Жанр: Фантастика
Бригадир державы 01. Прыжок в прошлое
...а крепостного крестьянина он не походил никаким образом. Я в свою очередь
представился и протянул ему руку. По лицу портного скользнула удивленная улыбка, но тут же
исчезла, и он вежливо, без подобострастия, ответил на приветствие.
- Прошу садиться, - пригласил я после окончания ритуала знакомства.
- Изволите иметь во мне нужду, ваше благородие? - спросил Котомкин, усаживаясь на
стул.
- Мне нужно сшить кое-какое платье.
- Изволили прибыть из чужих краев?
- Почему вы так решили?
- У нас в России-с так не шьют-с.
- Изволил, и именно из чужих, потому хочу заказать полный комплект от белья до
верхнего платья.
- Как прикажете-с. Не сочтите за грубость, не позволите ли полюбопытствовать
чужеземным пошивом-с, - попросил портной, разглядывая штанины джинсов, видные из-под
полы халата.
- Полюбопытствуйте, - неохотно разрешил я. Чтобы не снимать халата, я вытащил из
рюкзака ветровку и подал портному.
Если не хочешь вызывать лишнего любопытства, следует быть по возможности открытым
и не темнить по мелочам.
Я вспомнил, что швейная машинка была изобретена Зингером во второй половине XIX
века, значит, портной никогда не видел машинной строчки. Мне стало интересно, как он ее
оценит.
Котомкин долго крутил в руках ветровку, выворачивая ее, как только мог. Наконец он
бережно сложил одежду и с поклоном вернул мне.
- Большие мастера шили, нам так не сшить.
- Мне так и не нужно, сделаете, как у вас принято.
Он посмотрел на меня проницательными, как будто что-то понимающими глазами и опять
спросил:
- Изволили долго жить на чужбине?
- Почему вы так решили? По одежде?
- Никак нет-с, по обхождению. Изволите крепостного мужика на "вы" называть.
- Не очень-то вы похожи на крепостного. Скорее на богатого купца.
- А между тем пребываю в полном рабском состоянии.
- Понятно, большой оброк платить приходится.
- Это нам не страшно-с.
- А что вам страшно?
- Рабское состояние.
- Ну, с деньгами, да на оброке это не так страшно, как холопом в людской. Потом, как я
слышал, и у крепостных какие-то права есть
- Никак нет-с. По указу Ее Императорского Величества от 1875 года мы, крепостные,
лишены всех прав. За жалобу на помещика велено людей холопского звания наказывать
кнутом, и челобитных от нас не принимать.
- Ни хрена себе, век золотой, век Екатерины! - опрометчиво сказал я. - Это она что,
после пугачевского восстания так озверела?
- После бунта-с, - поправил меня портной.
- А что Павел? Он же все супротив матушки делает?
- Велено прикрепить к земле всех бродячих, кроме цыган.
- А выкупиться можно?
- Всех отпущенных холопов приказано вновь прикрепить к помещикам.
Я смутно помнил по школьной истории, что Александр, придя к власти, провел кое-какие
реформы, ослабившие крепостнический гнет.
- Вы знаете, мне кажется, года через два-три будет маленькое послабление...
Фрол Исаевич смотрел на меня ждущими, верящими глазами.
- А относительно воли, ваше благородие, ничего?
Я отрицательно покачал головой.
- Вам не дожить, разве что внуку. Котомкин поверил и понурился.
- А почему вы меня об этом спрашиваете? Правду за правду.
- Так посыльный про вас всю дорогу говорил. Приехал, мол, к барину в гости, простите
великодушно, нечистый, огонь из пальца добывает, мертвых оживляет. Я бабьим сказкам не
верю, но как вас самолично увидел, подумал, что не от мира сего человек. Решил, спрошу, за
спрос голову не снимут...
- Может быть, я и не от мира вашего, спорить не буду, только никакого отношения ни к
черту, ни к Богу не имею. Можете за свою душу ни бояться. Правда, лечить немного умею.
Мы помолчали.
- Да я и не боюсь, - серьезно сказал портной. - Черти такими не бывают. Так вам что
сшить надобно?
