Жанр: Фантастика
Причастные 3. Точка сингулярности
...атить за такое штраф побольше, чем давеча на дороге. Меж тем
питерский монстр приволок не шнапс, а бутылку французского коньяка. Я только
глянул на эту бутылку и сразу онемел. Слегка сплющенный хрустальный графин,
ощетинившийся вдоль узких боков стеклянными иглами, золоченая пробка и такой же
ослепительно сияющий королевский барельеф в центре - эти сосуды, стилизованные
под эпоху кардинала Ришелье и трех мушкетеров, делает знаменитая фирма
"Баккара", да и коньяк в них разливают соответствующий - пятидесятилетний "Реми
Мартэн Луи ХIII-й".
То, что подобной жидкостью не разбавляют пиво под столом, понимал, кажется, даже
Толян. И едва ли он купил это сокровище в ближайшем магазине в Адлерсхофе,
скорее принес из машины. Грех было отказаться выпить с земляком капельку такого
чуда, как "Луи ХIII-й". И мне пришлось встать, подойти к хозяину кнайпе и долго
объяснять, сколь серьезны причины, заставляющие нас употреблять крепкий напиток
в его заведении посреди дня. Я даже вежливо предложил продегустировать
божественную влагу вместе с нами, заранее зная, что услышу отказ. И хозяин
действительно отказался, однако в остальном проявил полную сговорчивость, даже
принес нам настоящие французские фужеры.
А в коньяках я, признаться, понимаю толк и, увидев, какое блаженство разлилось
на моем лице ещё при вдыхании аромата, Толян - широкой души человек! - сразу
предложил:
- Забирай, что осталось - это тебе!
Я выразил сомнение:
- Не слишком ли дорогой подарок?
- Ерунда! - махнул он рукою. - У меня там ещё целая коробка этого добра.
Про себя я усомнился, пакуют ли вообще "Луи ХIII-го" по нескольку штук в
коробку, их ведь и выпускают-то всего десять тысяч в год - бутылки номерные! -
но Толяну ничего не сказал. В простоте своей он мог и не знать, что цена этого
коньяка сопоставима с ценой моего "Опеля", а вовсе не ремонта помятого крыла.
После ста граммов, выпитых, слава Богу, все-таки не опрокидонтом, питерский боец
расчувствовался и поделился со мной некоторыми своими планами сугубо бандитского
толка. Он был слабо осведомлен о смысле всей операции в целом, и, будь я хоть
представителем Интерпола, вряд ли мне удалось бы за что-то уцепиться. Толян
грамотно опускал любые адреса и фамилии. То есть никого не закладывал конкретно.
Так что я расценил его откровенность, как обычную российскую болтливость и
доброжелательность к земляку, а вовсе не как возможную подставу. Тем более что
на финише разговора он оставил мне свой сотовый номер, не прося о взаимном
одолжении. Ему, безусловно, приятнее было чувствовать себя хозяином жизни:
- Помощь понадобится - звони, братан!
Он предложил подбросить меня куда нужно, но я, разумеется, отказался садиться в
машину, объяснив, что предпочту прогуляться на своих двоих. Благо идти совсем
недалеко. Возражений не последовало, мы расстались друзьями. Если он был хоть
чьим-то агентом, я не допустил ни единой ошибки. Так мне казалось. И только
смутное ощущение тревоги мешало радоваться забавному происшествию, любопытному
собеседнику и дивному послевкусию от благороднейшего коньяка. Я уносил с собой
бутылку стоимостью не меньше двенадцати тысяч марок в простом пластиковом пакете
от фирмы "Опель" и шел пешком на станцию эс-бан "Адлерсхоф". А мелкий холодный
дождик все-таки начался.
