Жанр: Фантастика
Зона бессмертного режима
...раздробить, перетереть, сломать ей
каждое ребрышко - словом, превратить замерзшую хищницу в кашу. Что Семен Ильич
сейчас и делал, предвкушая, как закончит труд, посыплет перцем, помочит уксусом и...
возьмется за ложку. Эх, да никакая путанка с патанкой и не сравнится.
- Да, а вот у нас в средней полосе хрен будет, а не патанка, - горько заметил
Наговицын, тяжело вздохнул и сухо захрустел пудовыми, с хорошую кружку, кулаками. -
Вернее, патанка из селитеров будет. О щучьей икре-пятиминутке я уже и не говорю. Всю
экологию загадили, сволочи .
Он жил в Сибири уже не первый год, но всегда при случае повторял: "Мы прорвемся,
мы пскопские".
- Э, уважаемый Степан Игнатьевич, вы переходите на частности, сужаете проблему, -
вклинился в общение эрудированный завхоз. - Что там Ленобласть, что там Нечерноземье.
Паразитов хватает везде. Вот здесь в Сибири, например, на Оби и Иртыше почти каждый
местный житель страдает описторхозом. Его вызывает паразит, э, дай бог памяти... а,
метацекарий. Страшное, доложу я вам, Степан Игнатьевич, создание - обретается в
печени или в желчном пузыре и способен выесть у человека почки. Тут уж, естественно,
не до миндальничанья, не до компромисса, необходима экстренная полостная операция.
А все дело в строганине, в замороженной рыбе, которую так любят здешние аборигены.
- В замороженной рыбе? - насторожился Небаба, угрюмо засопел и бросил
фрагментировать многострадальную хищницу. - И в щуке тоже?
Что-то в нем было от ребенка, у которого отняли конфету.
- Да нет, в щуке навряд ли, - успокоил его Звонков. - К тому же эти метацекарий
погибают при минус двенадцати. А сегодня ночью вроде бы было куда холоднее. Так что
ешьте смело, никаких метацекарий. Ну, в худшем случае ленточные черви.
Бродов более в разговоры не лез, баловался чаем и испытывал какое-то сложное,
многогранное чувство - то ли умиление, то ли восторг, то ли тихую радость, то ли
профессиональную гордость. Как же все-таки славно, что у него есть проверенные
товарищи, преданные друзья, и ведь не просто друзья, а друзья-однополчане. Не боящиеся
ни бога, ни дьявола, ни океанских глубин, ни таких добрых с виду дрессированных
дельфинов с укрепленными на головах жалами длинных игл-парализаторов. Да, как ни
крути, а коллектив - это сила. И как ты ни крутись - один в поле не воин.
Наконец попили, поели, выразили гранд рахмат Раисе Дмитриевне, и Бродов, легко
поднявшись, взглянул на "Омегу", на ту, которая на руке.
- Однако, братцы, время. Отваливаем через полчаса.
Второй хронометр, висящий на груди, времени не показывал и был носим
исключительно на счастье - по центру его зияла сквозная отметина от зуба
невоспитанной касатки.
- Есть через полчаса. - Кныш оскалился, Небаба кивнул, Наговицын сделался серьезен,
и они резво, но без тени суеты двинулись готовиться к грядущему мероприятию. Бродов
тоже отправился к себе, вдумчиво собрался, оделся поладнее и точно к сроку был уже во
дворе, у дощатого навеса, где стояли снегоходы. Целая стая стремительных, проворных,
даже внешне оправдывающих свое название механических зверюг . Неприхотливых,
выносливых, элитной породы, с приемистыми моторами, могучей подвеской,
электрическим стартером и даже обогреваемыми ручками. Негреющие лучи солнца,
пробиваясь сквозь щели, играли на глянце краски, отражались от зеркал. Ну, красота, ну,
загляденье, и впрямь - машины-звери.
- Эх ма! - Бродов уселся на "огненного кота", Кныш, Наговицын и Небаба
разместились на двух "пантерах" , чиркнули стартеры, подхватили моторы, гусеницы с
хрустом вонзили зацепы в снег. И понеслись навстречу местные красоты, и заклубился
следом прозрачный стылый шлейф. Ели и лиственницы стояли в белых шалях, снега было
полным-полно, лютый мороз потрескивал в оцепеневших дебрях. Зима была в самом
разгаре - стынь, ледяной звон, иглистый пушистый иней. Лепота.
Наконец прибыли на место - на укромную поляну, напоминающую формой блин. В
центре ее стояла та самая избушка на курьих ножках - приземистый, без окон,
просторный барак, в котором можно было разместить и роту. Снег вокруг стараниями
Звонкова был отброшен, бревна стен молочно белели инеем, на двери, которую не взять и
танком, висел огромный, похожий на калач замок. При взгляде на сие строение
вспоминалась не Баба-яга - ГУЛАГ, Беломорканал, уставшие зэки, отливающие на
кострах колеса для своих рабочих тачек. Сразу чувствовалось, что здесь место не сказке, а
строгой и суровой прозе жизни.
- Погодка-то, а? - Бродов, чему-то радуясь, вылез из седла, шевельнул плечищами,
глянул на спящий лес и внезапно мощно, словно из пушки выстрелил, с силой ударил
ладонью о ладонь. - Бодрит!
- Да уж, не май месяц, - согласился Кныш. - Похоже, рано приехали, так что
взбодримся изрядно.
