Жанр: Фантастика
Причастные 3. Точка сингулярности
... шутливо чмокнула
Тимофея, а вполне серьезно застыла в поцелуе на добрую четверть минуты, нежно и
вместе с тем настойчиво проталкивая меж его губ свой быстрый упругий язычок.
Наконец, легонько отпихнув от себя, прошептала почти неслышно:
- Ты мне тоже!
И тут же громко, без паузы:
- Патрик, домой!
Мир вокруг Тимофея утонул в сладком тумане. Он даже не заметил, как Юлька, не
попрощавшись, скрылась в подъезде. Действительно не заметил. "Офонареть
можно!" - кажется, он проговорил это вслух. А домой пришел с застывшей на губах
глупой улыбкой и едва не пошатываясь. Маринка, мигом учуяв запах, сказала:
- Ну вот, опять, надрался!
Сказала, впрочем, беззлобно, потому что Тимофей вовсе не надрался, а просто
выпил, однако за обсуждением этой животрепещущей темы, а также за рассказом о
шикарной Гошиной "аудюхе", все остальные метаморфозы, происшедшие с неверным
мужем, остались незамеченными.
Вот с того момента у Тимофея с Юлькой и появилась тайна. Это было красиво, как в
средневековом романе. Они теперь иногда смотрели друг на друга странно. Иногда
тихонько хихикали над только им понятными вещами. Но вообще-то старались делать
вид, что ничего не произошло. А ничего и не произошло.
У Тимофея была любимая жена, вместе с которой он так же, как и прежде ежевечерне
появлялся на бульваре. У Юльки были мальчики, о которых она все так же любила
рассказывать завиральные истории, особенно в молодежной компании. Жизнь катилась
себе и катилась, как положено. Просто возникшая из небытия взаимная симпатия
двух очень разных людей стала вдруг ещё глубже. Они и до этой недели не
отказывались поболтать лишний раз, бывало, даже звонили друг другу находя мелкие
поводы, обменивались, например, кассетами или книгами, но встречи случались
только на бульваре. А где еще? Бульвар же место людное, своего рода клуб, там
все на виду, амурничать как-то неуместно. Разве что в шутку. Да и не шло как
будто речи ни о каком ухаживании. Как будто. И только внутри у каждого что-то
зрело.
Может, действительно рождалась Любовь? Та самая, которой все возрасты покорны. И
первый поцелуй стал для них событием, перевернувшим мир, откровением, прорывом в
иную реальность. Они оба прикоснулись к великой тайне, словно неискушенные
любовники, этакие Дафнис и Хлоя. И древний сценарий заработал, и казалось уже
невозможно свернуть с проторенного пути. Что-то должно было случиться. И оно
случилось.
В тот холодный дождливый вечер на Юльку действительно накатило. Его странный
уход от предложения выпить не помешал ровным счетом ничему. Казалось теперь,
откажись он идти к ней домой, и Юлька накинется на Тимофея в подъезде, ну а если
и в подъезд не заманит, значит, все у них случится прямо тут, под дождем.
Едва ступив через порог квартиры и прицепив петли собачьих поводков на вешалку
для одежды, они бросились в объятья друг друга. Юлька так же, как в первый раз,
приподнялась на носочках, но теперь уже Тимофей перехватил инициативу. Было
сладко и радостно. И жарко до озноба. Но потом возмутились собаки.
Лайма заскулила первой, Патрик активно поддержал её. Пришлось отвлечься,
вытереть животным лапы, отстегнуть их, насыпать корма и налить воды. Пауза вышла
вполне достаточной, чтобы слегка остынуть и дальше делать уже все по порядку, то
есть скинуть намокшую верхнюю одежду, пройти в комнату, заварить кофе, сделать
по глоточку, наконец, переместиться на диван, ну и так далее...
