Жанр: Фантастика
Бригадир державы 01. Прыжок в прошлое
...ройство и назначение" нашего белья.
- Удобно, - согласился он, - надобно и мне такие заказать.
Наконец мы были готовы присоединиться к дамам. Я был достаточно пьян, чтобы не
стесняться, однако и достаточно в своем уме, чтобы не опасаться напугать их своим
"неконтролируемым" интересом. После разрыва с Ладой у меня не было ни одного романа, а
посему прекрасная половина человечества вызывала большой и повышенный интерес.
Мне, помнится, стоило больших усилий отвлекаться от голых прелестей даже
несимпатичных мне Марты и Ириши, - что уж говорить о нынешнем "рассеянном" состоянии.
Антон Иванович, кстати, был вполне в своей тарелке, и никакие эротические фантазии,
судя по внешним признакам, в отличие от меня, его не волновали.
Деликатно сделав вид, что не замечает моего возбужденного состояния, он прошел в
моечное отделение. Я же задержался после него на полминуты, глубоко подышал, попытался
отвлечься от всего суетного и как в омут, бросился в "оргию".
Меня обдало жаром и женским визгом. Девушки бегали друг за другом с вениками,
окатывались водой, и на меня никто не обратил внимания. После светлого предбанника в
парной, освещенной маленьким окошечком под потолком и двумя маслеными фонарями,
разглядеть что-нибудь в подробностях я не мог.
Потребовалось несколько минут, чтобы глаза адаптировались к полумраку. Этого времени
мне хватило, чтобы понять, что в общей бане, как на нудистском пляже, атмосфера царит
"демократическая", полы временно примирились и стараются не замечать друг друга. Конечно,
было и кокетство, и поддразнивание, возможно, и нескромные взгляды (особенно с моей
стороны), но никаких двусмысленных шуток и намеков не допускалось.
Между тем "коллективная помывка" проходила очень весело. Хмель выветривался, пар,
после каждой очередной поддачи, сгущался, и мы с предком включились в общее веселье.
Банные игры были нарочито невинны, но, как говорится, с подтекстом. Беготня, мимолетные
касания, ушаты холодной воды на разгоряченные причинные места, все вроде в рамках
приличия, но очень эротично.
Когда жара "заломила кости", мы всей компанией голыми выскочили наружу и с мостков
бросились в пруд. Я нырнул в прохладную глубь и проплыл под водой почти до
противоположной стороны, чем напугал всю компанию. Таких фокусов никто из
присутствующих еще не видел.
Остудившись, мы вылезли из воды и собрались в купальне, ограждающей нас от
посторонних взглядов.
Было уже довольно поздно, но еще не темно, и я смог вволю налюбоваться нашими
обнаженными прапрабабушками.
Кроме двух девчонок, о которых я упоминал, и солдатки Алевтины, девки были, что
называется ядреные. Задастые, сисястые, с короткими сильными ногами, молочно-белые,
облепленные длинными волосами, они были милы, но не сексуальны. Мне все это напомнило
армейскую баню, в которой нагота наготой просто не воспринималась.
Опять, как и прежде, из всех выделялась Зарема-Акулина. У этой женщины было все в
самом лучшем виде. Вот она вполне затмевала мою идеальную Ладу. Я даже в "Плейбое" не
видел таких совершенных форм. Обнаженной она была просто варварски красива, и это без
косметики, специальных упражнений и силикона.
Однако как женщину я Акулинку не воспринимал. Во время наших немудрящих игр она
развеселилась, радовалась, как шестилетний ребенок, истовей всех бегала и прыгала, мастерски
владея своим сильным телом. Взгляд ее, показавшийся мне раньше роковым и зовущим, был
младенчески неосмысленным. Что-то странное, если не безумное, было в этой необычной
девушке.
Больше всех меня по-прежнему интересовала солдатка Алевтина.
Она одна выпадала из общего веселья. Было заметно, как ее стесняет и своя, и чужая
нагота. Она все время старалась уйти на задний план, стушеваться и никому не попадаться на
пути. Девушка старалась быть как все, только на полтона тише, затеряться и ничем не обращать
на себя внимание. На нас с Антоном Ивановичем она ни разу даже не покосилась.
