Жанр: Фантастика
Зона бессмертного режима
...ь и пересаживать в матку доноров для дальнейшего вынашивания? Гм, вот
это вопрос так вопрос.
А на экране вычислителя тем временем представал во всей красе хомо эректус. В свете
представал, в объеме, хотя и в миниатюре. Бродил в задумчивости с палкой-копалкой в
поисках пропитания, плескался с дружественными парнокопытными в водах рек,
укрывался в лежбищах и схронах от непогоды, был любвеобильным, нечистоплотным и
неразборчивым в связях. Эректус, пусть он даже и хомо, - все одно эректус.
А пока он предавался радостям бытия, Тот вводил начальника в курс дела, крайне
обстоятельно, не спеша излагая свои мысли с завиднейшей доходчивостью. Рассказал и
про то, и про се, и про это. Всем поделился, ничего не утаил. Убедил сразу.
- М-да, - с восхищением сказал Ан, подумал и принял судьбоносное решение: - Мыслю
- по третьему варианту. Будем осеменять яйцеклетку, ануннаков настоящих у нас, к
счастью, хватает. Да и тех, кто плод вынашивать будет, найдем, привлечем, так сказать, к
общественно-полезной деятельности. - Он вдруг победно рассмеялся, расцвел и, вызвав
звоном гонга слугу, с напором приказал: - Ее Добропорядочность Нинти сюда! Живо!
Нинти пришла напудренная, надушенная, одетая с тонким шармом, но без настроения,
отнюдь, в глубоком миноре. Что-то в ее жизни началась конкретная черная полоса.
Несчастный Энбилулу пропал в трясине, беднягу Энкинду съел крокодил, Энлиль завел
себе партнеров-педерастов, а Энки уже просто ничего не надо - ударился в политику,
радеет за народ. А главное, почила в бозе душка Эрешкигаль, такая ласковая, такая
нежная, по кличке Облизуха. И куда теперь прикажете девать неучтенку ханумака? В
задницу забить тому садисту, который отравил во время акта маленькую бедную
Эрешкигаль? Видит бог, через влагалище . И Тот еще сидит безвылазно, отсвечивает
лысиной, кидает умняки. Давит интеллектом, гад, фалует в науку, приклеился, как
банный лист к жопе: а не могли бы вы, коллега, сделать так? А не в лом ли вам, коллега,
сделать этак? Ага, станьте задом, нагнитесь до пола, разведите ягодицы пошире. Тьфу. А
попробуй отказаться, сразу настучит папахену. Ну а уж тот точно голову оторвет. Или
этими своими специальными щипцами да по живому клитору. Зверюга, изувер. Вот-вот,
легок на помине, с утра явился - не запылился. Готов хоть куда, хоть на край света, лишь
бы решить свой кадровый вопрос. Здорово, видать, перессался-то тогда, во время бунта.
Больше, видимо, не хочется ему повторения революционной ситуации. Теперь вот будет
маячить все время вместе с Тотом. Да, ну и жизнь, только держись. Одно хорошо -
здешний коллектив. Крепкий, монолитный, сплоченный идеей, глубоко плевать, что
сугубо женский. Хорошо, что баб сюда присылают тертых, опытных, умелых и ушлых, на
своем богатом опыте знающих, что такое дружба, выручка и активная взаимопомощь.
Умеющих и обнять, и приласкать, и член искусственный замастрячить. Таких размеров
орган, что мужчинкам и не снилось. Как есть все зануды, козлы, засранцы, говнюки и
импотенты. Нет, право же, что ни говори, а понять женщину может только женщина.
Да, что-то не в настроении была нынче Нинти, не в форме, однако ничего, взяла себя
крепко в руки и с милой непосредственностью спросила:
- Звали, папо? Еще вина? Или засол не тот?
- Да нет, дочка, икорка хороша, - с улыбкой отреагировал Ан, вилкой указал ей на
кресло и сразу взял быка за рога. - Кстати, к вопросу о размножении. Мы тут
посовещались, раскинули мозгами, взвесили все "за" и "против" и решили... - Он
выдержал недолгую паузу и ласково посмотрел на Нинти. - Работать, дочка, будем по
третьему варианту. То бишь яйцеклетку изымать, искусственно оплодотворять и
вынашивать в донорских матках. Обезьян, я так думаю, на наш век хватит, со спермой
тоже проблемы нет, весь вопрос в матках. Скажи-ка, дочка, нам, сколько у тебя там баб в
штатном расписании?
