Жанр: Фантастика
Бригадир державы 01. Прыжок в прошлое
...чел не
заводиться. А то непременно кто-нибудь постучит в дверь.
- Если раздобуду бумагу и чернила, прямо сейчас и начнем, - обрадовался я хоть
какому-нибудь занятию.
Я напялил на себя знаменитый парчовый халат и пошел разыскивать Котомкина. В доме
мне никто не встретился, и я вышел во двор.
Перед крыльцом бродили куры.
В глубину подворья с ведрами на коромысле шла белобрысая девка.
Я окликнул ее и спросил, где мне найти хозяина. Она поклонилась и, с любопытством
поглядывая на меня, пошла показывать мастерскую.
У меня начало возникать чувство, что я здесь делаюсь нежелательно популярной
личностью. Что-то все, кого я ни встречу, глядят на меня во все глаза.
Мастерская находилась в довольно большом бревенчатом строении. Девка, опустив на
землю свои ведра, побежала звать хозяина, а я остался ждать снаружи. Через минуту из
мастерской поспешно вышел Фрол Исаевич, надевая на ходу сюртук.
- Не изволите ли зайти, ваше благородие, - предложил он.
- Охотно, - ответил я.
Мы вместе вошли в мастерскую. В большой комнате с низким потолком за одним очень
длинным столом сидели люди перед кучками материй и работали, не поднимая голов. Воздух
был тяжеловат от запаха красок и плохого проветривания.
- Изволите любопытствовать, - поинтересовался Котомкин, - или по делу во мне
нужда?
- Вообще-то, по делу, но сначала, если вы не против, осмотрюсь.
- Как прикажете, - сказал портной.
Он отошел от меня, чтобы не мешать, снял сюртук и, взяв в руку большие ножницы,
направился к отдельному закройному столу с лежащей на ней материей.
Мне было интересно, как он кроит без лекал и выкроек. В детстве я часто наблюдал, как
шьет моя бабушка, и помнил, что у нее были целые рулоны выкроек, вырезанных из старых
газет.
Она прикалывала их булавками к материи, а потом обводила мелками линии раскроя.
Котомкин кроил почти на глаз. Он сверялся с записью сделанной на дощечке и наносил мелом
точки на материал. Окончив разметку, он пощелкал ножницами и лихо раскромсал материю на
детали.
- Где вы так научились кроить? - спросил я его, когда он освободился.
- У мастера Федора Федоровича Коха. Был отдан ему в ученики управляющим имением
и пятнадцать лет был у него подмастерьем. А как имение пожаловали вашему родичу, так я
упросил отпустить меня на оброк и открыл свое дело.
- Кох немец? - поинтересовался я.
- Так точно-с, из немцев. Первейший был мастер, мне еще далеко до него.
Похоже, что из неметчины приезжали к нам не только шарлатаны вроде вчерашнего
эскулапа. Фрол Исаевич, вспомнив учителя, едва не прослезился и принялся превозносить его
замечательные таланты и душевные качества.
Выслушав несколько историй о Кохе, я изложил причину, по которой, собственно, и
побеспокоил хозяина. Оказалось, что в доме бумага есть, но только гербовая, на которой пишут
прошения. А грифельной, или как ее называл Котомкин "аспидной" доски, на которой пишут
школяры, за ненадобностью не имеют.
Однако, меня уже обуял зуд учительства, я не захотел ждать пока найдут писчую бумагу
или грифельную доску, и придумал, как обойтись имеющимися средствами. По моей просьбе,
подмастерья отыскали гладкую доску. Я позаимствовал в мастерской кусок мела и отправился к
Але, на ходу изобретая методику, по которой буду обучать ее грамоте.
Как меня учили читать, я, за давностью лет, позабыл. Из букваря помнилась одна
ключевая фраза "Маша мыла раму". Как называли буквы в старину, я помнил, правда, не все, а
штук пять-шесть. Пришлось придумывать предметы, начинающиеся с нужных букв. Навскидку
у меня ничего не получилось. Вряд ли Аля имела представление, что такое апельсин, абрикос
или арбуз, как и я не представлял, чем армяк отличается от поддевки. В конце концов, подбирая
слова на букву "А" я остановился на "амбаре", хотя чем амбар отличается от риги или сарая, я
решил предоставить разбираться самой ученице. Дальше пошло чуть легче "Б" - баран, "В"
- ворота, "Г" - грабли.