Вопрос получился простой, но на засыпку. Я не имел ни малейшего представления, о том,
что носили в XVIII веке.
- Как насчет камзола? - спросил я, вспомнив название старинной одежды.
- Изволите желать придворный?
- Нет, ко двору я пока не собираюсь, мне что-нибудь попроще.
Я вспомнил, что гоголевский Чичиков носил фрак "брусничного цвета с искрою", а потом
сшил новый, "наварского пламени с дымом". Только жил он позже, в двадцатые годы
следующего века. Я попытался вспомнить портреты Державина или Фонвизина, но в голове
было пусто и свободно: какие-то пышные галстуки, а более никаких ассоциаций.
- Вы знаете, Фрол Исаевич, я отстал от российской моды и не знаю, что нынче носят в
провинции, - решил я переложить проблему на плечи специалиста. - Мне бы что-нибудь
повседневное, чтобы не бросаться в глаза.
- Ну, может быть, сюртук и панталоны? - спросил портной.
- Вот и хорошо, пусть будет сюртук.
- Какую материю предпочитаете?
Это для меня было еще сложнее покроя. Откуда мне знать, какие у них здесь материи?
- Ну, что-нибудь такое, качественное, неброских тонов, - выкрутился я.
- Темное предпочитаете или светлое, ваше благородие?
- Не то, чтобы темное, но и не очень светлое, - задумчиво ответил я, воспользовавшись
вкусом Петра Ивановича Чичикова, уважавшего неопределенность. - Вы, голубчик, сами
сообразите, я вам доверяю. Мне нужно платье, что бы крестьяне меня чертом не считали, и
дворяне не шарахались. Подберите что-нибудь скромненькое и со вкусом.
Фрол Исаевич понимающе кивал головой. Потом поднял новые проблемы с отделкой и
пуговицами. Вслед за тем мы долго обсуждали фасон рубашек: не то чтобы партикулярные (что
это еще такое?), но и не очень военные. С бельем я покончил довольно быстро, заказав два
"дворянских" комплекта и отказавшись от любых обсуждений фасонов.
Как и всякий специалист, тем более русский, портной обожал поговорить на
профессиональные темы, ставящие непосвященного в нелепое положение: или со всем
соглашаться и кивать, или спорить, не понимая, с чем.
- Стежки изволите предпочитать двойные или одинарные? - пристал ко мне Котомкин.
- Делайте двойные.
- Так толсто будет.
- Тогда одинарные.
- А не куце ли станет глядеться?
После решения теоретических вопросов, начались обмеры, с постоянными отвлечениями
на особенности пошива моей необычной одежды, продолжающей производить на Фрола
Исаевича шоковое впечатление. Я и сам, можно сказать, впервые в жизни обратил внимание на
строчки, оверлоки, отделку петель и т.п. Представить, что все это с таким же качеством можно
сделать вручную, было невозможно.
О цене мы не говорили, хотя этот вопрос меня и занимал. Тянуть деньги у Антона
Ивановича на экипировку было неловко, халявничать, пользуясь крепостной зависимостью
Котомкина, тем более. Как заработать деньги в чужой эпохе, я не представлял. Пришлось
оставить этот вопрос открытым, понадеявшись на популярное понятие "авось".
Фрол Исаевич собирался шить на месте, в имении, вызвав себе в подмогу подмастерьев.
Нужно было его прилично устроить.
Я пригласил ключницу и поручил портного ее заботам.
Все время визита Аля просидела на лавке со своим шитьем в руках, не вмешиваясь в наши
переговоры.
- Ну, что, - спросил я ее, - не напугал я его?
- Не напугал, он думает, что ты "не от мира сего", как Христос, прости меня Господи, -
сказала она и перекрестилась. - Еще у него беда большая, дочь единственная помирает. В
людской ему сказали, что ты меня и толстого барина от смерти спас, он все хотел попросить за
дочку, да робел.
- А что он за человек, как тебе показался?
- Хороший человек, нет у него на душе зла.
- Тихон! - позвал я.
Нетрезвый слуга просунул голову в двери и икнул.
- Пойди, приведи портного.
- Чичас, - пообещал Тихон и, опять икнув, исчез.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил я Алю.