Я, напротив, не мог отказать себе в удовольствии рассмотреть ее во всех подробностях.
Правда, делал это очень осторожно и незаметно, чтобы остальные не догадались о моем
выборочном интересе.
Была Алевтина немного выше остальных девушек, но значительно уступала им в объеме.
Я вспомнил стихотворение французского поэта Шарля Бодлера, остававшееся запрещенным
ровно сто лет за "безнравственность". Его описание своей возлюбленной очень подходило к
Алевтине:
Антилопины бедра и юноши грудь,
Завладели моим ясновидящим глазом,
Новой линией жаждали вновь подчеркнуть,
Стан, который так стройно вознесся над тазом.
В ней было что-то такое, что почти невозможно передать словами.
В ней, если говорить о привлекательности, притягивала нераскрытая, тайная
сексуальность. Ей не нужно было принимать рискованные, откровенные позы, чтобы привлечь
к себе внимание. Даже в опущенных ресницах было больше эротики, чем в широко
расставленных ногах фаворитки Маруси.
Мне приходилось встречать женщин, способных "Движением бедра и судорогой торса"
свести мужчину с ума безо всяких специальных ухищрений. Эта, пожалуй, была из таких.
"Родись она в другое время, в другом месте, в других УСЛОВИЯХ... Все было бы
по-другому", - закончил я про себя эту весьма глубокую мысль.
Между тем именины сердца продолжались. Мы повторили заход в парную, купание в
пруду и потом, до самой темноты, играли в горелки. Все было весело, от души и без сословных
различий. Алевтина, за которой я исподтишка наблюдал, прикрыв "срам" сарафаном,
успокоилась и развеселилась. Мне даже показалось, что ей удалось перебороть робость и на
равных участвовать в игрищах.
"Оргии с гетерами" закончились вполне добропорядочно. Девушки, которым нужно было
рано вставать, отправились спать в людскую избу, а "партийцы" - в большой дом пить кофий.
Такой "безбуйный" конец веселью уготовила, по-моему, фаворитка Маруся, чтобы отсечь
барина от не в меру разыгравшихся гетер.
... Вечеряли мы при сальных свечах, тусклом и вонючем освещении. Я уже порядком
устал от впечатлений этого бесконечного дня, однако хозяин спать не собирался и заказал
повару кофе и ликеры. Нам подали сваренный крепостным умельцем кофе, - горький и
противный напиток. Ликеры также оказались пойлом кустарного производства. Зато пили мы
эту бурду из чудесных чашек Гарднеровского завода.
Антон Иванович, помолившись Бахусу, занялся изучением плеера. У меня с собой было
несколько кассет, и он беспрестанно менял репертуар. Музыка конца XX века ему очень не
понравилась, его интересовал сам процесс воспроизведения звука. Я как мог объяснил ему
принцип работы магнитофона, упростив понятия и наврав с три короба.
Сам же я взялся изучать календарь. Календарь, для наших дней очень популярное на Руси
чтение, содержал массу полезных сведений. Рассчитан он был на помещиков и изобиловал
совершенно дурацкими советами некомпетентных авторов на все случаи жизни, от выдачи
замуж дочерей до лечения скота. Я прочитал, каким крестным ходом следует спасаться от
холеры и как воспитывать детей в благонравии к отеческими наставлениям.
От этой мути у меня разболелась голова, и я попросил указать мне мою комнату.
Антон Иванович с сожалением оторвался от новой игрушки и велел скучающей Марии
все устроить.
Глава восьмая
Началась беготня сонной дворни, и наконец, после долгих перешептываний, Мария отвела
меня в мою комнату. Мы прошли в заднюю антресольную часть дома и по узкой лестнице
поднялись на второй этаж. Комната была довольно просторна, метров двадцати, с очень низким
потолком. Мода строить дома в один этаж с фасада и в два с тыла появилась в городах из-за
налога на "окна", когда мытарскими поборами облагали только окна, выходящие на улицу;
потом она, видимо, перекочевала в поместья. Впрочем, может быть, причина была и в экономии
топлива. Обогревать большие помещения было слишком накладно.