Алевтина с нетерпением ждала начала урока. Я не стал испытывать ее терпение и
набивать себе цену, сразу же приступил к обучению.
Теоретическую часть о том, что слова состоят из звуков, звуки складываются в слоги, она
прослушала, вытаращив глаза и от усердия мысли прикусывая губу. Дальше началось
непосредственное изучение и запоминание букв.
Я написал их мелом на доске, снабдил примитивными рисунками, объяснил, чем буквы
отличаются в начертании и как произносятся, после чего велел их запомнить. Аля с полчаса
рассматривала доску, но при проверке оказалось, что ничего не усвоила. Я заподозрил, что или
она тупая ученица, или я фиговый учитель.
- Алечка, - сказал я спокойным голосом, - грамота очень простая и нужная вещь. Ее
свободно осваивают совсем маленькие дети. Если ты постараешься, то научишься быстро
читать и писать. Представляешь, ты сама сможешь читать Писание, житие Святых. - "А если
повезет, то и Александру Маринину", - добавил я про себя. - Ты будешь не хуже дворян и
уж точно лучше неграмотного отца Евлампия.
От ахинеи, что я нес, меня поташнивало, но Аля прониклась и начала смотреть на учебу
как на труд, а не развлечение.
Я начал все сначала, и дело чуть стронулось с мертвой точки. В разгар занятия в комнату
вошла хозяйка накрывать стол к обеду и застала Алю в тот момент, когда она пыталась
перерисовать букву "А". На хозяйку Алина образованность произвела такое сильное
впечатление, что она с минуту стояла с открытым ртом, а потом начала перед ней жутко
заискивать. У бедной девушки тут же началась мания величия и произошла переоценка
ценностей. Ведь благодаря грамоте богатая горожанка стала смотреть на нее, нищую сироту,
снизу вверх!
- Буду учиться, пока не научусь, - нагло заявила новоявленная "барышня-крестьянка",
как только хозяйка вышла из комнаты.
- Будешь, - согласился я, - как только пообедаем. Удивительное дело, непомерно
обильный завтрак уже рассосался в желудке без следа. Мне было любопытно, чем нас порадует
обед. Радость, конечно, случилась, но не чрезмерная. Все-таки людям еще предстояло
трудиться до вечера, потому обед оказался до обидного скромным. Нам подали постные щи,
пирог с красной рыбой, назывался он "с визигой", налимью уху с грибным пирогом и на
сладкое "пирог с вареньем". Из каких ягод это варенье, и как оно делается, я так и не узнал, на
это резервов моего желудка не хватило.
Напитки были представлены водкой, домашним пивом, посредственного качества
полусладким вином "романея" и неизменным квасом.
Было понятно, что хозяева не хотят ударить в грязь лицом перед "знатным" гостем и
шикуют на грани возможного. Я решил при первой возможности тактично умерить их
хлебосольство, а пока предался греху чревоугодия. Вся еда была совершенно экзотична для
меня и необыкновенно вкусна.
У Али после выздоровления взыграл молодой, волчий аппетит, да и, правду говоря,
большинства блюд она никогда не пробовала ни в доме приемных родителей, ни в людской.
С трудом дождавшись, когда уберут со стола, я прилег на полати вздремнуть после обеда.
В голове все плыло, веки сами собой смыкались, самое время было нагулять во сне немного
"осанистости". Однако уснуть мне не удалось.
- Гриб - "ги"? Дым - "ды"? - каждые полминуты выпытывала у меня честолюбивая
подруга.
- Амбар - "о"?
- А.
- А?
- Да, "а". Ты отдохнуть не хочешь? - с надеждой спрашивал я.
- Ворота - "вэ"?..