Ехать-то было всего две остановки: Грюнау - и следующая моя, дольше идти потом
по сложной изломанной траектории: направо, налево, направо, налево... Зонтик я
сдуру оставил в машине, а покупать новый у станции - на один раз - показалось
чистым сибаритством. Но ещё большим сибаритством было другое - опуститься в
мягкое кресло в кабинете и отогревать замерзшие члены очередной порцией "Луи
ХIII-го". А впрочем, такой коньяк и следует пить в одиночестве - медленно,
сосредоточенно, медитативно. Разговаривать при этом противопоказано в принципе,
отвлекаться на женщин - тем более, а выслушивать мнение какого-нибудь дилетанта
о вкусе и букете напитка - просто недопустимо. Коллекционный "Реми Мартэн"
медленно, но верно возвращал мне душевное равновесие. Но затем я встал, включил
компьютер и в задумчивости подошел к окну.
Возле моей калитки остановился дежурный мусоровоз, двое работяг в желтых робах
подхватили большие пластиковые баки, вытряхнули их, поставили на место, потом
вдруг появился третий, и у них произошла странная заминка: то ли собирались
отгрузить мой мусор обратно, то ли намеривались уволочь с собою принадлежащие
мне по праву контейнеры. Поскольку в тот момент за работу я ещё не принялся,
пребывая в состоянии расслабленности, наблюдения за манипуляциями мусорщиков
поглотили меня полностью, и в итоге я окончательно обалдел, отметив, что один из
них - здоровенный усатый мужик - движется в сторону нашей входной двери. Настало
время оторваться от почти пустого фужера и только что включенного компьютера. Уж
не пора ли выходить ему навстречу? Вообще-то у меня на крыльце висит микрофон
переговорника, который я включаю в случае надобности. Ну, я его и включил, а
пока спускался по лестнице, услышал необычайно странный голос. Мусорщик говорил
по-немецки, но с удивительно знакомыми, чисто русскими интонациями, да и смысл
произносимых им слов плохо вписывался в германскую традицию. Я бы перевел это
так:
- Эй, хозяин, водички не нальешь, уж очень пить хочется.
И ещё не открыв ему дверь, я понял кто это: передо мной, улыбаясь от уха до уха
стоял Кедр, Женька Жуков собственной персоной.
- Это такая конспирация? - поинтересовался я.
- Скорее просто хохма, - ответствовал он.
- Ну, заходи.
Женька был "номером четыре" в нашей иерархии, и после глобальных перестановок
девяносто шестого года сделался фактически третьим лицом в мире по степени
ответственности за все происходящее. Не восхищаться сверхгармоничным сочетанием
его физической, интеллектуальной и психологической силы было невозможно, но наше
первое знакомство оказалось слишком уж конфликтным, возникла устойчивая
антипатия, дополнившаяся позднее ревностью, и я с трудом подавлял в себе все эти
неконструктивные чувства. Причастные не должны ни при каких обстоятельствах
ссориться друг с другом. Но я на правах творческой личности позволял себе
чуточку больше других, и сейчас, с напускной радостью пожимая Женькину могучую
длань, про себя думал: "Опять с какой-нибудь гадостью пожаловал ко мне этот
высокий господин".
И ведь не ошибся! Удар-то вышел посильнее того, "бээмвэшного"... Вот уже больше
года мы с Белкой жили в Берлине. Точнее в Айхвальде - это уже не совсем Берлин,
своего рода тихое предместье, от нас до аэропорта Шёнефельд гораздо ближе, чем
до Александерплац. А вообще Айхвальде - чудное место, затерянный среди дубов и
сосен поселочек, просыпающийся с первыми птицами и с ними же засыпающий.
Маленький поселок, но в нем есть все, необходимое для жизни - магазины, бары,
школа, кирха, почта, автосервис, свежий воздух, брусчатые мостовые и станция эсбана,
на которую не строго, а очень строго по расписанию подходят поезда. И за
сорок минут, даже меньше, вы сможете добраться до самых Бранденбургских ворот.