- Хорошо.
- Ничего не болит? Голова, в груди?
- Спасибо, Алеша, все хорошо.
- В город со мной поедешь, дочку портного лечить?
Аля скромно потупила глаза:
- Поеду, коли возьмешь.
- Куда же я без тебя...
Наш разговор прервал осторожный стук в дверь.
- Войдите, - пригласил я. Вошел Фрол Исаевич.
- Изволили звать, ваше благородие?
- Изволил. Скажите, что там с вашей дочерью приключилось?
Вопрос портного напугал. Он остолбенелыми глазами смотрел на меня, пока не взял себя
в руки.
- Помирает дочка, ваше благородие, сюда ехал, не чаял, что по возвращении в живых
застану. Совсем плоха.
- Что с ней?
- Не могу знать, ваше благородие, должно быть, лихоманка. Ее немец лекарь пользует.
Уже пять раз кровь отворял, не помогает. Знахарки ходят. Молебны я заказывал, а ей все хуже и
хуже... Барин, я слыхал, ты мертвых воскрешаешь, аки Спаситель Лазаря... Век стану Бога
молить... Шестеро деток было, все преставились, окромя Дуии. Да и та, видать, не жилец...
Он заплакал, беззвучно глотая слезы, и опустился на колени.
- Бросьте, Фрол Исаевич, как не стыдно. Никаких мертвых я не воскрешаю. Живым, по
мере сил помогаю, это правда. Только безо всяких чудес.
- Спаси, барин, дочь, чем хошь отслужу, - попросил портной, так и не вставая с колен.
- До города далеко ли?
- Рядышком, рядышком, - радостно сказал он, отирая слезы. - Верст пятнадцать
будет... с гаком. На двуколке часа в два доедем, а там и платье тебе спроворим, и барышне
твоей.
Он так разволновался, что перестал добавлять в конце слов вежливое "-с" и Алю, одетую
в холщовую рубаху, назвал не "девкой", а "барышней", что, как я заметил, ей чрезвычайно
понравилось.
- Алешенька, поедем... - попросила она сладким голоском.
- Тихон! - закричал я.
- Чего изволите?
- Где барин?
- С гостями и девками в баню пошел.
- Что, и поп с ними?
Тихон хмыкнул и кивнул.
- Известно.
- Передашь барину, как вернется, что я с Котомкиным в город уехал и Алевтину с собой
взял, как освобожусь, вернусь. А сейчас ступай на конюшню и вели конюху заложить двуколку
Фрола Исаевича.
Собраться нам было, только подпоясаться. Портной уступил мне свой дорожный плащ, и
я наконец смог снять душный парчовый халат. Аля собралась было нарядиться в "новое"
платье, но я уговорил ее поехать в старом сарафане, чтобы не смущать людей.
Когда экипаж заложили, мы вышли во двор. Двуколка представляла собой примитивный
безрессорный экипаж с двумя огромными колесами и одним сидением со спинкой, на котором с
трудом могло поместиться три человека. От тряски седоков спасали только кожаные подушки,
набитые конским волосом.
Котомкин сел за кучера, мы умостились рядом и тронулись в путь.
Везла нас симпатичная гнедая лошадка. Было около пяти часов вечера, солнце еще и не
думало смирять свой пыл, так что в дорожном плаще портного оказалось жарко.
Мне тряская езда по пыльной грунтовке не нравилась, но Аля, впервые путешествующая в
сознательном возрасте, была в восторге. Мало того, что ее провожали завистливые взгляды
всей наличной на тот момент дворни, но впереди ждал огромный, загадочный мир - было от
чего трусить и торжествовать.
Большой мир начинался проселками, заросшими травой, полями почти созревшей ржи и
почтительными крестьянами, снимавшими при нашем приближении шапки. Потом дорога ушла
в лес и стала более тряской.
По моим подсчетам пятнадцать верст давно кончились, остался немереный "гак".
Котомкин подгонял и подгонял лошадку так, что она стала поворачивать голову и укоризненно
косить глазом. Около восьми вечера наконец появились признаки приближающегося города.
Потянулись огороды и редкие избы.