- Четырнадцать, - еще не поняла, к чему он клонит, Нинти. - Восемь санитарок, две
уборщицы, туалетчица, завхоз, две работницы пищеблока, одна на кормобазе...
- Ну вот и отлично, - прервал ее Ан. - Зарядим всем. А как родят, оценим результаты и
поставим дело на широкую ногу. Анунначек с матками на звездолете хватает.
Богатое воображение сразу нарисовало ему радужную до головокружения перспективу
- толпы, когорты, легионы рабов. Послушных исполнителей его воли. И соответственно,
куги, кубабарра, весь этот зааб - потоком, рекой, водопадом, океаном. Эх...
- Ну да, - сразу же развил его мысль Тот, - потом подумаем о сроках сокращения
беременности, о хрональной коррекции, о стимуляторах развития. Чтобы матки доноров
работали интенсивнее, с высоким КПД...
- Так вы что же, папо, хотите обрюхатить весь мой персонал? - Нинти наконец
ухватила суть вопроса, и синие распутные глаза ее загорелись гневом. - За что, папа, за
что? А кто работать будет? Я ведь и так обхожусь малой кровью. Без смотрителя болот и
инспектора водоемов. Все сама, сама, в собственном соку...
Ну, сука, бля, дела. Вот только насквозь беременного коллектива ей не хватало. Для
полного полового счастья, для полной половой гармонии. Не жизнь, такую мать, а облом
конкретный.
- Помнишь, дочка, я тебе рассказывал про щипцы? - в корне задавил бунт на корабле
Ан. - Ржавые, массивные, из теллурия, которыми плющат бабам клитор? А? Может, мне
перейти от слов к делу? А то что-то ты нынче разговорилась, - и неожиданно он
улыбнулся столь страшно, что у Нинти раньше срока начались регулы. - Или, может, тебя
тоже лучше обрюхатить? Хочешь снова почувствовать себя матерью? Терпеливо
выносить, а потом в мучениях родить ануннако-обезьяньего ублюдка? Во имя прогресса и
всеобщего процветания? Что, не хочешь? Морально не готова? И вообще плохо
переносишь беременность? Тогда закрой свой рот, сосредоточься и слушай старших. - Ан
веско замолчал, хлебнул винца, и голос его сделался мечтателен: - Следующая неделя
будет очень напряженной. Надо настроить оборудование, подготовить инструментарий,
продумать все нюансы предстоящего процесса. Слушайся, дочь моя, во всем
многоуважаемого Тота, ничему плохому он тебя не научит. И поговори по душам со
своими бабами, скажи, что, если пойдут в отказ, я им всем лично матки выверну. Теми
самыми знакомыми тебе щипцами. Они, дочь моя, универсального свойства. Ну все, иди
работай, трудись. А уж обезьянами и спермой мы тебя обеспечим. Давай.
Он хмуро глянул вслед Нинти, дружески посмотрел на Тота и, вытащив из кармана
гиперфон, с ухмылочкой позвонил Мочегону:
- Привет, брателло. Вопрос к тебе интимный, на засыпку - как ты относишься к
обезьянам?
Неделю спустя
- Словом, ануннаки, в добрый путь, - бодро закруглился Ан, с пафосом вздохнул,
посмотрел на аплодирующие массы и по-отечески махнул рукой: - Давай, братва, кончай
по-быстрому. Я сказал.
Дело происходило на Земле, в Шуруппаке, на веранде главного павильонного корпуса
Дома Шинти.
Только что отзвучали речи, стихли одобрительные овации, и присутствующие подались
воплощать инструкции в жизнь. Подались кто как. Четырнадцать красавцев ануннаков
шли с ухмылочками, бодро, но не спеша, настраиваясь внутренне на предстоящее дело.