У стены в комнате стояла огромная кровать под балдахином, середину занимал
небольшой стол со стульями, и дополняла убранство широкая лавка у окна.
Кроме того, в комнате была гостья. Красавица солдатка разбирала постель.
Одета она теперь была не в свой парадный линялый сарафан, а в длинную холщовую
рубаху. От того, как я посмотрел на нее, девушка смутилась. Движения сделались неловкими и
угловатыми. Кончив взбивать перину и подушки, она повернулась ко мне и осталась стоять на
месте, переминаясь с ноги на ногу.
- Тебя Алевтиной зовут? - спросил я.
- Алькой кличут, - подтвердила она.
Больше вроде говорить было не о чем, но она почему-то не уходила.
- Спасибо тебе, Аля, можешь идти.
Она кивнула, но осталась стоять на месте.
Я любовался этой необычайно красивой девушкой, которую средневековые извращенцы
считали дурнушкой.
- Барин, - вдруг заговорила она умоляющим, прерывающимся от волнения голосом, -
Отпусти ты меня за ради Христа! Тебе баловство, а мне веку Бога прощения не вымолить.
Я сначала удивился, но потом понял, что к чему, и мне эти крепостнические штучки очень
не понравились.
- Иди, конечно, - сказал я.
- Мне велено спать с тобой... у тебя, - поправилась она, покраснев.
- Аля, а ты знаешь, что ты очень красивая?
Она дернулась как от удара, и ее огромные серые глаза метнулись по сторонам, как у
загнанного зверька, тонкий носик наморщился, а припухшие детские губы привились в жалкую
умоляющую улыбку. Она восприняла мой комплимент как насмешку и прелюдию к Насилию.
- Стоп, - остановил я готовые хлынуть слезы, - ничего я тебе плохого не сделаю. Тебе
нечего бояться.
Алевтина посмотрела мне прямо в глаза, что-то поняла и немного успокоилась.
- Какая, барин, красота, мною даже муж венчанный побрезговал.
Говоря это, она уже не опускала глаза, пытаясь понять, серьезно я говорил, или смеялся
над нею.
- Ты чудо как хороша, - сказал я как можно убедительней, - тебя здесь просто не
могут оценить. Ты самая красивая девушка изо всех, кого я видел.
Я, конечно, преувеличил, но не очень, если говорить о тех, кого я видел в жизни, а не на
экране или журнальной обложке.
Алевтина интуитивно почувствовала, что я говорю искренне, и вспыхнула от
удовольствия. Эта тема ей, как и любой женщине, была интересна, и она попыталась ее развить.
- Ой ли, барин, что ж во мне красивого?
Я многословно, с подробностями и деталями объяснил.
Она не все поняла - слишком разный у нас с ней оказался словарный запас, однако с
основными тезисами внутренне согласилась.
Как ни размягчающе действуют такие речения на женскую душу, бдительности девушка
не теряла. Когда я, разгоряченный детальными описаниями ее достоинств, шагнул к ней, она
опять вся зажалась и отшатнулась.
Меня это задело. Вроде бы я был вполне искренен и корректен, и не верить мне не было
никаких оснований. "Как и верить, впрочем, тоже", - самокритично подумал я.
Однако игра есть игра, вечная любовная борьба мужчиной и женщиной, в которой
никогда не поймешь, кто победил.
- Если тебе так страшно, можешь идти, я тебя не держу, - сказал я равнодушно, как бы
теряя к ней интерес.
Оставить за мной последнее слово и просто так уйти девушка не могла по своей природе.
Возможно, впервые в жизни ей говорили что-то приятное, и так сразу, а возможно, и навсегда,
прервать отношения с "добрым барином" ей не хотелось.
Оставаться тоже было страшно. Я вполне понимал эти нехитрые истины, и мне сделалось
стыдно собственного "коварства".