Городишко, в который мы направлялись, носил типовое имя Троицк и не прославился ни
в седую старину, ни в позднейшие времена. Я, во всяком случае, никогда о нем не слышал.
Обычный, говоря современным языком, районный центр с мощеной камнем центральной
улицей, дощатыми тротуарами, почерневшими от времени корявыми избами с кривыми
плетнями и высохшими, в связи с засушливым летом, "миргородскими" лужами.
Приличные дома стали попадаться только ближе к центру. Некоторые были даже
каменными. Основную же долю "жилого фонда" составляли рубленные, почти крестьянские
избы, приличную часть - бревенчатые дома на каменном подклете. Несколько домов, как я
уже говорил, были вполне цивильными. Люди на улицах встречались довольно редко, зато в
изобилии было домашней птицы, коз, телят и прочей живности. Мы миновали центр с двумя
внушительного вида соборами и несколькими кирпичными зданиями присутственного типа.
Аля крестилась на церкви и управы и глядела во все глаза, чтобы не упустить ничего из чудес
цивилизации.
Я, напротив, ничему не удивлялся и с грустью думал о том, почему у нас все такое кривое
и косое, и что имел в виду угрюмый режиссер Говорухин, стеная о чем-то нами потерянном в
старой России.
Портной жил недалеко от центра. Вместо вывески на его воротах были намалеваны
жилетка и панталоны. Дом был довольно большой. В нем обитали хозяева, подмастерья и
ученики. Сама портняжная мастерская располагалась во флигеле в глубине двора.
Наше появление произвело переполох. Забегали какие-то люди, лошадь тотчас распрягли,
и мальчик лет двенадцати начал "водить" ее по двору. С крыльца спустилась миловидная,
дородная женщина с заплаканными глазами, как я догадался, хозяйка, и пригласила нас в дом.
- Как Дуня? - первым делом спросил ее Котомкин.
Женщина только горестно махнула рукой и принялась промокать глаза краешком
головного платка.
- Плоха, совсем плоха, дохтур счас у нее.
Мы вошли в дом, и хозяин проводил нас прямиком к больной. В светелке царила
полутьма и стоял тяжелый запах. На лавке у стены лежала под одеялом девушка, над ней
возвышалась высокая сутулая фигура врача. При нашем появлении он повернулся и что-то
сказал по-немецки.
В затемненной комнате, да еще против света, слепящего сквозь неплотно завешенное
окно, я его не рассмотрел.
- Гуте аренд, герр доктор, - поприветствовал я его.
- Добри вечер, - ответил он мне по-русски.
Я подошел к больной. Худенькая девушка с бескровными губами и запавшими глазами с
трудом приподняла веки.
- Здравствуй, Дуняша, - поздоровался я.
- Здрасти, барин, - чуть слышно, ответила она. Перед постелью на табурете стоял тазик,
а доктор держал в руке ножичек, немного напоминающий современный скальпель.
- Вас ист чужой меншен? - строгим голосом спросил он портного.
- Их ист русиш доктор, - ответил я за Котомкина.
- Русиш доктор, ха-ха-ха! - демонстративно рассмеялся на мое представление немец,
явно нарываясь на неприятности. - Велеть подать светчи, - приказал он хозяину. - Здесь ист
один доктор - это ист доктор Винер! - немец пожевал губами и добавил: - Их делать
операций.
Я подошел к окну, сорвал закрывающую его материю и распахнул раму.
- Велите принести воды вымыть руки, - сказал я портному. Тот поспешно вышел из
комнаты.
- Их делать операций, - повторил немец, пораженный моей бесцеремонностью.
- Нихт операция, - рявкнул я, пресекая его попытку взять Дуню за руку. - Вали
отсюда, придурок!
- Вас ист "придурок"? - растеряно спросил он. Как "придурок" по-немецки, я не знал и
смог перевести только как "огромный дурак".
- Зи ист гроссе дункель.
Винер дернулся, но, наткнувшись на мой взгляд, не решился что-нибудь предпринять и
встал у стены с оскорбленным видом.
"Аля, - отчетливо произнося слова, сказал я про себя, - попробуй понять, о чем думает
девушка."
Алевтина посмотрела на меня и кивнула.