Дурацкое, рукоблудное и совсем не хитрое. Зато жутко благородное. Дело
кардинальнейшего улучшения несовершенной обезьяньей породы. А вот четырнадцать
анунначек-донорш, жуть как напоминающих покойницу Эрешкигаль, шкандыбали
мрачно, в расстройстве, хмурым своим видом как бы говоря: ну, сука, бля, попали мы. На
легкотрудную работу, бля. За что забрал, начальник, отпусти. Тернистый путь их пролегал
в лабораторный корпус, где провидением им были уготованы койки, режим,
гинекологические кресла и яйцеклетки обезьян, с тщанием облагороженные ануннакской
спермой. Хотя нет, герои-производители еще только шли. Энки, Энлиль, Нинурта,
Мочегон, Таммаз, Гибил и еще восемь красавцев с ними. Лица их были торжественны,
походка величественна, мысли возвышенны. И не только мысли...
Спустя девять месяцев
Рождения богини держались вместе.
Нинти сидела рядом, месяцы считая.
Вот приближался роковой десятый месяц;
Вот тот десятый месяц наступил;
И в срок назначенный их лона содрогнулись.
С лицом, исполненным надежды, состраданья,
Она, покрывши голову, стала повитухой.
Обняв за талию, шептала благословения слова.
И вот достала форму;
И в ней отлилась жизнь.
И в радости воскликнула она:
Творение мое готово,
Я создала его умением моим.
Ученые и славные мудростью своей,
Рождения богини собрались числом по семь два раза.
И семь мужчин родили, и семь родили женщин.
Рождения богиня на свет произвела
Дыханье Жизни приносящий Ветер.
На пары все разбились
И встали перед ней,
Созданья были - люди,
Творенья Матери Богини.
Шумерский эпос
Глава 11
Отечество встретило Бродова холодно - морозом, поземкой, квелой прапорщицей, сине
пропечатавшей отметину в паспорте. Северная Пальмира оправдывала свое название.
- Долетел благополучно. Выхожу из аэропорта, - позвонил Бродов Рыжему. - Какой у
тебя номер-то? Ладно, скоро буду.
Данила поднял воротник, поежился и залез в зеленоглазую "Волгу".
- В гостиницу "Россия".
- Как скажете. - Женщина-водитель отложила газету, быстро нацепила старомодные
очки и уверенно, с не женской хваткой тронула машину с места. - В гостиницу так в
гостиницу, в "Россию" так в "Россию". Вот чертова погода, не видно ни хрена.
Да, реалии не радовали - ветер, снег, спирали метели, белые ели, будто коллективом
поседевшие. Антураж под стать настроению Бродова, наплевать, что угольно,
антрацитово, похоронно по-черному. Кружилась снежная пыль, маячили огнями машины,
смотрел по сторонам Данила, выкатывал на скулах желваки. Кажется, давно ли бродил он
с Женькой здесь, по Московской стороне, а теперь вот все. Нет Женьки. Ушел. Прямо на
небо. С концами. Навсегда...
Бродов даже не заметил, как доехал до "России", рассчитался с водительницей, вылез
на мороз и открыл тяжелую гостиничную дверь. Путь его лежал через холл, к лифту, на
второй этаж, в скромный двухкоечный номер Рыжего - тот прибыл в Питер не один, а в
обществе Небабы.
- Привет, - крепко поручкался с ними Бродов, сел, с ходу начал разговоры о
наболевшем. - Ну что, как там дела-то в плане похорон? Да и вообще...
Он сидел одетый, в "пропитке" и шапке, и не замечал этого - замерз. На душе у него
было словно в Антарктиде, необыкновенно холодно и невыразимо пустынно.
Убийственно белая, одного цвета со смертью скорбь.
- Не беспокойся, командир, все будет как надо. - Рыжий шмыгнул носом, пододвинул
кресло, сел напротив. - Похороны завтра, на Южном кладбище. С Филей был сегодня
разговор, он уже вовсю землю роет. - Он замолк, нахмурился, дернул кадыком, словно бы
давая знать, что лимит хороших новостей исчерпан. - Мать Женьки в реанимации, в
больнице на Костюшко. Сердце. Мы сегодня ходили туда, общались с эскулапами.
Говорят, плоха. Бабки, однако, взяли. А вот у Клары нет матери. Никого у нее нет.
Детдомовская сирота. - Он вздохнул, поднялся и разом улизнул от темы: - Пошли-ка,
братцы, жрать. Что долго разговоры-то разговаривать. Выпьем, посидим, Женьку
помянем. Пошли.
Ну да, живым нужно жить, а значит, есть и пить.
