Жанр: Фантастика
Бригадир державы 01. Прыжок в прошлое
...Так что тебя в моем сне напугало?
- Там были какие-то страшные большие чудовища, со стеклянными глазами, они
неслись...
- Понятно. То, что ты видела - это машины. Там, откуда я пришел, их очень много. Их
делают люди для того, чтобы быстро ездить. Они совсем не опасные, если соблюдать правила
дорожного движения, - сострил я. - Ты же телег не боишься?
- Не боюсь.
- А мельницу?
- Тоже скажешь!
- А теперь представь, что будет, если их увидит человек в первый раз в жизни. Он
испугается?
Аля задумалась, наморщив носик, и засмеялась:
- Наверно.
- Вот и тебе страшно, потому что никогда таких вещей раньше не видела. Ты, поди,
дальше своей деревни нигде не была?
- Почему не была, была в самом Санкт-Петербурге.
- Ишь ты, - удивился я, - когда же ты там успела побывать?
- Не знаю, я тогда совсем маленькая была, ничего не помню.
- А откуда знаешь, что была?
- Люди сказывали, что меня барин оттудова привез.
- Так, выходит, ты не здешняя?
- Нет, меня барин с собой привез и Максимову в приемыши отдал. А потом, когда замуж
выдавал, в людскую жить отправил.
Мне наш разговор делался все интереснее.
- А родственники у тебя какие-нибудь есть?
- Нет, только Максимовы.
- А этот Максимов тебе кем приходятся?
Аля задумалась, потом ответила:
- Крестным, наверное. Я, как все дети, тятю тятей звала, мамку - мамкой. Потом как
большая стала, люди сказали, что я приемная.
- А фамилия у тебя девичья какая?
- Знамо, Максимова. Так токо в деревне-то по фамилии не кличут, а все больше по
имени.
Мы вернулись к тому, с чего начали. Похоже, что с происхождением Алевтины оказалось
не все просто. Зачем было помещику везти маленькую девочку из Петербурга, а потом отдавать
приемышем в крестьянскую семью?
Если она крепостная, то должна быть где-то записана... Как это называлось у Гоголя в
"Мертвых душах"? В "ревизские сказки".
Если Аля внебрачная дочь - то причем здесь крестьяне?
Обычно помещики давали своим внебрачным детям какую-нибудь непонятную фамилию,
вроде Герцена или Фета и воспитывали их в благородном духе.
- А покойный барин тобой интересовался, отличал как-нибудь?
- Не знаю, он к нам в деревню редко ходил. Я его издали видела, когда он на охоту или в
гости через деревню ездил, а вот тятю отличал, кажон год рубль давал.
- А с отцом твоим можно встретиться?
- Так он второй год как помер.
- Ты не знаешь, барин в деревню только с тобой приехал, или с вами был еще
кто-нибудь?
- Камельдинер был при нем, Михеич, только он тоже помер, когда я еще малая была, и
жена его тетка Пелагия.
- Это которая ключница? Пелагия Ниловна?
- Она самая.
"Ну, эту-то бабенцию я быстро разговорю", - подумал я.
- Тихон! - позвал я. Никто не отозвался.
- Я за ним сбегаю, - подхватилась с места Аля.
- Тебе пока бегать не стоит, поправься сначала.
- Тогда надо из окна во дворе кому наказать, ему и скажут, - нашла выход из
положения Аля. Она окликнула игравшего во дворе мальчонку и ему велела разыскать Тихона.
Хмурый, похмельный слуга возник минут через десять, когда у меня начало кончаться
терпение. Повторялся сценарий вчерашнего дня.
- Быстро умываться и завтракать, - грозным голосом приказал я. - К завтраку
принесешь из буфета бутылку мальвазии и покличешь Пелагию.
Упоминание о вине оживило душу моего Планше, а втихую от Али показанные рожки
предали ему необходимое ускорение. Тишку как ветром сдуло.
"Умывальные принадлежности" были доставлены без промедления, и я приступил к
утреннему туалету. Удалить Алевтину, от греха подальше, я не мог, да и следовало начинать
приучать ее к моим "странностям".