Однако Юльке по молодости лет представлялось, похоже, до оскомины скучным столь
последовательное поведение. А может, в ней действительно горело такое пламя, что
уже никакие паузы не помогали. Ведь отчаянная девчонка даже куртку не сняла,
даже не села, только увлекла Тимофея в гостиную, таща его за руку, и там посреди
комнаты, стоя, они опять слились в долгом поцелуе и не размыкая губ, начали
медленно раздеваться. Точнее, раздевать друг друга. В этом процессе Юлька тоже
не хотела признавать никакой нормальной последовательности. Пуловер, рубашка,
майка, в общем, все что выше пояса, интересовало её не слишком - девушка сразу
расстегнула брючный ремень и молнию на джинсах Тимофея. А тот, следуя
многолетнему опыту, начал нежно, неторопливо и с удовольствием мять её груди.
Однако Юлька требовательно потянула его ладонь вниз, и пришлось действовать
симметрично. Уже через минуту они оба тяжело дышали, а Юлька даже постанывала,
изнемогая, и Тимофей решил, что пора принимать горизонтальное положение.
Легонечко, ненавязчиво, ласково он подтолкнул девушку к дивану. А она прервала
бесконечный поцелуй и прошептала:
- Не надо.
Не надо, так не надо. Ему и без того хорошо. Удивительно хорошо. Как никогда
раньше. Ощущение было просто сказочным. Мелькнула даже дурацкая мысль: "Если не
будет полового акта, так это получается и не измена, просто легкий флирт, оно и
к лучшему". И ещё одна мысль вдогонку: "А может, Юлька - девственница, все её
россказни о многочисленных парнях - сплошные фантазии, вот и не решается в
первый раз, предпочитает действительно безопасный секс..."
Потом стало не до размышлений. Юлька уже не стонала, она кричала, обжимая,
обхватывая пальцы Тимофея мягкими горячими тисками, а её влажные теплые ладошки
были нежнее и изобретательнее любых губ. Наконец, Тимофей не выдержал, зарычал,
задергался и замер. Они расслабленно повисли друг на друге, с трудом сохраняя
сомнительное равновесие этой безумной позы, и только каким-то чудом не упали на
ковер.
Тимофей первым открыл глаза и увидал собак, которые, разыгравшись в комнате,
занимались примерно тем же самым. Причем Лайма, это была её излюбленная манера,
наскакивала своими гениталиями не на подхвостье Патрика, а на его рыжую
мордочку. Патрик не возражал, ему похоже, нравилось.
- А я и не знал, что собаки умеют заниматься оральным сексом.
- Еще как! - со знанием дела заявила Юлька, как более опытная собачница, и
улыбнулась, словно в предвкушении.
Во всяком случае, так показалось Тимофею, и он спросил, откровенно распаляясь:
- А ты?
- Я тоже очень уважаю это дело, Тим. Но только давай в другой раз. А сейчас
беги, ведь твоя Маринка черт-те что подумает.
"Ни фига себе!"
Тимофей чуть не воскликнул вслух. Такой рассудительности от двадцатилетней
пигалицы он никак не ожидал. Молодец! Просто чудо, а не девочка. Он посмотрел на
неё с нескрываемым восторгом. Ну какая, скажите фотомодель может выглядеть так
потрясающе эффектно, эстетично, эротично, и вовсе не смешно, стоя посреди
комнаты растрепанной, мокроволосой, в свитере, со спущенными до колен колготками
и трусами?!
- А знаешь, как это все называется? - спросила она напоследок.
- Как?
- Петтинг по-оклахомски. Мне в Америке ребята рассказывали.
- Да? А что именно тут по-оклахомски?
- Ну, они там все очень горячие и очень деловые. Заводятся быстро, а ложиться в
постель и раздеваться им некогда. Вот и занимаются любовью в любом месте и в
любое время.
- Хм, - усомнился Тимофей, ни разу в жизни не бывавший в Америке, - мне кажется,
это кто-нибудь из наших придумал.
- Ладно, - не стала спорить Юлька, - а сейчас - беги!
Она, продолжала стоять неподвижно все в той же позе, прекрасно понимая, что он
любуется ею.
Тимофей застегнулся, встряхнулся, потоптался неловко ("Я тут немного
насвинячил..." "Ерунда, Патрик уберет..."), но прежде чем уйти, не удержался всетаки,
обнял Юльку, припал к губам и нежно, ни на что больше не претендуя,
погладил мягкий пушистый треугольничек, трогательно выглядывающий из под
свитера.