- Не обижайся на меня, барин, - сказала она, - я тебе не ровня...
- Брось ты эти глупости, - прервал я ее, - ровня, не ровня... Тебе меня нечего бояться,
ничего против твоей воли я не сделаю. Подумай, что тебе лучше: остаться здесь или уйти в
людскую.
- Я пойду, - тихо ответила она.
- Иди, если хочешь. Только не обижайся, если над тобой будут смеяться, что "барин тебя
прогнал".
Мне было противно заниматься казуистикой, но отпустить ее я почему-то не мог.
Логики в том, что я делал, не было. Принуждать девушку я не хотел. По многим
причинам...
Секс и насилие без чувств нужны людям с психическими проблемами для
самоутверждения или самореализации. Таких проблем у меня, слава Богу, нет. Рассчитывать на
"безумную любовь" которая вдруг, с бухты-барахты, вспыхнет в этом запуганном существе и
сметет все условности и предрассудки, которыми забита ее голова, было бы верхом
самодовольного идиотизма. Наши получасовые отношения априори ничем не могли кончиться.
Самое разумное было бы отправить ее спать, а не оставлять здесь, чтобы самому колотиться
всю ночь от неудовлетворенного желания.
Но, логика логикой, а либидо либидом.
Мой намек на пренебрежительное отношение к ней дворни Алю смутил.
Я не знал, но мог представить себе нравы, царящие в крепостных общагах.
- А коли останусь, что люди скажут? - обращаясь ко мне уже как к своему стороннику,
спросила девушка.
- Люди и так, и так скажут плохо. Уйдешь - будут издеваться, останешься - будут
осуждать, будешь счастлива - станут ненавидеть. Я не виноват перед тобой, я не просил,
чтобы тебя прислали.
- Это мое оправдание Але почему-то не понравилось, и она искоса взглянула на меня.
Я поправился.
- То ли ваш барин, то ли Маруся заметили, как ты мне понравилась, и сами так
рассудили. Так что давай подумаем, как сделать лучше. Я приезжий и ваших нравов не знаю,
сама подумай, как поступить. Тебе здесь жить - тебе и решать. Я могу одно обещать, без твоей
воли и пальцем тебя не трону.
Алевтина задумалась. По-моему, ей уходить так же не хотелось, как мне - ее
отпускать. - А как подумают, что ты, мы, ну...
- Что тебе людская молва? Бог-то, он правду знает, - подленько подкинул я
спасительную соломинку.
- Только я на лавке спать буду, - решилась наконец девушка.
- Если ты, Аля, мне не веришь или сомневаешься, то на лавке буду спать я. Правда, она
мне коротка, но уж как-нибудь, - опять я загнал ее в угол. Отправить "барина" спать на
жесткую лавку она не могла. Спорить со мной у нее пока не получалось.
- Ладно, - наконец согласилась девушка, - кровать широкая, токо ты мне, барин,
обещал!
- Алечка, ты меня обижаешь! - глядя на нее честнейшими глазами и, проглотив комок,
застрявший в горле, воскликнул я.
- Так мне ложиться? - бесхитростно спросила Алевтина.
- Конечно, ложись, - сразу же согласился я.
- Ты токо отвернись, пока я рубашку сыму.
- Да я же тебя в бане уже видел!
- Это другое, - рассудительно ответила девушка. Я пожал плечами и отошел к окну,
прислушиваясь к шелесту ткани за спиной.
Наконец тихо скрипнула деревянная кровать. Я обернулся, Алевтина лежала у стены,
укрывшись с головой одеялом. Быстро раздевшись, я лег рядом с ней. Кровать была очень
широкой, но подушка нашлась только одна, и лечь нам пришлось рядом. Возможно, в этом
была воля провидения.
Когда я примостился, Аля высунула голову из-под одеяла, и наши лица оказались очень
близко друг от друга. Было еще не очень темно, и я хорошо видел абрис ее щек, припухшие
губы и блестящие немигающие глаза. Героическим усилием воли я заставил себя отвернуться и
уставился на низкий потолок. Несколько минут мы молчали. Боком и бедром я чувствовал ее
теплое, нагое тело. Я не шевелился, наслаждаясь нечаянным прикосновением. Ничего
подобного я еще не испытывал.