Реакция на мои манипуляции у нее была примерно такая же, как и у Антона Ивановича,
только с переменой акцентов. Если его больше заинтересовало бритье, то Алю, соответственно,
чистка зубов. Пришлось объяснять, для чего это делается.
- А мне можно попробовать?
Запасной зубной щетки у меня не было, пришлось отдать свою. Девушка долго, с душой,
драила зубы и с сожалением, по моему настоянию, прополоскала рот.
- Ишь, скус-то какой! - похвалила она пасту "Блендамет". Тяга к экспериментам так
затянула Алю. что мне пришлось поделиться с ней не только зубной щеткой, но и мылом, и,
уже совершенно не по делу, пеной для бритья. Мои скромные предметы гигиены произвели на
Алевтину большое впечатление. Она попеременно все нюхала, пробовала на вкус и делилась со
мной радостью первооткрывателя. В конце концов пришлось их отобрать, чтобы приступить к
завтраку.
Вместе с блюдами в нашу комнату была доставлена и милейшая Пелагия.
Добрая женщина долго чинилась, отказываясь сесть за стол с "барином".
В конце концов, уступив уговорам, начала ломаться, не соглашаясь принять на свою
пышную грудь первый стакан сладостной мальвазии.
Дальше, впрочем, дело пошло быстрее и без задержек. Тем более что верный Тихон,
чтобы зря не бегать, принес из буфета не одну, а две бутылки вина и емкость для себя.
Так что день у нас начинался празднично.
Пить с утра сладкое вино было противно. Однако на что не пойдешь ради святого дела?
Тихона, после приличной порции, я отправил в коридор. Але, чтобы не спаивать малолетних,
давал вина только пригубить и основное внимание сосредоточил на Пелагее Ниловне.
После второго лафитника ключница развеселилась, а после третьего наша дружба
переросла во взаимную привязанность.
- Слыхал я, матушка, что ты вдовеешь.
- Вдовею, сударик, который уж год вдовею, - сообщила женщина не без игривости в
голосе.
- Тяжко, поди, одной?
- И не то слово, очень тяжко. А какой золотой человек был мой Иван Михеич, таких уж
нынче и не сыскать.
Мы пригорюнились и вином помянули покойного.
- А слышал я, что ты, Пелагия Ниловна, с покойным барином сюда приехала?
- С ним, кормильцем нашим. Мы с Михеичем ихние холопы, опосля ихнего батюшки
Африкан Савича в наследство им достались. Мы, милый сударик, не деревенские какие, мы не
простого звания, мы и в Москве и Санкт-Петербурге живали. С нами не шути! А уж каков
человек золотой был барин-то покойный, Леопольд Африканыч!
Мы опять дружно пригорюнились и помянули лафитниками покойного барина.
- А не знаешь ли ты, Пелагия Ниловна, как и когда к твоему барину Алевтинка
попала? - как бы невзначай, спросил я. Знатная холопка зыркнула на Алю хитрым, тревожным
взглядом и уставилась на меня умильно честными глазами.
- Запамятовала, батюшка, как есть запамятовала. Да сам посуди, сколько годов-то
прошло.
- Правильно, что запамятовала, - похвалил я старуху. - Барин наказал запамятовать,
ты и запамятовала.
- И то, - подтвердила она, - мы барскую волю завсегда чтим.
- Зачем же сейчас созналась, что врала? - удивленно спросил я.
Пелагия Ниловна, поняв, что проговорилась, конфузливо заулыбалась, прикрывая
кончиками платка щербатый рот.
- Ты не трусь, - успокоил я ключницу. - Барин-то помер, теперь значит, и обета нет. А
нам с Антоном Ивановичем для государственной надобности в подробности все изложи.
- Так он, покойник-то, Леопольд Африканыч, никому не велел сказывать.
- Да, поди, сама ничего толком не знаешь, - сказал я с театральной
пренебрежительностью и разлил вино по лафитникам.
- Знаю, да не всякому скажу, - упрямо проговорила ключница и выпила, не дожидаясь
меня.
- А, спорим, не знаешь!
