погруженные в
своего рода гробницу. "Все-таки в нашей доблестной службе по преимуществу
состоят шизики, а не контрразведчики", - подумалось в очередной раз.
Дальше было ещё интереснее. Как известно, в "своей" квартире, прожил я меньше
недели. Но Верба сразу показала мне, где именно Сережа хранил самые интимные
рукописи и документы. Я тут же заявил: "Значит, теперь там будут лежать мои
наиболее интимные рукописи и документы". Татьяна не возражала (дурак дурака
видит издалека), и я торжественно упрятал под хитрый гэбэшный замок с тонкой
электронной начинкой свою недописанную повесть студенческих лет, дневниковые
записи и стихи - все самое трепетное, что было посвящено Маше Чистяковой. А
малинское хозяйство, дерзнув потревожить святыню, переселил в ящик письменного
стола. "Слушай, - сказала тогда Верба, - не третируй меня больше этим. Ладно?
Кажется, мы уже обсудили с тобой все, что касалось моей подруги Машки". "Все, да
не все, - возразил я, - нам ещё предстоит съездить в Шамони, и подняться на
Монблан." "Хорошо, - сказала Татьяна, она читала мою незавершенную рукопись, и
прекрасно понимала, о чем идет речь. - Только не сейчас".
Этот разговор происходил в самом конце декабря девяносто пятого. Все вокруг
рушилось на глазах, нас обложили, нас отстреливали по одному, а Дедушка Базотти,
впавший в маразм, был уже не столько защитой, сколько обузой - в общем, самое
время устраивать прогулку на альпийский курорт... Потом московский период моей
жизни резко оборвался. Багамы, Неаполь, Колорадо, Майами, Женева, Берлин...
И вдруг появляется Кедр и объявляет, что в моей бывшей квартире найден тайник и
это полнейший атас.
- Ну, извини, друг, ну, некогда мне было по сортирам лазить, когда за нами через
весь город спецназ гонялся, и Тополь увозил в Шереметьево на бэтере. Малинские
документы мы с Вербой, помню, успели в сумки упаковать - кто, знает, что ещё в
них могло обнаружиться, - а уж мои полудетские литературные опусы, извини,
бросил где попало.
- Не где попало, - поправил Женька, - а оставил в специальном тайнике,
организованном по высшему разряду.
- И что из этого? - спросил я.
- А то, что когда подобные тайники вскрывают люди, не имеющие ключа, в данном
случае нынешний обитатель твоей квартиры, сигнализация пищит очень громко. Так,
что слышно становится в весьма солидных кабинетах. На нашей любимой Лубянке этой
музыкой насладились по полной программе.
Я прикусил язык. Как же мне не пришла в голову такая элементарная вещь?
Полюбопытствовал:
- И когда?
- Ровно две недели назад.
- Это много.
- Еще бы! - Кедр усмехнулся.
- И что же успели сделать наши друзья из ФСБ.?
- Ну, сначала они, конечно, хотели выехать немедленно и разобраться во всем на
месте. Выехали. Но, слава Богу, в команде были не лохи какие-нибудь, а настоящие
профи, они-то и заметили за твоей квартирой очень серьезную наружку. Наружка
оказалась мафиозной, но режиссировали бывшие коллеги из Седьмого главного
управления - по почерку ребята узнавались на раз, а справки навести недолго. Ну,
фээсбэшники и затаились, конечно, а пока расставляли посты, аккуратненько так
расставляли - просто блестящая работа, доложу я тебе, - наткнулись на
профессионалов ещё покруче: выяснилось, что эту же квартиру, то есть малинскую
бывшую хату в Лушином переулке пасет не кто-нибудь а спецотдел внутренней
контрразведки ГРУ. Этих никто бы в жизни не заметил, если б не специальная
система отработки точек наблюдения, которую лет пятьдесят назад, так уж вышло,
готовили для КГБ и ГРУ одни и те же люди. В общем, комитет там увяз. Доклады
пошли на уровне министров, лидеров думских фракций и паханов на зонах.
- Шутишь? - спросил я с ноткой надежды в голосе.
- Нисколько, - обрезал Женька. - Говорю совершенно серьезно. Нет времени шутить,
если ты тут в своем Берлине перестал понимать, что в России иной пахан зоны
поважнее министра юстиции будет, так я тебя, дармоеда, в Урюпинск переселю.