В конце концов, я не выдержал и сбежал из комнаты под предлогом, что мне нужно
переговорить с Котомкиным. Он, счастливец, спокойно отдыхал после обеда.
Я встретил его жену, носившуюся из конца в конец дома по каким-то своим делам.
Не отчетливо помня ее имя, я пробормотал что-то невразумительное вроде "Маривана":
- Нельзя ли вечером где-нибудь помыться? - полюбопытствовал я.
- Можно, - с непонятной для меня гордостью ответила она, - мы не нищие какие, в
свою баню ходим, а не в общую. К вечеру истопят.
- Спасибо, - поблагодарил я ее, - еще нельзя ли, чтобы к ужину подали просто хлеба и
чая.
- Можно, - легко согласилась хозяйка и убежала по своим делам, оставив меня в
сомнении, правильно ли она поняла мою просьбу. Или ужин будет само собой, а хлеб с чаем
отдельно.
Весь дом, кроме хозяйки, отдыхал, и, чтобы никого ни беспокоить, я вынужден был
вернуться к себе.
- Проверяй! - распорядилась Аля, едва завидев меня.
Я отобрал у нее доску, стер с нее тряпкой рисунки, а буквы поменял местами.
Она немного затруднилась, но потом собралась и правильно назвала аж восемь букв.
- Молодец, - совершенно искренне похвалил я. Аля от удовольствия просияла.
- Только не пойму, - задумчиво сказала она, - зачем мне все время читать про амбар и
ворота.
Я вздохнул и начал все с начала. В конце концов, я догадался научить Алю тянуть звуки, и
мы прочитали несколько слогов. Дело пошло на лад. Продолбив два часа одно и то же, я опять
сбежал от прилежной ученицы и сходил навестить Дуню. Без медицинской помощи она быстро
поправлялась. Возможно, большой терапевтический эффект оказали любовь и усиленное
питание. Со слов матери я узнал об одной довольно забавной закономерности. После моих
посещений девушка начинала чувствовать себя гораздо бодрее. Я сначала не обратил на
рассказы хозяйки внимания, воспринимая их как обычный комплимент, но потом и сам
заметил, что в моем присутствии у Дуни на щеках появлялся румянец, и глаза начинали
блестеть.
Считать, что я ей понравился, и ее волнует мое присутствие, у меня не было никаких
причин: ее роман с Семеном был в начальной стадии, и другие мужчины для нее не
существовали. Оставалось одно - я сам оказываю на нее "оздоровительное" воздействие.
"Может быть, у меня прорезался талант экстрасенса", - подумал я и тут же забыл об этом.
... Дуня застеснялась моего появления без сопровождения матушки и до глаз натянула на
себя одеяло. Я не стал ее смущать и, справившись о самочувствии, пошел бродить по усадьбе.
Дом у портного был одноэтажный, но на высоком цоколе, называемом "подклеть". В
подклети располагались службы и кладовые. Фасадом он выходил во внутренний двор и был
закрыт со стороны улицы высоким глухим забором.
В этом прослеживалась средневековая традиция, когда заборы и стены служили защитой
от нападения врагов. Огороженный участок был размером более гектара. Служб и строений
было довольно много. Все здесь напоминало миниатюрную помещичью усадьбу. Котомкины
жили еще крестьянским полунатуральным хозяйством, со своей скотиной и птицей, садом и
огородом. Судя по количеству работающих у них людей, они были не бедны. Никаких
архитектурных излишеств, конечно, не было, все просто, рационально и неинтересно.
Единственным украшением можно было посчитать крыльцо дома. Оно оказалось велико,
монументально и отделано примитивной резьбой.
Осмотрев все, что можно, я все-таки вернулся к своей прилежной ученице. Теперь, по
моему предложению, она сама рисовала буквы и называла их.
Я прилег на полати и подглядывал за ней. По моей просьбе, Аля не заплела косы, и
волосы пепельным ручьем стекали у нее по спине. У моей ненаглядной была высокая загорелая
шея, длинные ресницы и очень женственная линия подбородка.