- Спорим!
- Вот я говорить буду, а ты подтверждай, коли знаешь.
- Говори!
- Девчонку твоему барину привез толстый барин в статском платье.
- А вот и врешь, все наоборот.
- Это я тебя проверяю, привез военный, но некрасивый.
- Это он-то некрасивый?! Да таких красавцев свет не видывал.
- А что Алевтинка в господское платье одета была, тоже вру?
- А где то платье? Где? - зачастила ключница, с ужасом глядя на меня.
Где оно теперь, было бы понятно даже дураку.
- У тебя в сундуке.
Пелагия Ниловна мрачно посмотрела на меня, налила себе одной, выпила и утерла рот
ладонью.
- Ты, барин, если сам все знаешь, зачем спрашиваешь?
- Честность твою проверяю. Если врать будешь, значит, нет в тебе честности. Как тогда
тебе Антон Иванович сможет ключи доверить? Враз сошлет в птичницы, да еще выпороть
велит.
Пелагия Ниловна не на шутку испугалась.
- За что ты меня, барин, без вины казнишь. Мы свой долг знаем. Все как на духу
расскажу.
- Давай рассказывай.
- Военный ее, Алевтинку эту, привез на красивой карете.
- Это ты уже говорила. Мундир на нем какой был?
- Оченно богатый, весь золотом шитый, а позади на портках ключ золотой висел.
Мне делалось все интереснее. Про золотой ключ "на заднице" я слышал, дед часто
рассказывал, что один из моих прадедов был камергером, и родственники постоянно
подтрунивали над его формой.
Аля, не вмешиваясь в разговор, напряженно смотрела на ключницу, как будто что-то
вспоминая.
- А медальон где? - спросил я строго, вспомнив, что в старинных романах обязательно
фигурировал медальон.
- Ничего такого не знаю, ничего такого не ведаю, - запричитала жадная тетка, - Все,
что, было, отдам, мне чужого не надо. Я чтоб чужую былинку...
Я не стал слушать и отослал ее за вещами. Ключница поспешно удалилась, и мы с Алей
остались вдвоем.
- Ты все поняла? Аля кивнула.
- Старуха что-нибудь скрыла?
- Того военного звали Комелкер.
- Может быть камергер?
- Точно, камергер.
Тетка Пелагия его разговор с барином подслушала. Камергер этот обещал, если про меня
никто не узнает, вотчину барину дать.
- Это и я уже знаю. Имени его она не помнит?
- Так я же сказала, камергер.
- Это не имя, это должность, ну, вроде как пристав. Имя нужно знать.
- Имени не вспоминала.
- А из вещей ничего не утаила?
- Колечко с зумрудом.
- Изумрудом, - поправил я.
- Да, точно, кольцо с зумрудом и крестик. Они на дне сундука запрятаны, в старом
сарафане.
Я подумал, что Аля, скорее всего, внебрачный ребенок какой-нибудь аристократки, и
отыскивать ее родителей будет и сложно, и незачем.
- Значит, я байструк? - побледнев, спросила она.
- Что значит "байструк"? Может, ты царская дочь.
- Теперь ты меня презирать будешь, - неизвестно к чему сказала девушка, и у нее на
глаза навернулись слезы.
- Ты можешь объяснить, в чем дело? - возмутился я.
- Я же говорила, что ты не человек, а ты спорил.
- Причем здесь я?
- Меня все должны презирать, а ты об этом даже не думаешь.
Я хотел было ее поцеловать, но в этот момент вернулась ключница с детскими вещами.
Мы развязали узелок и рассмотрели Алино приданное. Все детские вещицы были в очень
хорошем состоянии. Больше всего мне понравилось шелковое платьице, отделанное кружевами
ручной работы.
Я осмотрел все вещи, рассчитывая найти какие-нибудь метки. Однако ничего похожего
мне не попалось. Пелагия Ниловна приняла живейшее участие в моих изысканиях и
чувствовала себя героем и жертвой бескорыстия. Я помешал ей парить в империях и велел
принести крестик.