На машине, кстати, быстрее все равно не доберетесь, потому что добропорядочные
граждане не ездят по Берлину со скоростью сто двадцать, как по Москве или
Питеру, да и поток автомобилей, чем ближе к центру, становится здесь все гуще -
не разлетишься. Берлин совсем не похож на российские столицы, но после Ланси он
казался мне почти Москвой и удивительным образом я нежно полюбил этот город.
Видите ли, если родился и вырос в мегаполисе, провинция становится просто
невыносимой. Какой бы прекрасной она ни была.
Ну а про наше житье-бытье в Майами (если б я ещё имел возможность побродить по
этому Майами) и в Колорадо (там я вообще не успел выяснить, какой ближайший
город расположен неподалеку от Спрингеровского Центра) даже рассказывать не
хочется. В Штатах была не жизнь, а сплошная не прекращающаяся ни днем, ни ночью
работа, все по расписанию, все функционально до безобразия. Даже тренировки,
кино, бильярд, выпивка и не очень частый секс то с Белкой, то с Вербой. Именно
так.
Это было какое-то безумие. Обе делали вид, что ничего не происходит, пытались
дружить между собой, а в глубине души копили глухую ненависть. А я уже и не
пытался делать выбор, я пустил все на самотек, перенеся центр тяжести своих
интересов в сферу классического американского трудоголизма. Обеих своих жен я
обслуживал, как турецкий султан с той лишь разницей, что выбор времени и места
всегда оставался за ними. Мне было эмоционально комфортнее считаться всякий раз
коварно соблазненным, если не сказать изнасилованным. Я был как Адонис,
раздираемый между Персефоной и Афродитой. На роль владычицы подземного царства
лучше годилась, конечно, Татьяна, как личность трагическая и фантастическая, а
славная моя родная Белочка получалась богиней любви. Что ж, тоже красиво. Я
хорошо помнил, сколь печально закончил Адонис, не стоило, наверно, подражать
ему, однако изменить что-то было не в моих силах, я покорно ждал назначенного
мне свирепого кабана и продолжал в том же духе. Русское многозначительное слово
"любовь" и даже романтичное французское "l'amour" к моим кувырканиям и с Белкой,
и с Вербой в тот период не имело никакого отношения - я думал о наших постельных
(или не постельных - такое бывало даже чаще) игрищах только по-английски: to
make love. И не пытайтесь это переводить! Терпеть не могу прокравшегося к нам с
плохими переводами выражения "заниматься любовью" - по-русски так не говорили,
не говорят и говорить не будут.
Ввиду принципиальной невозможности любить двоих сразу, я как бы вынес за скобки
само понятие любви, и это было единственным спасением от безумия. Но конечно, я
обманывал себя. Немного позднее мне довелось изведать, что такое настоящее
отсутствие любви в интимных отношениях между мужчиной и женщиной. Знать не знаю,
от кого мы там прятались в этой Америке, но даже отдыхать всякий раз летали на
какие-то почти безлюдные острова. Во время третьей поездки в отпуск я стал
подозревать, что прячут именно и только меня - несмотря на все заверения
Вайсберга, дескать, я абсолютно свободен идти или ехать куда угодно, вот только
времени на это нет. Белка с нами не летала, она вообще не постоянно жила в
Колорадо, пожалуй, даже больше времени проводила с родителями и Андрюшкой в
Швейцарии. А Верба демонстративно отказывалась от отпуска до тех пор, пока не
удастся решить главную проблему - со злосчастной дискетой Сиропулоса. Но
сомнения грызли мою душу: а что если Верба в мое отсутствие летает в Россию, ей
можно - им всем можно! - и только мне, несчастному, даже в центральной Европе
появляться не рекомендовано.