То, что девушка не нравилась селянам, было понятно. Ее гибкая грация была лишена
крестьянской рациональности и детородной мощи. Свободный сарафан напрочь скрывал все
некрупные прелести тела. У нее были не круглые румяные щеки, столь ценимые в деревне, а
нежные ланиты городских барышень, пивших для томности и бледности уксус. Она у меня
получалась какая-то нечетко социально выраженная.
- Ты мне мешаешь! - возмутилась Аля моим исподтишковым разглядыванием. - И так
все перепутывается!...
Пришлось подойти и разобраться в ее сложностях. Заодно, как водится, поправить
волосы, погладить шею, поцеловать за ухом, проверить, все ли на месте под сарафаном. Аля
уже устала от науки и занималась на одном упорстве. Мое нежное вмешательство в учебу ее не
очень расстроило, и она довольно активно включилась в игру, выпихивая мои руки из
закоулков своей одежды и уворачиваясь от поцелуев.
Как уже стало доброй традицией, в самый неподходящий момент раздался стук в дверь.
Аля метнулась от меня поправлять одежду и стыдиться, я же, пригладив волосы, отворил
дверь...
Глава пятнадцатая
Барин, вас Фома Исаевич кличет, - сообщил мне стоящий за дверью мальчишка-ученик.
- Что случилось? - сердито спросил я.
- Там чужой барин приехал.
Пришлось облачаться в халат и феску. Никаких знакомых бар у меня, понятное дело, в
городе пока не было. Я вышел на крыльцо. Хозяин стоял в открытой створке ворот и низко
кланялся кому-то, мне не видимому. За ним, прячась за спиной, толпились жена и несколько
подмастерьев. Было ясно, что к нам пожаловала какая-то важная персона. Я немного
обеспокоился возможным любопытством ко мне властей, быстро спустился с крыльца, подошел
к воротам и выглянул наружу. Посредине улицы стояла красивая лакированная коляска,
запряженная парой дорогих лошадей, на высоких козлах сидел статный кучер в ярко-красной
рубахе и черной треуголке.
Седок, начальственного вида тучный мужчина лет пятидесяти, развалился на подушках,
широко расставив ноги. Меня всегда раздражают люди, стремящиеся занять как можно больше
места, и поэтому я хмуро воззрился на тучного господина.
- ... Как прикажете, ваше высокопревосходительство! - лепетал сладким голосом
портной, не переставая кланяться.
Почувствовав меня за спиной, он юркнул за сворку ворот, скрывшись от начальственных
очей. Генерал вперил в меня свои светлые, с кровавыми прожилками глаза и спросил грубым,
высокомерным голосом:
- Это ты будешь лекарь?
- Предположим, - ответил я не менее высокомерно, чем он, начиная злиться от явной
агрессии и хамского напора, исходивших от толстяка.
Генералу, судя по тому, как скривились губы, мой ответ не понравился, но он продолжил
в том же духе:
- Ты кто таков?!
- А ты кто таков? - ответил я вопросом на вопрос, с театральным презрением оглядывая
собеседника.
У генерала от возмущения вылезли из орбит и так выпуклые глаза. Он начал набирать
воздух в легкие, чтобы заорать. Я, между тем, спокойно подошел вплотную к коляске и в упор
уставился на него, вопрошающе подняв брови.
Его превосходительство пошевелило усами, немного смутилось, выпустило из легких
лишний воздух и отрекомендовалось:
- Князь Присыпко, генерал-майор от инфантерии.
Я никак не прореагировал, продолжая внимательно его рассматривать.
- Нахожусь в отставке... - помедлив, добавил он. - Командовал дивизией.
- Хвалю! - окончательно наглея, снисходительно процедил я.
На это старый дурак не нашел ничего лучшего, как гаркнуть:
- Рад стараться!
- Вы по делу или так, с визитом вежливости? - продолжал любопытствовать я, не давая
ему времени опомниться.
- Имею просьбу, ваше... - замялся он, не зная как меня именовать.
- Алексей Григорьев Крылов, вольный стрелок, - назвался я с максимальной
многозначительностью.