- Виноват, исправлюсь, гражданин начальник, - рапортовал я и удостоился ещё
одного осуждающего взгляда.
- Короче, - сказал Кедр. - Охота за содержимым твоего тайника приобрела характер
политической акции всемирного значения. Доблестные наследники генерала
Григорьева (а их на Лубянке осталось сильно больше, чем хотелось бы) воспылали
желанием доказать, что в Лушином переулке жил с августа по декабрь не Малин, а
совсем наоборот - писатель Разгонов. Каким-то образом - вероятнее всего, путем
примитивного прослушивания телефонов - им удалось узнать, что в тайнике лежали
рукописи именно Разгонова, а не Малина. Понимаешь, друг мой, насколько это важно
для ФСБ?
- Даже сегодня? Спустя два года? Да неужели? - искренне удивился я.
- Еще как, - сказал Кедр. - Мы же их кинули два года назад. Грубо так кинули.
Они обиделись смертно и теперь закусили удила. Какой-нибудь Шлюхин в Думе или
Жабостьянов на Лубянке спят и видят, что вот они, наконец, доказали себе и всем,
мол, в августе девяносто пятого убили Малина. А не Разгонова.
- Господи! Да почему это до сих пор так важно? - ещё раз усомнился я.
- Сегодня, - сказал Кедр, - это ещё важнее, чем было тогда. Поверь мне.
Объяснения позже. Тем более что и суть не в этом. Ты слушай, слушай. В нашем
деле чем дальше, тем веселее. Так вот, в твою квартиру поселился некто Тимофей
Редькин. Помнишь такого персонажа?
- Нет, - честно признался я.
- А придется вспомнить. Ведь это именно он спас Вербу от крайне неприятного
покушения на её жизнь. Рижская трасса, летающий матрас... Ну, вспоминай!
- Ах, вот это кто! Несчастный алкоголик.
- Алкоголик пока вполне счастлив, гораздо несчастнее ты, Разгонов.
- Почему? - опешил я.
- Потому что тебе придется ехать в Москву, и там, рискуя жизнью, лично
разбираться во всей этой трихопупии. Иначе не получается. Если ты помнишь,
тестем нашего любезного Редькина оказался не кто-нибудь, а суперагент Грейв,
которого мы по наивности считали погибшим. Он же теперь черт знает что творит!..
Об этом тоже после. А ещё сообщу до кучи: скромный московский бизнесмен Редькин
по работе был связан с неким господином Меуковым Эдмондом Михайловичем, убитым
три месяца назад в Москве. Знаешь, от кого узнали? Мы ведь по серости своей
милицейские сводки не отслеживаем. А зря, кстати... Ну, да на все не разорвешься!
Так вот, позвонил Анжей Ковальский. Ты ещё не забыл, что Анжей и гуру
Шактивенанда - это одно лицо? - подколол меня Кедр. - Так вот, он сообщил
буквально следующее: "Смерть Эдмонда Меукова потрясла весь буддийский мир.
Внутри нашей конфессии не принято сводить счеты подобным образом". От Анжея, сам
знаешь, многого не добьешься, но оказывается, он ещё в августе, не выходя из
дома, начал свое собственное расследование, которое теперь благополучно зашло в
тупик, в связи с чем он плюнул на все и вылетел в Москву. Почти десять дней наш
друг Нанда проторчал в российской столице и ещё намерен вернуться туда. Ты
можешь вспомнить, когда такое было в последний раз?
- Нет, - сказал я, - не помню.
- Я тоже, - кивнул Кедр. - Потому что такого просто не было никогда. Во какие,
брат, бублики пережаренные!
Женька любил вставлять в свою речь только что придуманные нелепые выражения.
Впрочем, не исключено, что так теперь все говорят в России, я ведь там давно не
был.
- Ну, гуру ведет расследование, а я-то что должен делать в этой ситуации?
- На месте разберешься. Но вначале встретишься с Шактивенандой в Гамбурге. Он
позвонит тебе сегодня вечером и скажет всего два слова, точнее пару цифр - это
будет время отправления поезда "ДБ" Берлин-Гамбург. Твоя задача добраться до
морского порта, желательно пешком, а там... Ну, там тебя сами найдут. Вот
собственно и все, что я хотел сказать по существу.
- Пардон, но я абсолютно ничего не понял. К чему такая жуткая секретность?