- А какой теперь Филя-то? - спросил Бродов уже в ресторане, когда все уселись за
правильный, в углу, столик. - Экстерьер не поменял?
В свое время кликуха Филя приклеилась к Филатову за собачий прикус . Да и вообще
он здорово напоминал барбоса - какая-то кабысдоховая невзрачность, брыли, отрывистый,
каким удобно подавать команды, лающий голос. Ну и фамилия, конечно, повлияла.
- Филя-то? - подал голос угрюмо молчавший Небаба. - Да все такой же, цепной,
шелудивый. Отожрался, правда, хвост крючком держит и брехать меньше стал. А по сути
не изменился. Шакал.
Филатова Семен Ильич не любил, потому как знал досконально - был у него
командиром. Как там у Высоцкого-то поется? Парня в горы тяни, рискни? А можно еще и
в море, к рыбам, на глубину. Так вот Филатов не стонал и не держал, а однажды раскис и
вниз, точнее, в сторону и вверх. Струсил, смалодушничал, предал товарищей. А потом
ловко извернулся и рванул в штаб на повышение, по партийной линии. Мертвой
бульдожьей хваткой впился Фортуне в задницу. И та не подвела, подмахнула...
- Ясно, Семен Ильич, понятно, - грустно улыбнулся Бродов, вздохнул, заглянул в меню,
предложенное официантом. - Мне, пожалуйста, мясо, салат и двести пятьдесят водки. Вот
этой, "Абсолюта", без дураков.
- Мне аналогично, - поленился Рыжий, Небаба поддержал, и официант отчалил, с тем
чтобы шмелем вернуться. Фиг его знает, кто такие. Если из братвы, то в авторитете, если
из ментов, то не из простых. Пусть жрут, пусть пьют, может, веселее будут. И добрее.
Ишь, морды-то какие, словно на похоронах.
Нет, веселее Бродову со товарищи не стало. Тихо помянули они Женьку, вспомнили
добрым словом Клару да и отправились в молчании спать. Рыжий с Небабой к себе на
второй этаж, Бродов через ресепшен - на третий, в вакантный одноместный номер люкс.
Даром что одноместный - ночевал он, как всегда, со Свалидором и Дорной...
На кладбище было тягостно. Вольно гуляли ветра, хлопьями падал снег, где-то
неподалеку за белым пологом рычал мотором "Беларусь". Старался, на перспективу рыл.
На очень, очень близкую перспективу...
- Опаньки. - Мужички опустили гроб на дно могилы, рядом с ним поставили второй и,
вытянув истертые веревки, тактично отвернулись, изобразили скорбь. - Пожалуйте,
готово.
- Прощай, Женя. Прощай, Клара. - Бродов взял горсть мерзлой, напополам со снегом,
земли, высыпал в могилу, мгновение постоял и пошел. Его примеру последовали Рыжий,
Небаба, Филатов и Васильевич, тощий угловатый мужик, сослуживец покойного. Скорбно
пробарабанили комья по лаковым крышкам гробов, рабочие взялись за лопаты, и скоро
все было кончено - от Женьки и Клары остался в этом мире только холмик земли. И в
мире этом ничего не изменилось - все так же крепчал мороз, кружились белые мухи,
ревел надрывно "Беларусь" и пробовали голос вороны, сытые, отъевшиеся, какие бывают
лишь на кладбище. Им-то что, по триста лет живут.
- Хлопцы, слухай сюда, - задержался у могилы Небаба. - Деньгами вы как, не обижены?
- Да нет, - отвечали кладбищенские хлопцы. - Все нормально. В полном объеме...
- Это я к тому, хлопцы, чтобы памятник встал крепко, ровно и вовремя, - жутковато
улыбнулся Небаба. - А не дай бог, какая слабина, задержка или перекос обнаружится, не
обижайтесь. Присыплю без "Беларуси".
Он вроде бы в шутку подмигнул, одел на бритый череп картуз и кинулся догонять
своих, огромный, мощный, широкоплечий, однако двигающийся с проворством хищной
ласки. Такой зароет. Да что там без "Беларуси" - без лопаты. Не посмотрит на мерзлый
грунт.