Такого звания в табели о рангах не было, и Присыпко совсем растерялся.
- Как же-с, как же-с... Имею почтительную просьбу, поспособствовать... Занемогшая
супруга-с. Как много наслышан-с о талантах вашего... Покорнейше прошу...
Генерал совсем зарапортовался и замолчал.
- Помочь, конечно, можно... - раздумчиво сказал я, - только дорого беру...
- Это ничего-с, - обрадовался толстяк тому, что разговор принимает понятный
оборот, - в средствах не стеснен-с. Имею окромя родовых, пожалованное от Ея
императорского величества государыни Екатерины Алексеевны недурное имение в
Малороссии...
- Ну, ежели так, то едем. Передайте Алевтине Леопольдовне, что я уехал с визитом, -
велел я выглядывающему из-за ворот портному.
Почему я назвал Алю "Леопольдовной" - не знаю до сих пор, как-то так получилось.
Я влез в коляску, сильно потеснив князя.
Ему даже пришлось свести расставленные колени.
- Погоняй, каналья! - тут же гаркнул генерал на кучера и ткнул его кулаком в спину.
Парень в красной рубахе дернулся, испугано посмотрел через плечо на хозяина и свирепо
щелкнул кнутом над крупами лошадей.
Все выпустили пар и успокоились. Экипаж тронулся с места. Жил Присыпко в двух
минутах езды от Коромкина в большом двухэтажном доме. Сооружение было вполне
генеральское, с пилястрами, портиком и прочими атрибутами классицизма. Единственное, что
его портило, - это кое-где осыпавшаяся штукатурка, под которой были видны обитые дранью
бревна. Одна ко эти огрехи я заметил позже, а пока мы въехали в широко открытые ворота и
остановились у высокого каменного крыльца.
Кучер кубарем скатился с облучка и кинулся помогать хозяину спуститься с коляски. Я
сошел сам на другую ее сторону.
- Прошу-с, - сказал князь и уступил мне дорогу. Я поднялся на роскошное крыльцо и,
не задерживаясь, вошел через распахнувшиеся двери в дом. Генерал, пыхтя, следовал за мной.
В просторных сенях он обогнал меня и бросился вперед, указывая дорогу. Судя по всему,
когда он хотел, то мог быть любезным.
Мы вошли в высокую двухсветную залу с вощеным паркетным полом. На стенах висели
довольно недурные итальянские пейзажи, а под потолком - огромная хрустальная люстра.
Стены были декорированы шелковыми обоями, лепнина сияла свежим покрытием. Похоже
было на то, что хозяин действительно не нуждается в средствах.
Из залы мы прошли в гостиную с витиеватыми, вычурными "мебелями", обитыми
золотистым атласом. Обстановка была новой и, несомненно, привезена из Европы.
- Не изволите ли присесть, - предложил хозяин светским голосом.
Я изволил и сел на красивое канапе.
- Моя супруга... Анна Сергеевна... - генерал тяжело вздохнул и откашлялся. - Она...
да вот сами изволите слышать...
Действительно, из глубины дома слышались какие-то странные крики, перемежающиеся
смехом. Потом послышались истерические рыдания.
- Это плачет ваша жена? - уточнил я.
- Точно так-с.
- Проводите.
Генерал торопливо пересек гостиную и повел меня в глубь дома.
Чем ближе мы подходили, тем явственнее было слышно, что у генеральши сильнейшая
истерика. У двери, за которой все и происходило, генерал остановился, постоял несколько
секунд, переминаясь с ноги на нory, перекрестился и робко вошел в комнату. Я последовал за
ним. Мы попали в спальню, выполненную в розовых тонах.
По огромной резного дерева кровати с альковом из розового тюля каталась молодая
женщина. Две девушки в ярких сарафанах стояли у стен с испуганными лицами.
- Душенька, - осипшим, подхалимским голосом сказал князь, - я привез к тебе
доктора.
- Вон! - визгливым голосом закричала "душенька" и спряталась в подушки, откуда
послышались приглушенные рыдания и угрозы убить "проклятого Винера".