Все это жутко злило, требовалась разрядка, я часами бегал по мокрому песку
пляжей и плавал до одурения, а ночью за неимением Вербы и Белки для наиболее
полноценной релаксации, как выражался мой персональный врач, мне предлагались
местные островные девушки - любого цвета, на выбор. Девушки были внешне
совершенно изумительны, и я, пользуясь случаем, продегустировал всю этническую
гамму. Это было приятно и познавательно, но я вдруг с удивлением обнаружил, что
голый секс без любви - это вообще не для меня. Забавно, экзотично, а вот... не
радостно! Прежде я думал, что только умученные порнозвезды в кино так подолгу
добиваются эрекции. Теперь же убедился: роскошные и многоопытные тела
профессионалок сами по себе не возбуждают - хоть наизнанку они вывернись, хоть
облепи тебя со всех сторон. Красота - это одно, сексуальное мастерство - другое,
а эротизм - совершенно третье. Эротизма в этих девушках было не больше, чем в
пластмассовых куклах из секс-шопа: немыслимо гладкая кожа, немыслимо правильные
линии, механически точные движения, и даже запах от них исходил какой-то
искусственный, синтетический. Я искренне, но совершенно целомудренно любовался
этой холодной красотой, а возбуждался только благодаря их мастерству. Они же,
подозреваю, не возбуждались вовсе. Они умели все это играть, так было легче, а
настоящая изматывающая страсть в программу обслуживания не входила.
Примерно к середине лета девяносто шестого мне удалось урегулировать отношения с
полуразвалившейся службой ИКС, и я, окончательно покинув ненавистные Штаты,
поселился все-таки у первой жены в Ланси. У Вербы по определению селиться было
негде, она пока оставалась в Америке, но вообще-то не привязывала себя ни к
какому конкретному месту. Татьяна Лозова жила просто на планете Земля.
Меж тем теща с тестем и моя Белка с Андрюшкой уже вполне освоились в чужой
стране. Марк Львович всегда был способен к языкам, и теперь легко восстановил
как немецкий, так и французский, возможность хоть на старости лет поездить по
Европе и все посмотреть приводила его в неописуемое восхищение. Зоя Васильевна к
этим вояжам относилась спокойнее, далеко не всегда сопровождала мужа, особенно
если концы были не близкие, однако в самой Швейцарии ей тоже определенно
нравилось. Правда, первый период неумеренной экзальтации к моменту моего приезда
уже схлынул даже у старшего поколения. Белка особых восторгов от заграницы
вообще не испытывала, тихо мучилась своей никем не разделяемой ностальгией и
ждала лучших времен. Так что конкретно по поводу Ланси у неё особого мнения не
было. А я уже через пару недель загрустил, а через месяц - загрустил безумно.
Скажу вам честно: ничего более красивого в природном отношении, чем синеглазое
Женевское озеро, обрамленное фиолетово-зелеными горами я никогда раньше не
видел, да наверно, и не увижу впредь, но постоянно жить на берегу этой сказки
подобает исключительно пенсионерам. Стопроцентное умиротворение и благость во
всем. Ланси, кстати, стоит не на озере, но доехать (километров пятнадцать)
совершенно не проблема, и даже хорошо, что надо ехать - если все время смотреть
на эту божественную красоту из окошка собственного дома, она превращается в
обыденность.
Да! Чуть не забыл. От Ланси буквально два шага до знаменитого городка Шамони и
всем известной родины альпинизма - горы Монблан. Чтобы попасть туда, следует
только пересечь франко-швейцарскую границу, которая после заключения шенгенских
соглашений не существует как таковая. (Едешь себе, едешь, была вроде Швейцария,
а вот уже - бац! - и повсюду вокруг Франция. Черт, опять не заметил, в каком
месте это произошло!..)
Я побывал в Шамони.
И на Монблан поднялся. Не с Белкой - с Вербой. Так было надо. И, кстати, в этом
случае моя умница жена сумела понять меня. Но об этом отдельный разговор, не про
то я начал рассказывать. Монблан здесь совершенно ни при чем - нельзя же каждый
день устраивать себе подобные встряски. Хотя для бывшего москвича спокойная
жизнь - это вообще не жизнь. Стрессы нужны - они просто поддерживают нормальный
тонус. Меж тем не только крошечный городок Ланси со своими быстро набившими
оскомину увеселительными и культурными точками, но и хваленая Женева оказалась
жуткой провинцией. Поверьте мне, это очень маленький и фантастически скучный
город, несмотря на все знаменитые ООН-овские здания и Красный Крест в придачу,
несмотря на лучшие в мире заводы по производству часов и величественные древние
базилики, помнящие самого Жана Кальвина.