- Тим, я не хочу, чтоб у тебя были неприятности, - щекотно шепнула она ему прямо
в ухо.
В подъезде Редькин посмотрел на часы и изумился. Всего двенадцать минут прошло с
тех пор, как они зашли сюда. Но целую вечность вместили в себя эти двенадцать
минут.
А на улице шел все тот же дождь. И он добрых полчаса ещё ходил по пустым
переулкам, повергая в изумление окончательно пропитавшуюся холодной водой
собаку, не понимающую, зачем надо снова гулять, и почему её в таком случае не
отпускают с поводка. Маринка всегда ругалась, если он приходил рано. Дескать,
мало ли что погода плохая - не сачкуй, Редькин, Лайме надо выгуляться. У нас
большая собака.
На этот раз слова были другими. Когда в достаточной мере промокнув,
проветрившись и успокоившись, Редькин ввалился в квартиру, Маринка спросила:
- Что так долго?
- Час, как обычно.
- Промок же весь.
- А, ерунда.
- Кто там был?
- Практически никого. Юлька только. И та ушла почти сразу.
- Ладно, - сказала Маринка, - пошли чай пить.
"А ещё говорят, женщины всегда все чувствуют!" - невольно подумал Тимофей.
Но когда легли в постель и уже погасили свет, он понял, что сильно недооценил
женское чутье своей супруги. Та вдруг прижалась порывисто всем телом и
зашептала:
- Ты совсем не хочешь меня?
- Почему? - спросил он глупо.
- Потому что я тебе надоела.
- Что за чушь?! Никогда ты мне не надоедала. Это я тебе надоел.
- А вот и неправда.
Маринка прижалась ещё теснее и скользнула быстрой ладошкой от коленки Тимофея
вверх к паху...
Было совсем темно. Он представлял себе чумовую девицу с бульвара, ловил губами
Маринкин рот и чувствовал, что хочет, действительно хочет, безумно хочет - всего
и много, как двадцать лет назад. Он был неистов в эту ночь. Как и она, впрочем.
После первого раза супруги решили выпить. В холодильнике, по счастью,
обнаружилась бутылка анжуйского сухого вина. В юности они очень любили трескать
в постели именно сухенькое. Анжуйское тогда никому и не снилось, но вазисубани
или, как они любили говорить, "Вася с Кубани" - тоже было неплохо. Под шоколад и
апельсины. Апельсинов в доме не оказалось, зато нашлись фисташки и мармелад. Они
оба помолодели, как в сказке, и не нужно стало никаких слов, никаких объяснений.
Одни лишь ласки, ласки и ласки - язык тела.
Их сморило только под утро. А Вера Афанасьевна вставала ночью, около четырех,
чтобы выпить лекарство, и долго с недоумением смотрела на закрытую стеклянную
дверь в комнату дочери и зятя, за которой горел свет. Но постучаться не
решилась. И правильно.
Глава десятая
КОГДА В ГОДУ ВСЕГО ЧЕТЫРЕ ДНЯ
На следующий день в Москве резко похолодало. В конце ноября это вполне
нормально. Просто когда ещё ночью идет дождь, а утром просыпаешься и за окном
минус десять, то печальные бело-красные "рафики" только и успевает, что
объезжать сердечников, свалившихся с острыми приступами, а другие бригады врачей
без устали собирает кровавую жатву на дорогах, ведь по хорошей гололедице не
каждый водитель умеет ездить грамотно, да и самый ушлый профессионал далеко не
всегда сможет помочь себе и товарищу, если товарищ этот летит юзом прямо в лоб.
В общем, ночка выдалась славная и по данным "Дорожного патруля", и по личным
ощущениям Тимофея и его семейства. Вере Афанасьевне было плохо, а бестолковый
Верунчик не мог полностью взять на себя простуженную Дашеньку. Короче, уже в
семь утра (а уснули в четыре) пришлось растолкать Маринку, и можно себе
представить в каком она пребывала физическом и психологическом состоянии.