Поминки были ранними, импровизированными и обильными - в маленькой кафешке с
претензией на оригинальность где-то в конце Московского. Данила развернулся, не
ударил в грязь лицом, заказал всего горой, по всей программе, навалом, однако пили и
ели немного, все больше молча, без всякого энтузиазма. Васильевич стеснялся, сам
Бродов грустил, Небаба с Рыжим пребывали в пессимизме, Филатов же хоть и
посматривал оценивающе на стол, однако же крепился, выдерживал свой имидж. Образ
респектабельного, знающего все и вся, крутого, как поросячий хвост, бывалого чекиста.
- Фед Федорович, ну ты как там, нарыл чего? - спросил его Бродов уже в конце, когда
молчание и разносолы осточертели. - Насчет Женьки-то?
- А как же, как же, процесс идет, - показал зубы тот. - Наша фирма веников не вяжет,
фирма наша делает гробы. Гм... - Он резко замолчал, глянул на часы и с жадностью, не
удержавшись, хватанул бисквит. - Ух-х-х. Только знаешь, давай потом. Позвони мне
сегодня примерно в восемнадцать, тогда и поговорим. А сейчас, друзья мои, мильпардон.
Труба зовет. Наша служба, сами знаете, и опасна и трудна. Приятно было, однополчане.
До встречи.
Руку он подавать не стал, вяло просемафорил ею в воздухе и, застегнув дубленку до
горла, дабы не простудить оное, стремительно отчалил. Без него сразу как-то стало лучше.
- Вот сволочь, - прошептал Небаба. - Надо было мне его тогда отдать под трибунал. А
лучше - акулам. А еще лучше - ребятам...
- Да ладно тебе, Семен. Он просто марку держит, не хочет говорить при всех, -
успокоил его Бродов, успокоился сам, велел халдею набить невыпитым спиртным мешок
и осчастливил Васильевича: - Демьян Васильевич, без обид. Бери, бери, и помяни Женьку
как следует. Выпей за упокой его души. А мы потом. Когда дело одно сделаем. Ух и
напьемся же.
И пошел Бродов со товарищи делать то самое дело. Собственно, Рыжий и Небаба
отправились проведать Женькину мать, а Бродов позвонил своему бывшему слушателю,
семинаристу-активисту-многозаходнику, набивавшемуся в свое время в лучшие друзья.
- Павла Юрьевича, пожалуйста. Нет, по приватному. Паша, привет, это Данила
Глебович Бродов. Да, тот самый Бродов из Иркутска. Есть разговор к тебе, срочный.
Петроградскую? Найду. Давай говори. Так, так, есть, понял. Все, беру авто. Еду.
Через час он попал на Петроградскую сторону, в старый, помнящий еще, наверное, не
социалистов, а декабристов, проходной двор. Тем не менее опрятный, выскобленный от
снега, с огороженной парковкой под присмотром видеокамер. На ней четыре
одномастные ядрено-фиолетовые "десятки", строевые, всегда оседланные кони, которых,
если и убьют в бою, то не жалко. Да, все в этом мире познается в сравнении - у Бродова
таких вот скакунов в Иркутске был целый табун. Может, Паша плавал и хорошо, но, на
первый взгляд, мелковато.
"Ладно, плевать, главное, чтобы человек был хороший". Данила тронул дверь под
вывеской "Нотариус", с достоинством вошел, поговорил с охранником и был направлен
вниз, где увидел еще одну дверь, железную, на коей авторитетно значилось: "Решение
всех проблем". За дверью этой оказался евроремонт, секретарша, приличный офис и в
самых дебрях его - он, семинарист-энтузиаст Паша. Все такой же крепкий, розовощекий,
уверенный в движениях, с "мазучим", липким каким-то взглядом, какой бывает у оперов.
Он был не один, рядом сидел амбал с бледными, будто выцветшими, глазами, звездой
Героя на выпуклой груди и взглядом цепким, пронизывающим и недобрым, какой бывает
не у оперов даже, а у особистов.
- Данила Глебович, привет. - Паша подобострастно улыбнулся, кинулся вперед,
почтительно, с несказанным уважением поручкался с Бродовым. - Какими судьбами к
нам? Надолго ли? - И, не давая ответить, спохватился, показал на амбала: - Да, вот,
знакомьтесь, Данила Глебович, напарник мой, Михаил...