Моя сдержанность успокоила девушку, и она придвинулась ко мне. Мы одновременно
посмотрели друг на друга. Думаю, что мой настрой как-то передался ей.
Она глядела на меня неподвижным взглядом, как будто оценивая. Одновременно мы
повернулись на бок лицом к лицу. Я обнял ее и прижал к себе.
Теперь я чувствовал своим телом ее груди, живот, ноги.
- Можно тебя я поцелую? - спросил я хриплым шепотом.
Она, продолжая смотреть на меня ставшими бездонными глазами, ничего не ответила, но
еще ближе придвинулась ко мне.
Я нашел ее сухие, горячие, неумелые губы. Ее неопытность остудила меня, я попытался
взять себя в руки, чтобы грубым порывом страсти не напугать и не сделать больно. Я ослабил
объятия и начал нежно ласкать ее рот, раздвигая языком губы, втягивая их в себя. Наши языки
сталкивались, а тела била нервная дрожь. Алю захлестнули новые ощущения.
Она все крепче прижималась ко мне низом живота. Я начал ласкать ее спину, постепенно
опуская руку все ниже, пока не коснулся круглых, упругих ягодиц.
Плохо соображая, что делаю, я просунул руку сзади между ее ног и провел пальцами по
горячей, влажной промежности.
Она сжала бедрами руку, ее мышцы начали ритмично сокращаться. Теперь девушка не
только позволяла себя целовать, но и сама жадно ласкала меня.
Мы оба теряли голову. Не отпуская моей руки, зажатой бедрами, она просунула свою ногу
между моих ног и начала двигаться вверх и вниз вдоль моего тела. Ее груди скользили по моей
груди, мои пальцы все глубже погружались в ее нежную плоть. Мускулистое, влажное от пота
бедро двигалось между моими ногами. Внезапно Аля изогнулась, вскрикнула, как от острой
боли, и забилась в оргазме. Я попытался хоть как-то удержаться, но нежность захлестнула меня,
и я излился на ее тело.
... Мы лежали рядом, под жарким одеялом, расплетя потные тела. Аля отвернула от меня
лицо и ничего не говорила. Я подумал, что ее захлестнули новые ощущения, и не мешал
разговорами. Рука моя продолжала нежно поглаживать ее спину.
Вдруг я ощутил, что девичье плечо начало мелко вздрагивать, потом послышались
всхлипывания. Я поцеловал ее волосы. От них непривычно пахло какими-то травами и дымом.
- Ну, что ты милая, - сказал я. - Все хорошо.
- Грех-то, грех какой, - сквозь слезы прошептала Девушка. - Прости меня, барин, не
знаю, что со мной приключилось. Ты теперь меня уважать не будешь.
Эти глупости я слышал и в двадцатом веке.
- А ты меня, - грустно сказал я.
- Пошто тебя-то? - удивленно спросила Аля, переставая плакать.
- Так вместе же все делали. Вот и не будем теперь друг друга уважать.
Алю такой поворот мысли заинтересовал, и она надолго замолчала. Бедная крестьяночка,
она даже толком не знала, что хорошо, а что плохо. Зажатая предрассудками воспитания, всем
течением своей рабской, сиротской жизни, она, чуть высунувшись за рамки условностей,
испугалась и спешила спрятаться в их скучную скорлупу.
Я представил себя на ее месте и понял, как ей должно быть стыдно своих порывов. Она не
может понять, что за сила заставила забыть стыд и делать срамные, осуждаемые вещи с чужим
мужчиной, да еще, по рабскому понятию, с не ровней, барином, при живом, венчанном муже.
Возможно, думая за нее, я сам создал и усложнил проблему. Женщины, как подсказывал
мой опыт, по-другому, чем мужчины, относятся к сексу, в нем они как-то проще и органичнее
нас.
Я лег на спину. Летний день, наконец, кончился, и в комнате стало совсем темно.