Редькину было ещё тяжелее. От любви тоже случается похмелье, да ещё какое.
Физически ощутимое воспоминание о двух женщинах за одну ночь - это нелегко,
особенно когда впервые и когда ни с той, ни с другой нельзя своей бедой
поделиться. А тут еще, как водится, начались звонки.
Право открытия дикого телефонного марафона узурпировал Майкл в нетипичной для
себя час - девять утра. Это уже само по себе не к добру. Рассказывать о делах
среди ночи - нормально, но утром... Оказалось, он просто ещё не ложился, как раз
заканчивал ужинать и перед тем, как часиков на шесть прикорнуть, не мог не
поделиться с Редькиным последними новостями. Информация-то была любопытная. Но
Тимофей половины не понял.
Вербицкий уже по уши влез в свою героиновую мафию. Подпольного наркобарона, а
официально гендиректора крупной трастовой компании Мусу Джалаева ласково звал
Мусиком и делал на него ставку. Зачем-то счел нужным оставить Редькину даже
телефон этого кровопийцы. Потом сообщил, что уже "провесил" торговый
наркомаршрут от Польши до Непала и там нащупал крайне любопытных персонажей.
- Что, - полюбопытствовал Редькин, - опять старый фокус с наркотиками в детских
гробиках?
- Да нет, - сказал Майкл, - там поинтереснее будет. Перевозят в ритуальных
предметах. Никто же не знает, как эта трихомудия должна выглядеть. Тибетская
секта. Не хухры-мухры!
Тимофей присвистнул. Мало того, что треп Калькиса оказался не совсем пустым, так
ведь Эдмонда Меукова удавалось теперь связать с автомобильным сервисом и
реэкспортом "Жигулей" - через наркотики. Кто бы мог подумать?! Хотя с другой
стороны, ничего удивительного.
Под конец Майкл небрежно сообщил, что сумма, объявленная к выплате, приближается
едва ли не к ста тысячам. Редькин благоразумно промолчал, не любопытствуя,
сколько именно с этих денег, причитается ему. В сущности, он и на две с
половиной был согласен. С какой стати больше? Моральный ущерб? В нашей стране
ещё не освоили такого понятия. Здесь деньги платят только за работу или за
ответственность. На Вербицкого Редькин не работает, а ответственность с ним
делить принципиально не хочет - на Колыме пожить он всегда успеет. Без
посторонней помощи.
Ничего этого Тимофей, конечно, не сказал, просто, уходя от скользких вопросов,
быстро попрощался. Но неприятный утренний звонок уже сделал свое черное дело.
Досыпать дальше оказалось теперь немыслимо, и голова вмиг отяжелела от
расстройства. Доза выпитого накануне была мизерной, даже с поправкой на стопку
виски, опрокинутую в качестве снотворного по ходу мытья бокалов и ликвидации
прочих последствий ночного праздника, однако недосып... В общем, Тимофей,
прокравшись в кабинет, пока все толклись на кухне и в ванной, накатил граммчиков
сто приличного грузинского коньяка из своего регулярно пополняемого
стратегического запаса. Сразу проснулся волчий аппетит, и возникла иллюзия
бодрости. Редькин знал, что это ненадолго, но ведь все равно приятно. А
следующим номером программы - во время завтрака - стал звонок Юльки. Трубку снял
сам Редькин и растерялся, словно школьник. Неужели эта дурочка решила узнать,
как он себя чувствует? Или уже соскучилась и мечтает о встрече? Все это
промелькнуло в мозгу и в явном виде отразилось на лице. Хорошо, Маринки рядом не
было. А звонок-то оказался деловой. Павел Игнатьевич, полковник милиции из
отдела по борьбе с экономическими преступлениями наконец-то соблаговолили дать
аудиенцию господину Редькину с супругой. Следом за Юлькой Пал Игнатич сам взял
трубку и назначил встречу у себя дома в восемь вечера.
Начинались шпионские страсти, ну, прямо "Операция "Ы", новелла "Наваждение",
только наоборот. Придется изображать человека, который якобы впервые пришел в
уже знакомую ему на самом деле квартиру, и держаться предельно индифферентно.