Против кого мы теперь играем? Ты знаешь, что в меня сегодня русский парень на
"БМВ" влепился? И вообще: ты способен разъяснить мне ситуацию в России. Ситуацию
в мире в целом. В службе ИКС, наконец...
- Я на все способен, Ясень.
"Ну, вот и приехали, - подумал я. - Снова они делают из меня Ясеня, снова я
должен влезать в эту смертельную круговерть и отвечать на все их вопросы, как
Лев Толстой. Да, я мечтал вернуться домой, но я хотел приехать в Москву, чтобы
там жить и писать, а не бороться с черными тенями неизвестных врагов, рискуя
быть убитым каждую секунду..."
- Миха, проснись! - окликнул Кедр. - Я обещаю разъяснить тебе если не все, то
многое, и выслушать любые жалобы. Но для этого надо нормально сесть и нормально
выпить. Питие "Луи XIII-го" микродозами считать нормальным я отказываюсь. Зато в
твоем дурацком Берлине хорошо знаю одно местечко, где наливают настоящий
французский коньяк с выдержкой скромной, но честной и не за такие сумасшедшие
деньги. А ещё там прекрасно готовят. Вот только в робе мусорщика, боюсь, меня не
пустят туда. Так что давай сначала заедем в "Маритим".
И тут как по заказу прямо на мосту появился скромного вида "фольксваген",
двигавшийся в сторону центра, - нет, стрелять оттуда не начали, абсолютно
случайная была машина. Кедр вскинул руку, нас любезно подсадили, и улица
Вернсдорфер плавно перетекла в мою любимую Адлергештель, и на злосчастном углу
никто не врезался в нас, а уже через полчаса мы оказались возле станции
Фридрихштрассе, это совсем недалеко от Рейхстага (а впрочем, никакого Рейхстага
и в помине не было - просто огромная строительная площадка). Так вот, совсем
неподалеку от сердца Берлина красуется одна из шикарнейших гостиниц эпохи
развитого социализма. Этот дворец, по замыслу выстроенный для богатых
иностранцев, а по факту более всего полюбившийся заезжим партийно-комсомольским
боссам, я созерцал всякий раз, когда наведывался к моей Белке в соседнее здание
университета, она там преподавала на кафедре русского языка. А внутри грандотеля
"Маритим" бывать как-то ни разу не приходилось, и честно говоря, я был
несколько удивлен. Бело-красное убранство лестничных клеток в первый момент
вызывало ассоциации с ярусами Миланской Ла Скала, но уже в следующий миг через
псевдо-итальянский колорит явственно проступала типично совковая помпезность. Я
так и остался в недоумении: а чего бы это Кедру не остановиться в старинном
"Бранденбургерхофе" или в более современном "Кемпинском"? Поистине загадочна
русская душа!
Жуков переоблачился в цивильный костюм, мы заказали машину и очень скоро были в
его любимом районе Западного Берлина, у вокзала "Цоо".
- Знаешь, - сказал Женька, - я впервые попал сюда, лет десять назад, даже
больше. Только с поезда сошел и сразу обалдел. Хотя и не из Москвы приехал - из
Израиля. Но ведь здесь уже тогда все было в точности так же, как сегодня: и
небоскребы со световой рекламой, и потоки машин на широких магистралях, и
разноязыкие толпы фантастически разодетых людей, все эти хиппари с цветными
патлами, проститутки с длинными голыми ногами, бюргеры в роскошных костюмах; и
совершенно невероятная чистота, блеск, глянец повсюду, эта сочность красок, это
изобилие живых цветов, вкусных запахов, это сказочное многообразие пирожных в
вокзальном буфете и не представимая для советского человека пестрота бутылок в
любой забегаловке, и музей эротики, и магазин для геев, и универмаг "КаДеВе" с
настоящим половодьем товаров - больше тысячи сортов одного только сыра! Ё-моё,
настоящий Запад. Для меня Цоо так и остался символом Свободного мира.
- Ты прав, Женька, - сказал я, - Восточный Берлин в последние годы изо всех сил
пыжится выглядеть как Западный, а здесь так было всегда, и это сразу
чувствуется.
Я слушал Жукова и просто балдел. Он будто надиктовывал книгу или документальный
очерк для журнала, он увлеченно описывал мне в подробностях то, что мы видели
вдвоем какую-нибудь минуту назад. Но я-то понимал: он сейчас вспоминает тот,
давний Цоо, который так выпукло проступает перед его внутренним взором, стоит
лишь на секунду прикрыть глаза.