"Протестантскому Риму", как называют иногда Женеву, страшно далеко до Рима
настоящего. Молодежи на улицах не видно, даже университета в городе нет,
мальчишки не хулиганят, пьяницы сидят по домам, ни драк, ни демонстраций, ни
шумных праздников - все респектабельно и солидно до отвращения. При этом -
повторю ещё раз - кантон Женева в целом, безусловно, самый красивый район не
только в Швейцарии, но и во всей Европе. Сюда надо ехать, когда вам стало совсем
плохо. А когда у вас все нормально, живите в Лондоне, или даже Нью-Йорке, в
Берлине на худой конец. Вообще, братцы, тут дело вкуса.
Не таким уж худым концом оказался древний и прекрасный Берлин - вековой центр
знания и изящных искусств. Несколько пренебрежительное отношение русских к этому
европейскому городу стало одной из частей гнусного наследия совкового
социализма, ведь восточный Берлин целых сорок лет был оккупированным, а значит,
почти своим, проходящим по разряду "курица - не птица, Болгария - не заграница".
Но сегодня уже далеко не каждый берлинец сумеет вам показать, где именно стояла
Стена - он будет путаться, неловко пожимать плечами и спрашивать, а какая,
собственно, разница? Берлин, он и есть Берлин. Потому что сегодня он весь понастоящему
западный, по-настоящему немецкий, огромный, шумный, многомиллионный
город - именно к такому лежала у нас с Белкой душа. Значительная часть
ностальгии оказалась направлена не на родные березки, а на специфику большого
города. Для урбанистов-хроников море огней, звуков, и непрерывная суета важнее
природных красот и кислорода.
Зою Васильевну и Марка Львовича мы оставили в Ланси по их собственной просьбе,
тесть к тому же подозревал, что при моем уровне ответственности и впутанности в
политику, старики станут обузой молодому семейству. Он был прав: один раз их уже
эвакуировали срочным порядком, а в их возрасте такое очень тяжело переносится,
повторения не хотелось. Ну а Белка с Андрюшкой в любом случае намного мобильнее.
Мы обещали регулярно звонить, скидывать "мессиджы по эмейлу" - старики наши
осваивали современные методы коммуникации - и по мере возможности искренне
собирались приезжать. А сами словно на волю вырвались из заключения. Родная
контора подобрала мне вполне достойное жилье: Айхвальде - район престижный. Да и
трехэтажный особняк за миллион с лишним марок заслуживал добрых слов.
Странная семейка эмигрантов из Женевы с русскими именами Сергей Малин и Ольга
Малина с трудом вписывалась в однородный коллектив образцовых немецких бюргеров,
кичившихся друг перед другом чистотой стекол, неживой аккуратностью газонов и
часами "Омега" или "Ролекс", приобретенными по цене хорошего автомобиля.
Новейшие представители среднего класса в германском обществе, сумевшие соединить
все лучшее от социализма и капитализма, нахапавшие денег и там и там, достроили
под себя этот чистенький обособленный райончик, добавив к старым улицам вроде
идущей вдоль железки Август Бебель Алее или перпендикулярной ей Вальдштрассе,
целую путаницу новых маленьких улочек с древесно-цветочными названиями - всякие
Ольховые, Сиреневые и Рябиновые. Друзья-шутники из Колорадо подобрали нам
адресок со вкусом - дом стоял на Эшевальдвег, то есть на Ясеневой улице.
Некоторое время я умилялся аккуратности и чистоте, царящей вокруг, и даже не без
удовольствия регулярно подстригал газон, надраивал табличку на почтовом ящике у
въездной калитки и протирал глянцевую морду непременного садового гномика,
торчащего возле цветочной клумбы. Потом (месяца через два) мне все это надоело.