Сумбурное утро плавно перетекло в ещё более сумбурный день, наполненный
дурацкими звонками по работе, в большинстве своем никаких денег не сулящими.
Среди них особо выделялся один:
- Я бы хотел разместить заказ у вас в типографии.
- У меня? - удивился Редькин. - У меня нет своей полиграфбазы. Есть издательская
фирма, а с типографиями мы работаем с самыми разными. Вам, собственно, кто дал
этот телефон?
- Не помню, - последовал странный и нехороший ответ. - Но у меня где-то
записано. А вообще-то я помощник депутата Хвалевской...
"Вот черт! - подумал Редькин. - Давно тихо было! (Он поклялся бы на чем угодно,
что в прошлый раз разговаривал с другим помощником, память на голоса у Тимофея
была отменная.) Что они там, все с ума посходили?"
Ответил резко:
- Вот вспомните, от кого звоните, тогда и будет разговор! Я со случайными людьми
не работаю.
Очень хотелось верить, что это ещё одно дурацкое совпадение. Но ни во что
хорошее давно уже не верилось, и Редькин решил настроить себя по-другому: они
меня давят, а я только сильнее от этого становлюсь. И такой аутотреннинг
неожиданно подействовал. Особенно в сочетании с пол-литровой банкой "Туборга"
под селедочку. Запах утреннего коньяка Маринка так и не заметила в круговерти
домашних несчастий, а теперь он был благополучно закамуфлирован пивом. Тимофей
почувствовал новый прилив сил, и рабочий день плавно перешел в приятное ожидание
вечерней встречи. Разговор с Соловьевым представлялся необременительным - просто
даже интересным, ну а про встречу с дочкой Соловьева - и говорить не стоило.
Тимофей предвкушал удивительную игру взглядов, убеждал себя, что все будет
хорошо, что они ничем друг друга не выдадут, а если ещё потом удастся выйти на
бульвар без Маринки - существует такой шанс, теща-то болеет, Маринка дома
нужнее...
Этот поток цинично радужных мыслей был прерван за полчаса до визита к Юльке
междугородним звонком.
Контактов за пределами Москвы у Редькиных было немного, да и родственников в
других городах совсем мало, поэтому длинно звенящие сигналы всегда пугали. По
крайней мере, настораживали, и на этот раз вовсе не зря. Трубку взяла Маринка и,
пожав плечами, мол, не знаю, кто это, передала Тимофею. И за то короткое время,
пока абонент говорил "Добрый вечер!", покашливал и переспрашивал для верности:
"Вы - Тимофей Редькин?", голос идентифицировать не удалось.
Потом незнакомец представился.
В таких случаях вообще-то полагается за что-то держаться. Редькина реально
качнуло. Все-таки пиво за обедом в итоге не бодрит, а расслабляет. Эх, коньячку
бы сейчас!
- С вами говорит Михаил Разгонов. Времени очень мало. Выслушайте меня
внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. Обязательно сохраните мои
рукописи, если вы понимаете, о чем я говорю. Если нет, Бог вам в помощь. И
простите меня. Но главное: не отдавайте эти бумаги никому. Слышите? Ни единой
живой душе! Если будете покидать квартиру надолго, берите с собой. Понятно? Вас
найдут. Счастье для всех.
Последние слова добили Редькина. Он был достаточно эрудирован по части
литературы. А это же финал "Пикника на обочине" Стругацких. Хотелось сразу
добавить: "Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!" Может,
это был пароль, и требовался именно такой отзыв? Господи, что за чушь! Да и
связь прервалась мгновенно.
- Кто это? - спросила Маринка.
- Михаил Разгонов, - спокойно ответил Тимофей.
- Издеваешься?
- Нисколько.
Обстановку разрядили оказавшиеся рядом Верунчик и Никита. Они не знали, что
Разгонов мертв, им было проще.
- Так он к нам в гости придет за своей рукописью? - умилялся Верунчик. - Я же
говорила, что это по правде. А салат будем делать с крабовыми палочками? А
шампанское пить?