В комнату вернулся Котомкин, а за ним парень с керамической корчагой и полотенцем. Я
вымыл руки и велел всем выйти из комнаты. Остались только мы с Алей и доктор.
- Закрой дверь, - попросил я Алевтину. Она плотно прикрыла дверь.
- Теперь помоги мне снять с нее рубашку.
Аля посмотрела на меня круглыми от удивления глазами, но не тронулась с места.
- Ты что? - спросил я.
- Срамно это, Алексей Григорьевич, - чопорным голосом сказала она, поджимая губки.
- Ревновать не нужно. Я, когда тебя лечил, осматривал?
Она кивнула и сказала, глядя в сторону:
- Так то меня.
То о чем я подумал, было предназначено только для нее, и это можно не предавать
гласности. Аля улыбнулась и проворно сняла с девушки рубаху. Дуня почти никак не
реагировала, безжизненно улыбалась.
- Эй, ты, - обратился я к немцу, - ду бист фонендоскоп?
Винер смотрел на меня непонимающими глазами. Фонендоскоп, видимо, еще не изобрели.
- Трубка у тебя есть, слушать?
Я жестом показал, что мне нужно. Немец, кажется, понял.
- Найн, - коротко ответил он.
Пришлось слушать Дуню ухом. Чтобы зазря не нервировать Алю, я прослушал ее сердце
и легкие со спины. В сердце были небольшие шумы, нормальные в таком ослабленном
состоянии. Легкие были чистые. Живот нормальный.
Единственно, что мне не понравилось - это нитевидный пульс. Похоже было, что или
девица заморила себя голодом, или ее угробил присутствующий здесь лекарь неумеренными
кровопусканиями.
Аля, успокоенная моими целомудренными действиями, помогла одеть и уложить Дуню в
постель. Что делать с ней, я не знал. Никаких явных признаков болезни я у нее не нашел.
- Ты узнала что-нибудь? - спросил я Алю.
- Она влюблена, - зашептала Аля мне в ухо, - и боится, что батюшка узнает и прибьет
парня... Зовут его Семен.
- Эй, ты чего это удумал! - закричал я на немца, перебив Алю, - а ну отойди от нее!
Пока мы шептались, лекарь подобрался к больной со своим скальпелем, собираясь
вскрыть ей вену на руке для кровопускания.
- Я ист исполнить свой долг! - угрюмо проворчал немец, отступая от Дуни.
Его глупое лицо светилось святой верой в свою правоту. Я не стал вступать с ним в
научный диспут, просто взял за плечо и выпихнул из комнаты. В дверь тотчас просунулась
голова хозяина.
- Ну, что ваше благородие?
- Пока не знаю, - честно ответил я, - но немца на порог больше не пускайте, если не
хотите, чтобы дочь померла. Да, а кто такой Семен?
При упоминании этого имени Дуня зашевелилась.
- Какой Семен? - удивился моему вопросу Фрол Исаевич.
- Не знаю, какой-нибудь Семен у вас в доме есть? Молодой и красивый.
- Есть, подмастерье. Что касаемо красоты, то я не девка, на него любоваться. Только
откуда ты его знаешь?
- От верблюда. Немедленно пришлите его сюда.
- Да зачем он... - начал было говорить Котомкин и замолчал, мрачно взглянув в
сторону дочери.
Удобно иметь дело с умным человеком.
- Красивый, говоришь, - пробурчал он, и лицо его начало багроветь. - Так вот оно в
чем дело? Да я его, стервеца!...
Я не дал договорить и вытолкал из комнаты в сени.
- Вы его... а дочка между тем помрет.
Портной сердито посмотрел на меня, хотел что-то сказать, потом раздумал.
- Фрол Исаевич, вы же умный человек, так и поступайте по-умному. Сначала
разберитесь, что к чему, потом рубить будете. Возможно дело-то не в ней, а в вас. Не могу
поручиться, но по-моему дело выглядит так: Дуня влюбилась, вам Семен не нравится,
признаться она боится, вот и впала в тоску. А тут вы еще натравили на нее этого ненормального
немца, который кого угодно в могилу загонит. Понятно я говорю?