Белка же озверела практически сразу.
- Терпеть не могу немцев с их идиотской педантичностью и тупостью! - заявила
она.
- А почему мы тогда не поехали во Францию? - удивился я. - Или только потому,
что ты владеешь немецким, а не французским?
- Нет, потому что французы ещё противнее.
Этим аргументом Белка добила меня окончательно, и я понял, что с ней можно не
обсуждать дальнейшие нюансы межнациональных отношений. Вскоре мое знание
немецкого достигло Белкиного уровня, я стал чаще общаться с соседями и оценил в
полном объеме все недостатки германского национального характера.
Но, честно-то говоря, гораздо больше я видел достоинств. Во-первых, отсутствие
грязи. Чего ж плохого в этой их чистоте? (Даже с поправкой на изобильное
граффити на всех вертикальных плоскостях, куда сумели долезть художники,
талантливые шрифтовики и просто хулиганы.) Во-вторых, уважение к порядку и
закону. Люди, стоящие перед красным светофором на абсолютно пустой улице не
могли не вызывать искреннего восторга. В-третьих, рельсы, сваренные по
сверхсовременной технологии без стыков. Колеса поездов, идущих по ним, просто не
стучали. Я довольно долго не мог понять, как это вообще возможно, а когда,
наконец, разглядел, пришел в восторг. В-четвертых, совершенно отдельная тема -
многочисленные разнообразно окрашенные или специальным образом маркированные
мусорные баки. Помешанность на экологии и рационализме вызывала очередной
приступ умиления. У меня. А у Белки - раздражение.
Помню, как мы поехали в зоопарк и взяли с собой два огромных пластиковых мешка с
накопившимися в доме бутылками. Вместе с нами сидела в машине соседка Ульрике,
которую я обещал подвезти до Грюнау. И вот останавливаемся мы возле трех
здоровенных металлических полушарий разного цвета. Стекло в них бросают через
забранные специально надрезанной резиной дырки - система вроде ниппеля. При этом
бить стекло не запрещается все равно в переплавку пойдет. Главное, зеленые
бутылки положить в зеленый бак, белые - в белый, а бурые - в бурый. Рюшик
страшно любил этим заниматься. И сортировать по цвету ему нравилось, и особенно
бросать с размаху так, чтобы внутри зазвенело и загромыхало все. И вот в какойто
момент беру я в руки синюю бутылку из-под итальянской граппы - славный
напиток был! - и с невинным видом спрашиваю Ульрике, как человека более
опытного:
- Куда бросать?
Ульрике впадает в транс на добрых полминуты. Это надо было видеть! Потом делает
совершенно неожиданный вывод:
- Оставьте её себе, как сувенир.
- Помилуйте, фрау Ульрике, да я и более красивые бутылки всегда выбрасываю. К
чему мне такой хлам?
Мучения пожилой немки сделались невыносимыми.
- Давайте считать эту бутылку белой, - решилась она, наконец. - А впрочем, может
быть, голубой цвет все-таки ближе к зеленому?..
Буриданов осел, погибший над своими двумя кормушками, был просто счастливчиком
по сравнению с нашей Ульрике, ведь перед нею стояло три бака. Из тупика вывел
Андрюшка. Он промахнулся мимо резиновой дыры, и одна бутылка, упав на асфальт,
разбилась вдребезги. Проблема синего цвета сразу отошла на второй план. Ульрике
всплеснула руками, на секунду даже глаза закрыла от ужаса, а потом принялась
собирать с мостовой все осколочки вплоть до самых маленьких. Конечно, пришлось
помогать ей. Хотя вообще-то в Германии тоже есть дворники, и это их работа. А
синюю бутылку, кстати, я под шумок бросил в бак с коричневыми - всем назло. Я
еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, а Белка злилась. Впрочем, довольно
скоро мы, конечно же, перестали обращать внимание на всю эту ерунду, оказалось,
что вполне можно жить среди бюргеров и придерживаться собственных правил
поведения. Валить всю помойку в общий бак, бодрствовать по ночам и отсыпаться
днем, в хорошую погоду сутками держать обе машины на улице, позволять коту
Степану драть обои и мебель, убираться в доме не каждые сутки. Местные дамы,
даже те, что ходили на службу, начинали обычно свой день (в шесть утра!) с
протирания пыли и мойки полов. Поэтому у них всегда все блестело, как в
роскошном офисе. Нам с Белкой было бы просто холодно и неуютно жить в таком
доме, и мы свой особнячок потихоньку захламили и пообшарпали. Таким
экстравагантным поведением прославились, конечно, на всю округу, зато сами
чувствовали себя комфортно.