Тимофей на все вопросы тупо угукал, а Никита заметил:
- Надо мне с работы его книжку принести, валяется где-то в мастерской, пусть
автограф поставит, перед мужиками похвастаюсь...
Редькин не слушал всей этой трескотни - он вдруг понял, почему совершенно не
расстроился неделю (или сколько там?) назад, ведь он чувствовал через свою
астральную материю, что жив Разгонов, жив! Потому и печалиться не мог! И это
вдруг так его обрадовало, что уже никакого значения не имели все остальные
навороты. Понять происходящее невозможно. Факт. Он должен, наконец, с этим
смириться и просто доверять своей интуиции. Вот только башка раскалывалась.
Добавить, что ли, втихаря? Нет, не успеть уже, и кухня полна народу, и в комнату
забежать незаметно от Маринки не выйдет. Беда. Он же будет никакой там, у Юльки...
Выручил полковник милиции. Только сели сразу спросил:
- Тимофей, выпить хотите?
- Не откажусь!
Радость была столь неприкрытой, что Павел Игнатьевич даже рассмеялся беззлобно,
а Маринка зашипела:
- И как только не стыдно! Первый раз к человеку пришел!
А Редькин от этой фразы окончательно развеселился. К человеку-то, пожалуй, и
впрямь - первый раз. А вот в дом к нему - уже второй. Павел Игнатьевич меж тем
объявил:
- Мы с вашим мужем, чай, не водку хлестать будем. Может, и вы с нами
продегустируете, Марина?
С этими словами на свет Божий извлечена была фигурная бутылка французского
коньяка "Гастон де Лягранж" весьма изрядной выдержки и три грамотных фужера "а
ля тюльпан". Редькин вопросительно кивнул в сторону Юльки, но Пал Игнатич
помотал головой:
- Она у меня таких крепких напитков не употребляет.
На этой фразе Редькины дружно спрятали глаза, а папаша спросил:
- Может, винца, дочка?
- Да нет, па, мне ещё заниматься сегодня.
Вот какая образцовая девочка!
На папу Юлька была совсем не похожа, наверно, в маму целиком пошла. Пал Игнатич
- росточка небольшого, коренастый круглолицый, русоволосый, нос картошкой, губы
пухлые, и щеки, как шарики, глаза небольшие и светло-светло-серые. Откуда ж
Юлька с такой библейской внешностью получилась, такая высокая, хрупкая, смуглая.
Всяко выходило - от матери. А мать её погибла в авиакатастрофе пять лет назад.
Такие вот грустные дела. Мачехе на девчонку по большому счету наплевать было.
Отец чуть больше заботился, но именно, что чуть. Особенно после того, как у
новой пары родилась славная дочурка Сашенька, которой шел теперь уже четвертый
год. И вся эта команда обитала на роскошной даче, а Юлька была фактически
предоставлена сама себе. Периодически к ней наведывалась тетя - сорокапятилетняя
сестра отца, да сам Павел Игнатьевич непредсказуемо появлялся днем или вечером -
вроде как с проверками. Ночевал редко, и только если мачеха почему-либо решала
остаться в городе. При таком образе жизни не то что крепкие напитки пьют, но как
правило и очень быстро переходят на "колеса", а с "колес" - на иглу. Наблюдая
отца и дочь рядом, Тимофей вдруг особенно остро осознал грозящую Юльке опасность
и почувствовал свою личную, прямо-таки отцовскую ответственность за нее. Это
было ново. А сам разговор, как и следовало ожидать, вышел достаточно
бестолковым.
Пока полковник Соловьев раскачивался, Тимофей с Маринкой успели многие
подробности той летней истории подзабыть. Злость и досаду растратили, машину
починили, возврата денег всерьез ждали только от Вербицкого, о чем полковнику
говорить, конечно, не следовало. Ну, и что они могли сегодня хорошего сделать за
компанию с представителем власти? Проанализировали причины аварии. Уточнили свои
права и обязанности. Провентилировали официальные пути давления на оставшихся в
живых владельцев той "Волги". Де юре и де факто теперь за все отвечала фирма, и
чисто теоретически как раз с фирмы получить деньги по суду было вполне реально.