Эякуляция не принесла облегчения. У меня даже не прекратилась эрекция. По-прежнему,
может быть, только чуть менее остро, чем раньше, я хотел эту девушку. Я начал изнывать от
жары под ватным одеялом. Аля по-прежнему ничего не говорила, изредка еле слышно
всхлипывая. Осторожно, что бы не испугать ее, я потянул на себя одеяло, и оно неслышно
соскользнуло на пол.
Аля лежала на боку, спиной ко мне, спрятав лицо в подушку. Вид ее обнаженного тела
вызвал у меня острое желание. Я хотел погладить ее, но побоялся, что не смогу совладать с
собой и возьму без подготовки, грубо и больно, чего мне в этот момент неудержимо захотелось.
Я уже который раз уставился в низкий потолок и начал глубоко дышать, пытаясь отогнать
наваждение. Чтобы немного успокоиться, следовало переключиться на другую тему, и я начал
вспоминать свои московские дела. Пока я занимался обузданием инстинктов, моя подруга,
лишившись символической защиты от моих глаз, окончательно впала в панику. Она закрыла
голову руками и сжалась в комочек, пытаясь стать невидимой.
У меня хватило ума и такта не насиловать ее стыдливость, а перевести отношения в
другую плоскость. Я подышал ей в ухо и начал щекотать завитки волос на затылке.
Аля замотала головой и попыталась глубже спрятаться в подушку. Я оставил в покое
голову и начал щекотать ступни. Девчонка долго крепилась, отдергивая ноги, наконец, не
выдержала, прыснула и включилась в игру.
Мы долго возились, гоняясь друг за другом по огромной кровати, пока Аля не устала и не
вытянулась навзничь, почти перестав меня стесняться. Я наклонился над ней и заглянул в глаза.
Смех в них угас, как и смущение. В темноте они казались черными. Потом у девушки дрогнули
и опустились веки. Она потянулась ко мне, приоткрывая губы. Я нежно, едва касаясь,
поцеловал их. Она попыталась ответить, но я спустился ниже и начал целовать подбородок и
шею. Шея была нежная и теплая, я нашел губами ямочку между ключиц и жилку с пульсом.
Целуя ее, я одновременно ласкал рукой груди и живот. Аля лежала, замерев, изредка
конвульсивно вздрагивая, когда ощущения были слишком острыми. Наконец я дошел губами
до мочки уха, а рукой до кустика волос внизу живота.
Ноги у девушки были плотно сжаты, и я чуть просунул палец между ними. Под моей
рукой мелко дрожали мускулы. Я попытался, не применяя силы, развести ноги, но они еще
сильнее сжались...
... Наивно было думать, что девушка выросшая на природе, да еще и проведшая всю
жизнь в людской, не была знакома с механикой зачатия. Она, несомненно, понимала, к чему я
стремлюсь, но из боязни греха и из инстинкта самосохранения стремилась противостоять
этому.
В принципе, она была права. На ее памяти, думаю, было достаточно примеров мужского
коварства, насилия и сломленных женских судеб. Не ее вина, что она знала только животную
сторону отношений мужчин и женщин, очень редко освященную и облагороженную любовью.
В конце концов, кто я для нее - чужой скучающий барин, обманной лаской завлекший бедную
сироту.
С другой стороны, не думая и не представляя возможности долгосрочных отношений, я и
сам не хотел брать грех на душу, какой бы желанной ни была для меня Алевтина. Мне, кстати,
никогда не нравились разовые связи. В любом деле нужна слаженность партнеров, особенно
таком значимом...
Достаточно грамотный в сексе, во всяком случае, для восемнадцатого века, я понимал, что
если хочу завоевать эту женщину, то должен буду преодолеть целый комплекс почти
непреодолимых преград. Пока что нас объединяло только желание быть вместе. Все остальное,
от опыта до ментальности, у нас было просто несовместимо.
Мне нужно быть мудрым и терпеливым, ей - хотеть измениться.
... Я продолжал ласкать ее, почти не проявляя агрессии. Мы оба устали от возбуждения.