Однако совсем не убираться в большом доме - тоже нельзя. Тем более, когда в нем
обитают четверо русских, один из которых ребенок, а другой кот. Заниматься этим
самостоятельно было немыслимо. И мы взяли себе домработницу. Выбирали долго.
Белка не хотела приглашать очень молодую, считая меня законченным развратником и
мерзавцем, которому, безусловно, будет мало второй жены, возглавляющей могучую
спецслужбу, и шоколадных девочек на островах, и который в лучших традициях всех
богатых господ обязательно соблазнит свою служанку. "Не хватало мне еще, -
говорила Белка, - застукать вас где-нибудь под лестницей в торопливой позе, а
потом решать проблемы с её ребенком, нагулянным черт знает от кого!" Я
посмеивался, но продолжал настаивать на относительной молодости работницы,
категорически отвергая вариант бодрой старушенции из Шарлоттенбурга,
названивавшей нам с упорством, достойным лучшего применения. И в итоге
сторговались мы на сорокалетней толстушке и хохотушке Бригитте. Я согласился,
едва услышав её имя.
- Почему? - опешила Белка.
- Потому что у принцессы Изольды была любимая служанка Бригитта.
- Тоже мне Тристан нашелся! - фыркнула Белка, а потом усомнилась: - А её разве
не Бранжьеной звали?
- Бранжьена - это во французском варианте легенды, а в немецком - как раз
Бригитта.
Бригитта оказалась предельно далека от образа той средневековой камеристки.
Внешне она была совершенно не в моем вкусе, да и я у неё не вызывал никаких
чувств, кроме верноподданнических, так что наипошлейший домашний адюльтер нам не
грозил. А в остальном все были довольны. Платили мы за работу щедро, приходить
Бригитте полагалось через день, за исключением специально оговоренных случаев, и
день ото дня её отношения с Белкой становились все более теплыми и
неформальными. Весьма приличная социальная дистанция не помешала двум женщинамровесницам
по-настоящему сдружиться, у них обнаружилось много общих интересов:
театры, музыка, музеи, дети, вязание, и ещё Бог знает что.
Я не случайно так много пишу о доме, вообще о личном. Там, в Берлине, может,
именно это стало для меня самым важным в жизни. Белка, Андрюшка, старикиродители,
Татьяна, тоска по друзьям, мечты о простом человеческом счастье.
Плевать мне было на счастье для всего человечества, а особенно на методы его
достижения. Хотя именно об этом я писал свой роман - по впечатлениям бурного
девяносто пятого. Татьяна ещё тогда предрекала мне, что я не смогу больше
писать, едва окунусь в круговерть мировых проблем и взвалю на себя
ответственность за миллионы людей. И я решил доказать себе и ей, что сумею
остаться писателем и просто человеком - отцом, мужем, любовником. Они меня
обманули, я все ещё не имел права стать обратно Разгоновым. Де юре. А де факто я
уже стал им. Какая разница, что теперь и жена приучилась звать меня Сережей -
всегда, даже дома, даже в постели, - чтобы где-нибудь потом, на людях не
брякнуть, что я Миха. В общем,
...Закладка в соц.сетях