У каждого из нас есть такие островки в памяти.
- А у Малина то же самое произошло в Риме, - словно читая мои мысли, проговорил
Кедр. - Для него Италия была и оставалась символом Запада и Свободы. Как-то он
мне сказал: "Умирать полечу в аэропорт Фьюмичино". Обманул, - грустно добавил
Кедр.
Мы уже сидели за столиком в тихом и совсем пустом в этот час французском кафе
"Point Chaud" на Майнекештрассе. Кафе было маленьким, скромным, и действительно
совсем не берлинским, сразу вспоминался Париж, хотелось называть все блюда пофранцузски
и вдохновенно флиртовать с официанткой. Впрочем, я тут же и
обнаружил, что порядком подзабыл освоенный два года назад поверхностно и
нахрапом язык Стендаля, Вийона и Рембо. Я даже название кафе, не слишком
вдумываясь в смысл, автоматически перевел как "Горячая точка", тут же вздрогнул
от столь странной ассоциации и спросил у Кедра:
- А как французы называют "горячие точки"?
- У меня французский - пятый язык, - пожаловался Женька, - наверняка не скажу. А
к чему это?
Потом он внезапно понял, улыбнулся и пояснил:
- Кафе-то называется, конечно, "Теплое местечко", но ход твоих мыслей мне
понятен, Разгонов. Пора за работу. Горячей точкой скоро станет Москва.
- А здесь можно называть меня настоящим именем?
- Здесь - можно, - кивнул Жуков. - Это наше кафе. Заказ был одновременно
паролем, и отзыв меня вполне устроил.
Я тяжко вздохнул: признаться, в последнее время шпионская романтика все больше
увлекала меня на страницах собственного романа, и все меньше - в жизни. Но
выбора, похоже, опять не оставалось.
Принесли коньяк. Это был добрый "Отар" восьмилетней примерно выдержки, он вполне
соответствовал нашему неспешному разговору и своей цене - двенадцать марок за
пятьдесят граммов. Кедр именно о таком и мечтал - он не был настоящим гурманом,
а я испытал легкое разочарование. Волшебный вкус "Луи XIII-го" до сих пор
сохранялся на кончике языка, а дивный аромат продолжал нежно щекотать носоглотку
- это и есть знаменитое послевкусие настоящих коллекционных коньяков. А довольно
обычный "Отар" безжалостно смывал это удивительное ощущение, как иногда
простенький приятный мотивчик заглушает звучащую в памяти гениальную музыку.
Однако по-настоящему хороши оказались и салаты, и морепродукты, и горячие
закуски. И ко всем этим деликатесам Кедр заказал ещё какого-то "Бордо", какого
именно, я, конечно, не запомнил, потому что в винах вообще разбираюсь слабо.
- Ну, короче, - начал Жуков, когда пришел в достаточно благостное состояние, -
слушай лекцию о международном положении. А положеньице у нас откровенно
хреновое. Мы всё надеялись, что на дискетке Базотти (не знаю, почему они стали
называть её дискетой Сиропулоса) будут конкретные инструкции для всей службы.
Вот и ждали, пока эту дрянь расшифруют. Кто ж знал, что дело затянется на два с
лишним года! Или на двадцать два... На Россию, по большому счету, ребята из Майами
давно забили болт. Не такое уж и большое значение, как выяснилось, имеет для
всего мира наша с тобой великая родина. Это мы с детства привыкли петь: "Я
другой такой страны не знаю!..", а они не другой, они вообще такой страны не
знают. И привыкли петь: "Америка, Америка, прекрасная страна!"
Жуков исполнил строчку, картавя по-английски на букве "р".
- Остальные тоже уверены, что самые главные они. Особенно французы, например,
или саудовские арабы. Но суть не в этом: Россия в ближайшие годы действительно
ничего в мировой политике определять не будет. Наш провал в Москве был, в общемто,
относительно случаен, но восстанавливать столь могучую структуру, как
раньше, теперь уже никакого смысла нет. Низовая агентура жива - и ладно. А для
влияния на верхний эшелон власти решили использовать МВФ.
- Кого? - не поверил я.
- Международный валютный фонд. Мишель Камдессю, Стэнли Фишер... Впрочем, у главных
персон там совсем другие фамилии. Да ты русские программы вообще хоть иногда
смотришь?
- Иногда смотрю. Но почему мне никто из вас об этом не рассказывал?