- Какой крестик? - удивилась она, с повышенной честностью глядя мне в глаза
- Тот, который лежит в сундуке, завернутый в сарафан.
- А так это ты про барышнин крестик, - обрадовано воскликнула она. - А я-то, дура, и
не поняла.
- И кольцо с камушком не забудь, - напомнил я. Бедная женщина дикими глазами
посмотрела мимо меня, перекрестилась и бросилась бегом исполнять приказание. Аля
рассмеялась.
- Видишь, как рождаются сказки? - спросил я. Мы с волнением ждали возвращения
ключницы, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Пелагия Ниловна довольно долго
отсутствовала, видимо, переживая очередной удар судьбы. Наконец, она вернулась.
- Вот, барин, барышнины вещи, - сказала она совершенно трезвым голосом и положила
передо мной на стол золотое кольцо с огромным изумрудом и резной крестик с
инкрустированным эмалями Спасителем. Обе вещицы, без сомнения, были музейного уровня.
Крест был непривычно удлинен и показался мне скорее католическим, чем православным.
Впрочем, я в таких вещах совсем не разбираюсь.
Аля сразу завладела кольцом, а я поднес крестик к окну и попытался его исследовать на
предмет происхождения.
Работа ювелира была слишком тонка для моего зрения. Разобрать без лупы детали
отделки оказалось невозможно.
С обратной стороны креста была выгравирована какая-то подпись. Мы с Алей поменялись
изделиями. Кольцо было невероятно сложного плетения из червонного и зеленого золота с
красивым изумрудом. Такие вещи не могли не иметь своей истории, и это вселяло надежду
отследить владельцев.
У Али появлялся реальный шанс разыскать своих родственников.
Пока мы занимались украшениями, честная ключница тихо, по-английски покинула нас.
- Судя по этим вещам, ты из богатой семьи. Выходит, ты не крестьянка, а дворянка.
Обратила внимание, как Пелагия тебя сразу начала "барышней" именовать?
- Но я же мужняя жена, значит, солдатка, - грустно сказала новоявленная барышня.
Я вспомнил, что, действительно, Аля, как замужняя женщина, попадала под юридический
казус. В России социальное состояние женщин признавалось по состоянию мужа. Выходит,
Леопольд Африканович, уходя из жизни, сделал ей последнюю подляну, выдав замуж за
крепостного.
Я вспомнил оперетту "Холопка", как раз из времен Павла Петровича. Там, если кто не
помнит, актриса вышлa замуж за побочного сына князя, оказавшегося по документам
крепостным, и сама стала крепостной.
Кем является теперь Аля, я не знал. Формально же она вдова солдата. Сохраняет ли она
крепостную зависимость от помещика, было неясно.
"А если я на ней женюсь"... - опрометчиво подумал я. Алевтина так и стрельнула в меня
глазами.
Больше думать на эту тему в ее присутствии я не решился. Я знаю ее третий день, она,
возможно, черт-те какая моя прабабка, а я размышляю о женитьбе! Такой прыти я от себя никак
не ожидал. Аля, видимо, тоже. Разумеется, от меня. Во всяком случае, она тут же прекратила
разговор и принялась сосредоточено рассматривать свои детские вещи.
Глава тринадцатая
Чтобы заполнить неловкую паузу, я позвал Тихона: - Пойди узнай, приезжий барин
уезжать не собирается?
- Томилинский, что ли? - уточнил он.
- У нас что, много гостей?
- Нет, они одни.
- Вот про него и узнай.
Тихон ушел и через минуту вернулся.
- Нет, не собираются.
- А не сказывали, долго он еще здесь пробудет?
- Вестимо, долго, он помирать собирается. Как, значит, помрет, тогда и уедут. А пока за
попом послали.
- А твой барин где?
- Они в залах попа ждут.
Я надел поверх своей одежды парчовый халат Леопольда Африкановича, его же турецкую
феску с кисточкой и отправился искать предка.
За большим столом в одиночестве сидел в дымину пьяный Антон Иванович и, подперев
щеку ладонью, всхлипывал.
- Антон Иванович, что случилось?