- Васильевич. - Тот легко поднялся, упруго подошел, протянул солидную мосластую
конечность. - А вы, как я понял, и есть тот самый сибирский виртуоз. Паша много о вас
рассказывал. Семерых одним ударом. Да, чудеса...
Ростом он был пониже Бродова, зато пошире в плечах, и в голосе его звучали скепсис,
недоверие и незлобивая насмешка. Требовалось незамедлительно устанавливать с ним
психологический контакт, пока из категории нейтральных он не перешел в разряд врагов.
- Чудеса? Отчего же, - улыбнулся Бродов. - Мы, Михаил Васильевич, рождены, чтобы
сказку сделать былью. Вот вы, я посмотрю, мужик крепкий...
- Мастер спорта по рукопашке, - подтвердил герой. - В боевых условиях все проверено
неоднократно.
- Ну вот и отлично, - обрадовался Бродов. - Так что давайте, становитесь. И все будет у
нас как в сказке.
А когда герой сподобился, кликнул Свалидора и установил контакт. Пястью в челюсть.
Не давая герою упасть, мягко перекантовал его в кресло и бесстрастно, будто не
случилось ничего, повернулся к Паше:
- Друга у меня убили, боевого. Взорвали в машине. С невестой. Очень хочу найти того,
кто это сделал. Поможешь? Деньги не проблема.
- Ох, сука, ох, бля. - Герой пошевелился, выругался, очухиваясь, открыл глаза. - Где
конкретно взорвали-то? Когда?
Говорил он невнятно, с трудом, зато с неподдельным интересом. Похоже,
психологический контакт был установлен. И надолго.
- Третьего дня. В Московском районе. На глазах у его матери. - Бродов вздохнул. - Она
сейчас в реанимации лежит. Состояние критическое. Единственный сын...
- В Московском? - не то удивился, не то обрадовался Паша. - Так это же моя земля.
Сколько лет там ножками, ножками. Хотя без разницы. Дело наверняка в прокуратуру
заберут.
- Ладно, тебя как звать-то, сибирский виртуоз? - пристально, словно в первый раз
увидел, герой уставился на Бродова. - А, Данила? Глебович? Давай, Данила Глебович,
выпьем водки. За упокой души друга твоего. И заодно моих помянем, сгибнувших в
Афгане. А там видно будет...
Когда объемистая бутыль "Смирновской" опустела, а от куры-гриль остались рожкиножки,
наступила полная ясность. Нет ничего, оказывается, на свете крепче настоящей
дружбы. Мужской, боевой, бескорыстной, лишенной меркантильных интересов. И вот во
имя нее, этой самой дружбы, они, Паша с Мишей, найдут Дане гадов, покоцавших его
боевого кореша. Ну а уж там, видимо, он и сам разберется. Со всей мужской
принципиальностью, бескомпромиссностью и напором. По полной программе.
Было уж без пяти минут шесть, когда Бродов вынырнул из подземелья на воздух. На
улице по-прежнему шел снег, дома стояли в белых шапках, на перекрестках общались не
разъехавшиеся друг с другом водители, ждали эвакуаторов, комиссаров и неприятностей.
Было как-то мягко, скользко и нерадостно. Зима...
- Фед Федорович, привет, это Бродов, - набрал Данила номер Филатова. - Встречаться
давай. Я на Петроградской.
- А я в районе Сенной, - даже не поздоровался тот. - Давай встретимся на Садовой
через сорок минут. Жди меня у входа в Юсуповский сад.
- Буду, - пообещал ему Бродов, вырубил связь и легко заарканил деда на "Жигулях". -
Гони, отец. Не обижу.
В указанное время он уже был на месте - в обнимочку с метелицей, в компании с
морозом, однако Филатов припозднился, подъехал только к семи на синей, видавший
виды, замызганной "девятке". По номерам и неухоженному виду сразу ясно, что тачка
служебная.
- Салям. - Бродов неспешно влез, сел на тихо стонущее кресло, шмыгнул невозмутимо
носом. - Ну, Фед Федыч, как успехи?
Если бы не нужда, он бы не то что разговаривать - близко бы к этому Фед Федоровичу
не подошел. Уж больно гнилой - воняет.