Ибо суд, как правило, отдает предпочтение физическим лицам. В общем, Павел
Игнатьевич позвонил при них в несколько мест - и своим знакомым, и просто
дежурным офицерам - в управлении ГАИ, в отделении, в РУВД, даже на Петровку,
кажется, обращался. И несколько раз полковник Соловьев повторил, что сам он не
по этой части. Экономического характера в совершенном преступлении, на его
взгляд, не просматривалась, а Редькины благоразумно решили не переубеждать в
этом опытного специалиста. На том и закончили. Только Юлька ещё спросила вдруг:
- Па, а можно выяснить, кто на самом деле сидел за рулем "фолика"?
- Какого фолика? - не понял Павел Игнатьевич.
- Ну, там же ещё "фольксваген" долбанули, я хорошо помню. А парень этот забежал
в отделение, расписался в отсутствии претензий и был таков. Странно, правда?
- Да ничего странного! Когда ущерб небольшой, многие так делают, тем более, если
человек, скажем, на инофирме работает. Была ему охота с нашей волокитой
связываться! Однако выяснить личность интересно. Ты молодец, Юлик!
"Юлик-то, конечно, молодец", - подумал Редькин. - А вот "фолик" нам на фиг не
нужен".
Ничего интересного в личности того водителя он не видел. Вообще, все было скучно
до оскомины и неутешительно. Кроме одного, пожалуй. Соловьев обещал со своей
стороны навести справки о фирме покойного Игоря - той самой, что гоняла из
Польши реэкспортные "Жигули".
Вербицкий ночью это известие воспринял с чувством глубокого удовлетворения и
даже готов был разразиться "бурными и продолжительными".
- Это именно то, что нам нужно! - объявил он с неумеренной радостью. - Одно
маленькое дополнительное звенышко - и все в ажуре! Ждите ответа. Благодаря
твоему полковнику закончим все в три дня, вот клянусь тебе. Его нам просто Бог
послал! Понимаешь?
Редькин понимал. Намного лучше Вербицкого понимал он это. Ведь он уже давно
общался с Богом напрямую, без посредников.
По этому поводу стоило выпить. Французский коньяк - хорошо. Но мало. И дома он
тихо добавил простым молдавским трехзвездочным. Тихо, но много, на бульвар-то
как раз Маринка пошла, а ему велела звонить по всем делам, изрядно их что-то
набежало. Ну а потом, жена и чаю толком не попила, почти сразу рухнула спать. А
Тимофей до четырех сидел за компьютером, в игрушки играл и бесплатную порнуху
листал в Интернете. Под это дело всю бутылочку свою и досадил, а там граммов
четыреста оставалось. "Не спится от заката до рассвета..."
В общем, наутро вставать было крайне тяжело. Он и не вставал.
- Все, - сказал сквозь сон часов в девять, когда вокруг суета какая-то началась,
- вчера наработался. Сегодня сплю до полудня.
Маринка над ним сжалилась. А на улице опять развезло все, репетиция зимы
получилась очень короткой. Нападавший с вечера обильный снег бежал теперь по
всем мостовым и тротуарам бурными апрельскими потоками - градусов шесть или семь
шарахнуло сразу в плюс. Это тяжело, не только для сердечницы Веры Афанасьевны,
это даже для сорокалетнего Редькина - особенно с похмелья - невыносимо. Вместо
головы - этакий здоровенный жбан с тормозной жидкостью. Пошевелить страшно - не
дай Бог расплещешь - и тогда все, по тормозам... Бред. До обеда Редькин страдал, в
обед решил мужественно воздержаться от пива. Крепкие напитки тоже запретил себе,
да и не было ничего открытого, кроме водки, а питье водки втихаря считал он
делом презренным.
Весь день ничего не происходило. Астрал сжалился над больным Редькиным - теперь
он вот так коротко называл своего безумного бога. Наконец, около восьми
пополудни прозвонился-таки один из жрецов безумного бога - Майкл Вербицкий. Его
сообщения напо
...Закладка в соц.сетях