Нужно было на что-то решаться, или соединяться, или оставить друг друга в покое.
- Барин, - вдруг сказала Алевтина, - ты же обещал меня пожалеть.
Я как будто споткнулся на бегу.
После поэтического безумия этой ночи меня нечаянно приложили об стену. Я встал с
постели и, подойдя к окну, зажег стоящую на подоконнике свечу. Комната осветилась
неверным колеблющимся светом. На востоке небо начинало розоветь.
Я хотел закурить, потом раздумал.
- Барин, - послышался тихий шепот. - если ты обижаешься, я согласная.
Я сел в ногах кровати и взял в руки маленькие девичьи ступни. Меня всегда поражали и
женская мелочная расчетливость, и самопожертвование. Прямо как по Карлу Марксу:
"Единство и борьба противоположностей".
Ступни у девушки были жесткие, с толстой кожей на подошвах от постоянной ходьбы
босиком.
- Сладко-то как, - грустно сказала она, поджимая ноги, - однако ж, все это баловство.
- Без баловства и людей на земле не было бы, - сообщил я ей прописную истину.
Она меня не слушала. Ее в данную минуту больше волновало то, что я вижу ее шершавые,
в цыпках ноги. Она попыталась убрать их из моих рук.
Я выпустил ступни и начал гладить ее икры и колени. Аля подтянула ступни под ягодицы,
освободив мне этим место на кровати.
Я переполз ей в ноги и лег так, что мне стало видно ее снизу.
Она вцепилась пальцами в простыню и сжала колени. Между икр, в мечущемся, неверном
свете свечи, в конце сведенных бедер, я видел прекрасное и загадочное женское таинство.
У меня мгновенно пересохло во рту.
Опять надвигалась неконтролируемая, дикая страсть. Я закрыл глаза и несколько раз
глубоко вздохнул, борясь со зверем внутри себя.
Девушка лежала, не шевелясь, конвульсивно сжимая и разжимая руки.
Я гладил ее бедра и колени, постепенно разводя их. Она слабо сопротивлялась, позволяя
мне раскрыть себя.
- Барин, барин, - сорвался с ее губ угасающий шепот.
Тело девушки обмякло, и ноги бессильно распались на стороны. Она была в глубоком
обмороке. Я
провозился около получаса, пока Аля полностью не пришла в себя.
Сексуальный накал прошел, и начинать все с начала у меня не было сил. Аля тихо лежала
на боку и, не моргая, глядела на меня темными ночными глазами. Нудно звенели комары.
Я намазал ее и себя защитным кремом, опустил голову на подушку и провалился в сон.
Проснулся я около восьми часов утра от стука в дверь. Али в комнате уже не было.
Попросив подождать, я встал и оделся. За дверями стоял незнакомый франтоватый мужичок в
косоворотке, воняющих дегтем "смазных" сапогах, затейливо стриженный "в скобку". Как я
уже упоминал, прически у мужчин были двух типов: "в скобку" и "под горшок". Для
любознательных могу пояснить разницу: в первом случае на голову надевался горшок, и все
торчащие из-под него волосы обрезались по кругу; во втором - волосы сзади и с боков
ровнялись на одном уровне, а впереди выстригалась челка над глазами. Получалась
франтоватая модельная прическа.
Разбудивший меня мужичок был именно таким франтом. Судя по сопровождавшему его
запаху, с приличного бодуна.
- Чего тебе? - спросил я, рассматривая сверху вниз его намазанную деревянным
маслом, лоснящуюся голову.
- Мыться прикажете? - угрюмо спросил он, не глядя на меня.
- Давай, - согласился я.
Я не очень представлял, как в старину решались немаловажные проблемы личной
гигиены.
Если верить Корнею Чуковскому, то это должен быть "умывальник, кривоногий и
кривой". Помнил я и иллюстрацию из "Мойдодыра", однако это было в начале двадцатого века,
а никак не в восемнадцатом. Ничего похожего на приспособления для умывания я пока в доме
не встречал.
После довольно долгого отсутс
...Закладка в соц.сетях