- Понятно, - убитым голосом ответил хозяин.
- Так что с этим Семеном?
- А что с ним, с ним ничего. Пустой малый и лодырь. Напился надысь пьяный, буянить
начал, я и велел его в шею... Видать, ваша правда, барин, как я его прогнал, Дуня-то и
занедужила. Вернуть-то можно, токмо зачем мне такой зять?
- А вы по-умному сделайте, все, может, и обойдется. Главное - девочку спасти. Это в
натуре человеческой: чем больше препятствия, тем сильнее хочется. Так зачем препятствовать?
Дуня у вас девушка разумная?
- Зело разумна, даже грамоту знает, Писание читать может!
- Вот и хорошо, приблизьте этого парня, приласкайте, пусть себя покажет. Если
случайно споткнулся, а парень неплохой, Бог им в помощь, и любовь. А если дурак и пьяница
- выставляйте его так, чтобы она поняла. Только не давите, помните, что Дуня - ваша дочь, и
характер у нее может быть тоже ваш.
- Как мой? Она же девка и должна в послушании...
- Это все ерунда: девка, парень... От пола характер не зависит. Помните, в Писании
сказано: "Запретный плод сладок"?
- Так-то оно так, только боязно...
- Фрол Исаевич, Дуня ваша дочь, и вам решать. Я вам чуда не обещал. Все зависит от
вас. Попробуйте не по-домостроевски рассуждать. Дуня Семена хорошо знает?
- Откудова?! Видятся по воскресеньям за столом, ну, еще когда в церковь ходят.
- Видите, она его толком не знает, а влюбилась, потому что пора пришла. Кто чуть боле
понравился, в того и влюбилась. Так пусть узнает, еще сто раз разлюбит, если вы конечно, ее не
раззадорите.
Фрол Исаевич накрепко задумался. Потом махнул рукой:
- Видать, твоя правда, ваше благородие, сделаю, как велишь.
- А пока, - продолжил я наставления, - прикажи сварить курицу, для бульона.
- Для чего?
- Что для чего?
- Курицу, ты сказал, для чего-то сварить.
- Для бу... ну, для навара. Вина красного сладкого велите купить. Сахар, мед у вас есть?
- Мед есть.
- Меду с водой и витамины.
- Чего?
- Сока из ягод надавить надо много, и пусть еду и питье ей Семен подаст. Вы любите
чудеса, вот вам чудо и будет.
Дальнейшие события проходили по моему сценарию. Пока готовили рекомендованную
мной диету, пришел Семен, скуластый улыбчивый парень. Красавцем я бы его не назвал. Был
он довольно низкоросл, с кривоватыми ногами, но кудряв, в нем чувствовался шарм
артистической натуры, и женщинам он должен был нравиться.
Больная довольно быстро ожила, поела и заснула. Мы оставили с ней мать и, поужинав,
отправились спать.
Поселили нас порознь, меня в гостевой комнате, а Алю на хозяйской половине.
Я уже как-то стал привыкать чувствовать ее под боком, но протестовать не стал,
подчиняясь крестьянским приличиям. За то и был награжден: впервые как следует выспался.
Проснулся я рано, от беготни чьих-то босых ног по скрипучим полам. Дуня хорошо
проспала ночь, плотно позавтракала и потребовала принести ей зеркальце.
Лечить мне ее было уже не от чего, и я попросил прислать ко мне Алю. Вместе с ней
пришла хозяйка с рукомойником и мальчик с деревянной помойной лоханью.
Таких рукомойников я никогда не видел. Выполнен он был в виде стилизованного
керамического барана на коротких ножках-подставках. Вода в него наливалась через дыру в
спине, а выливалась через рот. Пользоваться им можно было и без посторонней помощи.
После туалета сюда же, в комнату, принесли завтрак. Еда в доме Котомкина выгодно
отличалась от "барской", приготовленной ленивой дворней.
День был постный, поэтому мяса и молока на столе не было. Нам принесли блюдо с
жареной рыбой, щуку холодного копчения, рыбный пирог и пирог с малиной. Из напитков
хлебный квас, малиновый морс с медом и кислую клюквенную воду. Да, забыл еще сказать про
прекрасный подовый хлеб. Такого обилия еды хватило бы на хороший обед. Не осилив и
четвертой части из того, что было предложено, мы помыли жирные руки щелоковой водой, так
как вилок и салфеток у хозяев в заводе не было. Пищу приходилось брать руками.