- Да хвастаться особо нечем, тем паче дело забрали к себе наши. - Филатов усмехнулся,
но как-то зло, отчего бульдожьи его брыли пришли в движение. - В общем, тайна за семью
печатями. Черт лысый ногу сломит. Так что успехов у нас пока что ноль. В отличие,
Данила Глебович, от тебя. - Он снова усмехнулся, игриво подмигнул и, вытащив бумажку,
деловито зашуршал. - Так-с, хозяин и гендиректор охранного концерна "Скат", почетный
президент Иркутской федерации у-шу, легальный долларовый миллионер. В общем,
владелец заводов, газет, пароходов. Богатенький Буратино...
- Ох и сволочь же ты, Фед Федыч. Гад, ну просто пробы ставить негде, - с улыбочкой
отреагировал Бродов. - К тому же стеснительный. Нет бы сразу сказал - сколько тебе надо.
Так сколько? Сколько не стыдно поиметь на смерти боевого товарища?
- Конечно же, сволочь. Так ведь раньше бурлаков называли, вот и я держусь за лямку
безопасности отечества, - нисколько не обиделся тот, индифферентно кивнул и вдруг
переменился в лице, позеленел от злости и пролаял с надрывом, совсем по-человечески: -
Зато ты у нас весь такой белый и пушистый. Умник. А ты хоть в курсе, сколько платит
мне это самое отечество за эту сраную лямку? Про весь этот бардак вселенский тебе
рассказать? А знаешь ли ты, что в деле вашего Жени замешаны наши из сектора "Z"? Что,
интересно тебе? - Он замолк, вытащил сигареты, жадно, в одиночку закурил. - В общем, я
за просто так в эти игры не играю. Плата по таксе. Такса - как за частную розыскную
деятельность. Ну и плюс еще издержки там всякие. Накладные расходы. Башка у меня
одна, а пацанки две. Да еще супруга любимая. Крыса.
Да, похоже, в жизни чекиста Филатова особой гармонии не наблюдалось.
- Ладно, - согласился Бродов, кивнул и вытащил пачку зелени. - Вот две с гаком, это
так, для начала. А теперь излагай, не томи. Давай, я весь внимание.
Деньги в руки не дал, положил на "торпеду" - с педерастами и запомоенными никаких
тесных контактов. А Филатов ничего, взял, пересчитал, убрал подальше и начал продавать
секреты родины. Странную он рассказал историю, темную, не очень-то похожую на
правду. Женьку с Кларой, оказывается, угробили пластидом. Не при помощи презера с
начинкой , не при посредстве гранаты с чекой и леской, привязанной к кардану, - нет,
используя современнейшие технологии. Пластид, инициатор, дистанционный подрыв. И
все это ради того, чтобы уничтожить "копейку" со сторожем и бульварной
писательницей? Тем не менее популярной, причем весьма, - на следующий же день утром
кто-то на корню скупил весь тираж ее новой книги. Оптом, не торгуясь, по розничной
цене. Кроме того, непонятно как пропали все оригинал-макеты, тексты и корректуры, от
творения Клары не осталось и следа. Натурально не осталось - днем кто-то влез в ее
квартиру и украл ни много ни мало винчестер из компьютера. Старый, допотопный
двухгиговый винт, цена которому - ничто. М-да, такая вот странная история. Однако
самое удивительное было в другом - во время всей этой литературной кутерьмы
засветились товарищи из сектора "Z". Секретнейшей, тщательнейше залегендированной,
подчиняющейся напрямую Москве структуры, которая занимается черт знает чем - как
видно, корректированием демократии. Господи, ей-то что в ископаемых "копейках",
начинающих писательницах и бульварной прозе? И потом, что, туда набрали дилетантов?
Или, может, это кто-то сработал под них? Ловко перевел стрелки? Мастерски замел
следы? Кто? "Агаф Моддин"? "Хаганах"? "Шеруд Битахон"? Моссад? "Кидон"?
Интеллиджент Сервис? ЦРУ? Ми-6? Кому понадобились двухгиговый винт и вся эта
шпионская реклама?
- Не знаю, - честно признался Бродов, коротко вздохнул, а сам почему-то вспомнил
Веню-еврея, косившего под араба. Не по своей воле косившего, но тем не менее. А еще
Бродов вспомнил Дорну и ее певучий голос, повествующий о негодяях "при
...Закладка в соц.сетях