- Да вот, Иван Иванович занедужил, скоро отойдет. Боюсь, и попа не дождется.
- Как "отойдет", он еще вчера здоров был.
- Вчера был, а нынче, помрет. Все мы под Богом ходим.
- А где он?
- Там, - он неопределенно указал пальцем вглубь дома. - Тишка, отведи барина к
Иван Иванычу, царство ему небесное!
Тихон повел меня в гостевую комнату, где "отходил" Петухов. Она была похожа на мою
комнату, с тем же минимумом мебели и огромной кроватью.
На этом смертном одре лежал очень тучный человек с посиневшим лицом и хрипел. Окна
в комнате, несмотря на жаркую погоду, были закрыты, и в ней стоял тяжелый запах водочного
перегара и нездорового кишечника.
Первым делом я распахнул окно, а потом подошел к больному. Он был весь в поту и
задыхался. Я начал проверять пульс. У него была ярко выраженная тахикардия и, вероятно,
очень высокое давление.
Кроме этого, и здесь я не ошибся в диагнозе, присутствовало обжорство и
злоупотребление спиртным. Ему грозил, как говорили в старину, апоплексический удар или,
как говорят теперь, гипертонический криз.
Спасать обжору нужно было в пожарном порядке. Я раздал приказания слугам и взялся за
лечение. Больной, напуганный удушьем, болями, а, возможно, присутствием невесть откуда
взявшегося турецкого доктора в феске, беспрекословно подчинялся всем моим варварским
предписаниям.
Я вполне обошелся без магнезии и корвалола. Думаю, что не много найдется любителей
испытать на себе такой метод лечения, поэтому опускаю все подробности.
Главное, что через час живой и счастливый помещик Петухов спал сном младенца, а я
пошел на речку смывать с себя запахи его тленной плоти.
Вернувшись в дом, я застал Антона Ивановича в компании с местным священником,
празднующих воскресение мертвого Лазаря.
Батюшка, отец Евлампий, добродушного вида румяный старичок, благословил меня за
свершение богоугодного дела избавления от немощи раба божьего Ивана.
Осенив меня крестным знамением, он протянул маленькую, сухонькую ручку, которую я,
на всякий случай, символически поцеловал. Вроде сделал я все это как положено, и никакой
неловкости не возникло. Со стороны это, вероятно, выглядело забавно, как обращение
язычника, учитывая мой парчовый халат и феску, но никто не вникал в подобные мелочи:
предок по причине усилившегося опьянения, отец Евлампий по старости и непривычке к
гвардейским темпам пития Антона Ивановича.
Посидев с ними несколько минут и осознав, что догнать собутыльников уже не смогу, я
извинился и отправился навещать болящих, из коих выбрал, естественно, Алевтину.
В мое отсутствие она не теряла времени даром и взялась ремонтировать и подгонять по
фигуре бальное платье из сундука. Я очень удивился ее прыти: вчера она не знала толком даже,
как его надеть.
Невзирая на все треволнения, чувствовала Аля себя вполне сносно. Хрипы в легких почти
исчезли, и ни о какой высокой температуре не было и речи. Вольный воздух, деревенская пища
и восприимчивость к лекарствам поставили ее на ноги за два дня.
Однако веселости выздоровление ей не прибавило. Была она еще грустная и бледная. Я
попытался ее развеселить, но добился только нескольких вымученных улыбок. Пришлось
искать причину ее подавленного состояния. Все оказалось просто и на поверхности.
Дело оказалась в даре старухи Ульяны. Как я и предполагал, способность проникать в
чужие мысли давала его обладателю не только преимущества, но и грозила душевными
травмами. Теперь Але пришлось напрямую столкнуться с людским лицемерием, причем безо
всякой моральной подготовки.
Оставшись одна, Алевтина надумала заняться ремонтом платья и пошла в девичью за
своими портняжными причиндалами. Товарки встретили ее ласково и льстиво. Естественно, все
в доме были в курсе того, что происходит, и ни у кого не было желания ссориться с
"фавориткой" барского родича, да еще, как выяснилось сегодня утром, связанного с
"нечистым". А так как действие равно противодействию, то чем больше ей льстили в глаза, тем
хуже о ней думали.