- Ну, брат! Я думал у тебя все-таки аналитический ум, а ты, оказывается, только
романы лепить умеешь из наших секретных материалов. "Икс файлз", понимаешь... И
обижаешься, что мы новостей не докладываем! Может, тебе ещё текущие пароли
сообщать, адреса явок, имена ключевых агентов? Сам же мечтал уйти от дел.
Жуков помолчал, а потом серьезно посоветовал:
- Телевизор надо смотреть внимательно. Ты только вслушайся, что они там говорят!
Ты обрати внимание, какие щедрые транши отрезаются голодным россиянам, не
транши, а просто аристократические траншики, которые забыли маслом помазать, а в
тостер их класть нельзя, потому что они там сразу в трубочку свернутся, как
бумажный листик.
Хотя французский и был у Кедра пятым языком, но слово tranche, означающее
буквально "ломоть", он обыграл очень изящно.
- Представь, - продолжал Женька, - ты покупаешь машину и просишь у друга денег
взаймы, а тот - широкой души человек! - субсидирует тебя десятидолларовой
бумажкой. Понятно, что после этого машину ты уже не покупаешь, а просто берешь
бутылку водки и легкий закусон. Российское правительство поступает примерно
также. Экономике от траншей МВФ ни тепло, ни холодно, зато всем, кто оказался
около кормушки, есть на что погулять. Полная аналогия с приятелем и машиной, вот
только МВФ - это приятель непьющий. От водки они решительно отказываются, вместо
этого просят о некоторых небольших услугах. Ну а наши православнокоммунистические
братья по разуму и рады стараться, потому что уже веселые все.
Вот, примерно так мы и влияем на процесс.
Я хотел ему сказать, что он опять шутит, но передумал, решив обмозговать всю эту
странную информацию на досуге. Кедр меж тем рассказывал дальше:
- Жаль, если ты не слышал, когда, выступая в телевизоре, хитрый друг Гайдара и
Чубайса великий эконом Джеффри Сакс косил под дурачка. Он убедительно и ядовито
критиковал экономическую политику МВФ в России - все каналы это показывали.
Ушлый Джеффри не мог не знать, что ничего экономического в этой политике вообще
не было. А с другой стороны, трудно с ним не согласиться. Финансисты уже крупно
напортачили. Наверно, мы все-таки оставили в этой структуре не лучших своих
спецов, вот все и пошло наперекосяк. А теперь, брат, поздно боржоми пить...
Впрочем, если всерьез, печень ещё не отвалилась, просто коней на переправе не
меняют... Ты хоть слышал, что с января Чубайс устраивает деноминацию рубля, то
есть убирает три нуля на деньгах. Это полнейшее безумие. Платан им ещё летом
сказал, прикинув на компьютере буквально за полчаса: рубль надо ронять к Новому
году. Несильно, но ронять, так чтобы к лету девяносто восьмого доллар дошел до
десяти тысяч, пусть даже до пятнадцати, главное, чтобы постепенно. Но они там
все уперлись рогом, вообразили, что у них сказочный экономический взлет, как в
Южной Корее или Мексике. И вот тебе пожалуйста - уже собираются культурно менять
деньги и обратно осчастливить народ копейками. Мы с Платаном хотели заняться
московскими делами вплотную, но тут начались обломы в Азии, один за другим, мы
почти потеряли контроль над Японией и Китаем. Стало действительно не до России.
И я уже боюсь думать, чем это может кончиться.
- Мировой войной? Экологической катастрофой? - в ужасе спросил я.
- Беда с вами, фантастами, - вздохнул Кедр, - одна киношная ахинея в голове.
Какая, к черту, война! Это кончится скорее всего внутренней катастрофой самой
России, выпадением её из мировой экономики, да и из политики тоже. Рассыплется
некогда великая Русь на много маленьких княжеств, а экономически благополучные
соседи растащат их на зоны влияния. И все будет тихо, мирно, только грустно...
Я сидел в уютном французском кафе в центре Западного Берлина запивал легким
белым вином изысканный салат из мидий с карамболем, арабским сладким луком,
авокадо и шпинатом, и перспектива распада российской империи на восемьдесят
девять (или сколько их там?) удельных княжеств (они же субъекты федерации) очень
мало меня расстраивала. Патриотом-державником я с самого детства себя не ощущал,
и единственное, что всегда казалось важным, так это благополучие кон
...Закладка в соц.сетях