Относительно моего конкурента Винера я был с ней полностью согласен. Генерал начал
трусливо оглядываться, по-моему, мечтая только об одном: оказаться где-нибудь подальше.
- Душенька, - опять заюлил он, - послушай меня...
Княгиня пронзительно завизжала на одной ноте и села в кровати. Я стоял прямо перед ней
в своем парчовом наряде и турецкой феске. От удивления женщина сбилась с крика и задала
мужу вопрос:
- А где Винер?
- Нет Винера, - поспешил успокоить ее муж, - я пригласил тебе другого доктора из
Петербурга.
Насчет Петербурга князь хватил лишку, но я не стал его поправлять, с любопытством
разглядывая зареванное существо. Наши взоры встретились, в глазах молодой особы мелькнула
паника, и она опять зарыдала, упав лицом в подушки.
- Не хочу, не хочу, не хочу, - кричала она сквозь слезы.
Мне впервые в жизни приходилось наблюдать настоящую истерику. Даже драгоценная
мамочка Лады не позволяла себе такого взрыва чувств. Судя по разнице в возрасте супругов и
манерам мужа, третьим в их альянсе был дедушка Зигмунд Фрейд.
- Вам придется оставить нас одних, и прошу без моего разрешения сюда не входить, -
сухо распорядился я.
Генерал закивал и попятился из комнаты, с облегчением оставляя любимую супругу. За
ним выскочили служанки. Я прошелся по комнате, разглядывая будущую "антикварную"
обстановку, пока она еще не постарела на двести лет. Очень интересен был туалетный столик.
Такого витиеватого барокко (или рококо?) мне не доводилось видеть даже в музеях. Столик
оказался заставлен скляночками и флакончиками экзотичной формы. Я открыл один из них и
понюхал посредственные духи. Видимо, революция во Франции ударила не только по своей
аристократии...
Между тем рыдания не прекращались, но становились менее выразительными.
Я еще подождал, не приставая к генеральше с уговорами успокоиться, и они перешли во
всхлипывания. Юная дама лежала ничком, уткнувшись лицом в подушки. Она была в неглиже,
то бишь одета в одно белье: длинные шелковые панталончики, отделанные кружевами, и
кружевную короткую рубашку из тонкого непрозрачного полотна, так что голыми оставались
только руки и пятки. У княгини были русые растрепанные волосы и очень симпатичная
фигурка с пухлой попкой.
Когда наконец прекратились всхлипывания, я поинтересовался:
- Хотите воды?
- А вы, правда, приехали из Петербурга? - спросила она и повернулась на спину
- Скорее, из Москвы.
- У нас здесь такая скука, - жалобно сказала княгиня и снова собралась заплакать.
У нее было миловидное простенькое личико с пухлыми губами и голубенькими глазками.
Княгиню не портил даже зареванный фейс.
- Знаете что, - предложил я, с театральным восхищением глядя на нее, - давайте
умоемся, приведем себя в порядок, а потом поболтаем, а то распухший носик нам не идет.
- Так вы, что, лечить меня не будете? - поинтересовалась княгиня, раздумав плакать.
- Если вы захотите, то я вас с удовольствием осмотрю и обследую, - сказал я весьма
игривым, многообещающим тоном и выразительно на нее посмотрел.
Княгиня хихикнула и кокетливо посмотрела на меня. Я позвал ее камеристок и велел
помочь барыне умыться. Пока генеральшу приводили в порядок, я присоединился к
ожидающему за порогом мужу.
- Ну, что, доктор? - с тревогой спросил генерал,
- Еще не знаю, требуется тщательный осмотр. Надеюсь, что смогу помочь.
- Ох, дай-то Бог. Я уже не знаю, что делать. С ней почти каждый день такие припадки.
- После осмотра мы все обсудим, - бодрым тоном пообещал я.
Мы довольно долго проговорили с князем, пока дворовые девушки возились с хозяйкой,
пожелавшей предстать передо мной во всем своем блеске.