Что бы хоть как-то успокоить мою наивную простушку, мне пришлось прочитать ей
целую лекцию о классовых и межличностных отношениях. Апеллируя к ее добросердечию и
чувству справедливости, я попытался объяснить, какие эмоции должны испытывать люди к
человеку, незаслуженно, по их мнению, возвышенному из рабского состояния, в котором сами
они остаются.
Мои разъяснения, кажется, заронили в простую душу первые революционные семена
социальной справедливости. Как бы то ни было, Аля немного успокоилась и по-христиански
простила грязные мысли своим тайным недоброжелателям.
Оставив ее осмысливать новую информацию, я вернулся в мужскую компанию.
Добрые самаритяне клевали носами и перебрасывались вялыми репликами. Мое
появление и приближение обеденного времени немного их взбодрило. Отец Евлампий принялся
рассказывать, когда и что он съел вкусного за последнее время. Язык его был довольно
своеобразен, какая-то малопонятная для меня смесь русского и церковнославянского. Антон
Иванович внимательно слушал священника, отпуская несуразные реплики.
Нудно гудели неистребимые мухи. Вокруг стола слонялись вялые, невыспавшиеся слуги,
не торопясь менять остатки завтрака на обеденные приборы. Судя по состоянию, из которого я
выводил Петухова, трапеза не прекращалась вторые сутки.
Появилась красавица Маруся и внесла сумятицу и нервозность в обстановку. Она, как
верная подруга, не оставляла своего сюзерена в тяжком застолье и была в том градусе, когда
дам обычно тянет на скандал и выяснение отношений. Присутствие духовной персоны немного
сдерживало ее темперамент, однако истеричные ноты в голосе позволяли предположить, что ее
сдержанности хватит ненадолго.
- А почему меня не известили, что подают обед?! - вдруг раздался сдавленный бас, и
перед нами возник несостоявшийся покойник.
Выглядел он еще неважно, но по столу глазами шарил с завидной резвостью.
- Что, батя, соборовать меня явился?! - весело спросил он отца Евлампия. - Зря
надеялся, нашлись добрые люди, не дали помереть чистой душе! Вот он, благодетель и
чудотворец! - объявила чистая и простая душа, показывая на меня пальцем. - С того света
вернул, чтобы вы без компании не остались!
Судя по всему, Иван Иванович принадлежал к часто встречающемуся на Руси типу
наглых приживалов, прячущих свою скаредность и жлобство под маской балагурства и
простоты. Все это было написано крупными мазками на его глуповато-хитрой морде.
Иван Иванович подошел ко мне и с чувством пожал руку.
- Премного-с благодарен, - произнес он. - Чувствительно, можно сказать, тронут.
- Лучше деньгами, - ответил я, глядя ему прямо в выпуклые, наглые глаза.
- А вы, я вижу, шутник, милостивый государь! - ответил Петухов, натужно захохотав, и
разом потерял ко мне всякий интерес.
Под первое блюдо разговор коснулся актуальной медицинской темы. Представления
наших предков о лечении и лекарствах были совершенно дикие. Я с интересом слушал ахинею,
которую они несли. Признав достижения науки, они тут же перешли к рассказам о
фантастических случаях чудесных исцелений. По батюшкиным версиям, исцеляли молитвы и
иконы, по Петуховским, - он оказался отставным полковником, - захудалые солдаты и
полковые лекаря.
- Лежит, значит, генерал Апраксин у себя на квартире и помирать собирается, -
рассказывал, в частности, Иван Иванович, - а вокруг него пять первейших лекарей из немцев.
И так его лечат, и этак - ничего не помогает. Нихт, говорят, ферштейн, вас из дас, никакая
наша немецкая наука эту болезнь вылечить не может. Ез ист капут герр генерал. Тут к
адъютанту подходит самый замухрыжный солдатик, навроде ротного дурачка, и говорит:
"Позвольте мне постараться, ваше благородие, его превосходительству поспособствовать".