Делать было решительно нечего, и мы навестили больную. Дуне оказалось значительно
лучше. Пульс наполнился, и на щеках появился легкий румянец.
Выяснив у хозяйки, какими продуктами они располагают, я прописал девушке
наваристую уху из севрюги, черную икру и, невзирая на постный день, куриный "отвар" и
мясо.
Поблизости от девичьей светелки сшивался ее возлюбленный, как мне показалось, не
очень понимающий, что, собственно, происходит, и почему хозяин внезапно сменил гнев на
милость. Свиданий наедине домостроевский родитель не допускал, поэтому молодые не имели
возможности объясниться.
По-моему, Фома Исаевич был немного разочарован прозаичностью лечения.
Как истинно народный человек, он предпочел бы загадочный антураж, в крайнем случае,
чудо. Однако в этом помочь я ничем ему не мог.
- Ну, значит, ваше благородие, спасибо тебе, - между тем говорил он, - утешил
старика. Я отслужу, благодетель ты наш...
Отслуживать он начал сразу же, "не отходя от кассы". Нас с Алей (ее новую одежду мы
обговорили еще по пути из имения) обмерили и начали морочить голову портняжными
вопросами.
Я сразу же отказался от решения нерешаемых проблем, повторив, что полностью доверяю
хозяйскому вкусу, зато Алевтина (откуда что взялось) с огромным энтузиазмом включилась в
нудный процесс. Я сидел поблизости, не вникая в суть разговора, и алкал, можно сказать,
плоти. Аля вполне оправилась, порозовела и похорошела, я был отдохнувший и, как солдат из
анекдота, думал только об одном.
Когда наконец переговоры окончились, и мы остались вдвоем, я тут же начал приставать к
девушке. Аля, смущаясь незнакомой обстановкой, отбивалась. Впрочем, только-только наши
игрища начали делаться интересными и захватывающими, как возникла хозяйка узнать, чего
мы хотим на обед.
Меня уже начинали доставать препятствия, все время возникающие в развитии наших с
Алей отношениях. Сначала болезнь, потом чужой дом и то, что все время кто-то не вовремя
приходит.
Избавившись от хозяйки, я сел на лавку у окна, с грустью размышляя о превратностях
судьбы, всегда мешающих влюбленным побыть вдвоем. Аля, добрая душа, уловив мое
настроение, подошла и прижала мою голову к груди.
Я обнял ее и притянул к себе. От ее сарафана пахло летом и сеном. Под тканью
ощущалась нежная женская плоть. Меня начало засасывать...
Естественно, что тут же постучались в дверь. Аля, расцепив мои объятия, отпрянула.
- Войдите! - сказал я с досадой в голосе. Вошел очередной Ванька Жуков с обливным
горшком.
- Хозяйка прислала, - сообщил он, с любопытством тараща на меня глаза.
- Поставь на стол.
Мальчишка поставил горшок и удалился. Мы с Алей посмотрели друг на друга и
рассмеялись.
- Ты сегодня спишь здесь, - решительно сказал я.
Девушка посмотрела на меня полночными глазами и загадочно улыбнулась.
- Послушай, - сказал я, - давай займемся чем-нибудь полезным, а то я чувствую, что
от безделья у меня крыша поедет. Ты хочешь, чтобы у меня поехала крыша?
- А какая у тебя крыша, Алешенька?
- Крыша у меня с чердаком, где много всякого хлама.
Аля, конечно, ничего не поняла, но расспрашивать постеснялась.
- Почитать бы чего, - с тоской сказал я, - только где здесь книг найдешь... Ты читать,
кстати, умеешь?
- Не умею, - без смущения ответила Аля, - читать Писание только попы умеют.
- Хочешь, научу? - предложил я.
- С тобой я все хочу, Алешенька.
Ответ получился очень двусмысленный и многозначительный, но я предпо
...Закладка в соц.сетях