Бедный старый муж, без памяти влюбленный в юную жену, не знал, что ему делать с ее
расстроенными нервами. Ему не нравилось жить в столице, а жена совершенно не выносила
провинциальной жизни. Редкие истерики, которые она закатывала в Петербурге, стали
регулярными и многочасовыми, как только они приехали в Троицк. Обстоятельства не
позволяли генералу вернуться в столицу (я заподозрил, что немилость императора), и жизнь для
него превратилась в сущий ад.
Наконец камеристки довели госпожу до соответствующей кондиции, и я вернулся в
спальню. Умытая, причесанная и заинтригованная княгиня ждала меня, лежа в эффектной позе,
слегка прикрыв ноги покрывалом. Мне показалось, что она изображает Венеру, рожденную из
пены.
- Ну, что же, приступим, - сказал я, садясь рядом с ней на постель. - Позвольте ручку,
сударыня.
Она томно улыбнулась и поднесла руку к моим губам. Я поцеловал ее, и заодно
прослушал пульс. С сердцем у княгини было все в порядке.
- Извольте снять рубашку, - попросил я.
- Доктор, это моветон, - игриво сказала юная дама, отталкивая мою руку. - Мне
конфузно...
- Ну, что же, если это вас смущает, разденьтесь под покрывалом, - предложил я.
- А если войдет муж? - предусмотрительно спросила генеральша.
- Я же ваш врач, - успокоил я скромницу, - притом вас не будет видно.
Идея княгине понравилась, и она, забыв попросить меня отвернуться, быстро сняла с себя
не только рубашку, но и панталоны. После чего, не забывая принимать грациозные позы,
укрылась легким шелковым покрывалом.
Я приступил к обследованию и пальпации. На ощупь княгинюшка оказалась, - как и
можно было предположить, - мягкой, нежной и теплой. Я принялся выполнять свой долг,
может быть, более ответственно, чем если бы пациенткой была старушка. С другой стороны,
старушке вряд ли понадобилась бы такая проникающая терапия.
Я не торопясь обследовал эрогенные зоны бесхитростного существа, не имеющего
возможности реализовать свою чувственность в эпоху потребительского отношения к
женщинам. Никакой гиперсексуальности у княгини не наблюдалось, ей просто нужен был
молодой здоровый муж и нормальные половые отношения.
Мы не разговаривали. Генеральшу слишком захватили новые ощущения, а меня немного
мучила совесть перед Алей за свои осязательные удовольствия. Здесь я не мог ничего с собой
поделать, пациентка была слишком привлекательной женщиной.
Княгиня изредка стонала, когда "ощущения" делались слишком острыми, но не
закричала, когда ее начал сотрясать оргазм.
Инстинкт самосохранения у нее оказался сильнее чувственности. Обследование с
применением технологий конца двадцатого века продолжалось больше часа и вконец вымотало
пациентку.
Под конец сеанса этой "магии" она с благодарностью поцеловала мучившую ее руку и
прижалась к ней щекой.
В этом было слишком много личного, и я вежливо отобрал у нее свою конечность.
... Мне оставалось лишь надеяться, что на расстоянии, отделяющем дом портного от
генеральского, Але не удастся уловить мои мысли и оценить подвиг самоограничения, который
я ради нее совершил.
С генералом дело обстояло проще. Я выбрал такую позицию на его супружеском ложе,
что если он и подглядывал за нами, то мог видеть только укрытую жену и мою
сосредоточенную, одетую спину.
- Ну вот, голубушка, и все лечение, - сказал я, лицемерно не замечая ее горящих,
счастливых глаз. - Думаю, теперь насупит облегчение.
- Доктор, - принимая игру, попросила пациентка, - вы не смогли бы навестить меня
завтра?
- Сударыня, - как можно мягче сказал я, - давайте поговорим серьезно. Вам это
лечение нужно проводить как можно чаще, минимум два-три раза в неделю, а я на днях уеду.
Неужели в вашем городе нельзя найти никого, кто бы вам в этом помог?
- Господь с вами, доктор, в нашей глуши об этом на следующий день узнает весь город.
А если я обрюхачу
...Закладка в соц.сетях