Адъютант подумал и говорит: "Изволь, а как не поможешь, велю сквозь строй". Вошел тот
солдатик по фамилии Шандыбин в генеральскую спальню, встал на колени, произнес молитву,
потом поднялся на ноги, поводил над Апраксиным рукой, перекрестил его и ушел, словом не
обмолвившись. Только он за дверь, а генерал открыл глаза и встал здоровей здорового. Сам
тому свидетелем был. Немцы только глазами лупают, ничего понять не могут. А был тот солдат
по имени Васька Шандыбин из Смоленской губернии.
- Знать, Господь не попустил! - благостным голосом объявил батюшка. - Благослови
его Господи и многая лета!
Фамилия солдата показалась мне знакомой. Я покопался в памяти и вспомнил одного
очень колоритного Народного депутата.
- А каков он, ваш Шандыбин, был из себя, - спросил я, - морда кувшинная и голова
дыней?
Петухов задумался, потом вспомнил:
- Нет, у того голова была арбузом.
- А вот я случай знаю, - заторопился батюшка Евлампий встрять в паузу. - Владыка
наш архиерей Феоктистий, блаженной жизни иерей...
- Пошли искать Шандыбина, - перебил батюшку полковник, - а его и след простыл...
- Однажды был на богомолье в Новом Афоне...
- Туда - нет, сюда - нет...
Между тем принесли жаркое. Антон Иванович, не слушая гостей, амурничал с Марусей, и
она заливисто хохотала его шуткам. Гости оставили праздные разговоры и опять взялись за еду,
выбирая куски получше. Петухов жадно жевал, набивая опорожненное брюхо, священник
отрезал мясо маленькими кусочками и пачкал бороду соусом.
- А скажи-ка мне, голубчик, - обратился ко мне поп, - ты какой будешь веры, нашей
или турецкой?
- Вашей, - ответил я.
Краткий ответ не устроил батюшку, лишая темы для разговора. Он спешил застолбить
участок, пока Петухов ворочал во рту куски мяса.
- А согласись со мной, голубчик, что наша вера правильней турецкой.
- Об чем звук, - невразумительно согласился я.
- И песнопения наши не в пример лучше турецких.
- Песнопения особенно, - опять подтвердил я правильность вкуса священника.
- А что у турков за вера, басурманская что ли? - поинтересовался Петухов между двумя
проглоченными кусками.
- Нет, - подумав, ответил батюшка Евлампий, - басурманская вера у татар, а у турков
вера турецкая.
- А во что они верят? - серьезным голосом спросил я.
- В нечистого, - перекрестившись, ответил священник.
- А я слышал, что в Аллаха, - не отставал я от новоявленного теолога.
- Все суть одна, - уточнил поп.
- Да вы никак Коран читали, коли все знаете?
- Он и по-русски-то читать не умеет, не то что по-турецки или арабски, - встрял в
разговор Антон Иванович, отрываясь от осязания Маруськиных прелестей.
- Неужто правда? - искренне удивился я.
- Не сподобил Господь уразуметь науку сию, - грустно посетовал батюшка.
- А как же вы служите?
- По Господнему наущению, - сообщил священник, и начал путано и многословно
объяснять, что в служении Господу главное не грамота, а вера и совесть.
Такие идеи я слышал в родном Отечестве и в более поздние времена. В зал, между тем,
вошел мой Тихон и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
- Барин, там Фрол Котомкин просится, сказывает, вызывали.
- Кто есть сей Фрол? - поинтересовался, с трудом поднимая веки, предок.
- Портной, - ответил Тихон.
- Это к тебе, - сказал Антон Иванович. - Ты, кажись, хотел себе фрак сшить.
- Отведи его ко мне в комнату, - велел я Тихону, с облегчением покидая скучную
компанию.
Крепостной человек, портной на оброке Фрол Исаевич Котомкин оказался человеком лет
пятидесяти в цивильной гoродской одежде с умным лицом и цепкими проницательными
глазами. Войдя в комнату, он низко поклонился и представился, четко артикулируя слова:
- Фрол Исаев сын Котомкин, крепостной человек господина Крылова.
Н
...Закладка в соц.сетях