- А что это тебя, Саня, любовь-то к родине не греет? - хмыкнул Наговицын. - Слышишь,
кажись, бегут. А, точно. Так что теперь небось не замерзнем.
Со стороны болота и впрямь послышался хруст снега, затем тяжелое дыханье, и из-за
стволов показалась дюжина. Настоящая, апостольская, из двенадцати удальцов.
- Ура, мы первые, - обрадовались они, синхронно повернулись к бараку, мгновенно
превратились в разъяренных чертей и с ненавистью воззрились на Бродова: - Это что же
такое, а? Выходит, зря старались? Зачем рвали жопы на сто лимонных долек?
- Как это напрасно? - удивился тот и добро, по-отечески кивнул. - Забьете лучшие
плацкарты, поближе к печке, подальше от параши. Опять-таки харч, калории, повышенная
жирность. Красота. Только вот есть одно маленькое "но". Незначительная проблемка. С
дверью, - сделал он скорбное лицо, понурился и горестно, с надрывом вздохнул. - Увы,
коллеги, у вас. А у меня есть решение вашей проблемы. Одна маленькая штучка от
квартиры, где деньги лежат, - с этими словами он извлек массивный ключ
фантастических размеров, даром что не золотой, но ничуть не хуже, чем у Бу-ратино. -
Заберите его, коллеги, и владейте бараком. Внутри буржуйка, дрова, млеко, сало, яйки. Ну
же, смелее, гвардия, марш вперед.
На молодцов-удальцов он посматривал покровительственно ласково, с внутренней
усмешечкой. Ишь ты, запыхались-то как, раскраснелись, потерялись и сдулись. Да, вас бы,
ребятки, отправить в советские времена в Казахстан, на озеро Балхаш, в учебный, жутко
засекреченный центр морского спецназа . Как вам ночной заплыв на десять миль в
одежде? Или стокилометровый марш-бросок под жарким, словно печка, солнцем? По
полной боевой, со всей экипировкой, в безводной и безветренной степи. А тут пробежали
каких-то восемь верст и все, лапы кверху, сиськи набок. И ведь снег-то не глубок, примят,
утоптан, считай, что тропа. Та самая, народная, которая не зарастет, - не вы, ребятки,
первые, не вы последние. Так что не грустите, не мякните и благодарите бога, что здесь
вам не Балхаш - Байкал. Курорт.
А ребятки особо и не грустили. Сразу поняли, что к чему, быстренько сбились в стаю и
оборотисто, с экспрессией рванули за ключом. Причем ребятки-то не простые,
натасканные, бойцовских кровей - кто охранник, кто спортсмен, кто из органов, кто из
братвы... Однако Бродов со товарищи тоже был не лыком шит. Это он ведь только внешне
такой - огромный, добрый и вроде бы неопасный. Тяжелая, неподъемная, не способная на
маневр человеческая глыба. Ох как же оно бывает обманчиво, первое-то впечатление.
Бродов с легкостью пробегал стометровку за одиннадцать секунд, прыгал в высоту на два
метра с гаком, отжимался тысячу раз на кулаках и по полной боевой крутил без счета
подъем переворотом. Это не считая специальных, сделавшихся рефлексами, впитавшихся
в плоть и кровь профессиональных навыков. Да и Кныш, Небаба и Наговицын были тоже
не подарки, отнюдь, - рослые, тренированные, наученные убивать.
Весело, ох как весело стало на полянке - шум, гам, хруст, крик, снежная пыль столбом.
Однако Бродов со своими крепился, на полный контакт не шел, работал со всей
возможной мягкостью, тактичностью и аккуратностью - никакой травмирующей техники,
жестких "блокажей", шокирующих ударов и воздействий на суставы. Так, детские
игрушки - уходы, подставки, отеческие оплеухи. Зато уж ребятки-удальцы старались
вовсю - срывали дистанцию, кричали "банзай", махали конечностями и перли, как на
буфет. Им здорово хотелось под крышу, в барак, к мискам, буржуйкам и параше. Только
вот Бродов не пускал, валил на снег всех встречных-поперечных. В общем, действо на
полянке было еще то, впечатляло и навевало мысли об охоте. Правда, собаки подкачали,
явно не вышли статью, зато медведи были хороши, породисты, бог знает из какой берлоги.
Однако вскоре ситуация переменилась - явились не запылились припозднившиеся.
Чертовой, задыхающейся, позорно растянувшейся дюжиной. Они жадно взглянули на
барак, мигом ухватили суть вопроса и дружно, с похвальной резвостью, невзирая на
усталость, подключились к добыванию ключа. Черт знает как весело сделалось на
полянке, однако Бродов со своими начал потихоньку хмуриться. Нет, двадцать пять на
четверых это перебор. Воюют, конечно, не числом, а уменьем, однако же толпа и есть
толпа, безликая, свирепая, разгоряченная, яростная. И чтобы обуздать ее, нужно
действовать адекватно - с членовредительством, кровопусканием, со всей возможной
мыслимой жестокостью. Это здесь-то, в учебном центре, во время семинара?
В общем, ситуация складывалась скверная, безрадостная, добра не предвещающая, и,
как всегда в минуты реальной опасности, к Бродову пришел Свалидор. Откуда-то из
невообразимого далека, из темных бездн подсознания, до которых ой как далеко
знаменитой Марианской впадине с ее одиннадцатью, кажись, километрами глубины. Кто
он и откуда, Бродов не знал, просто иногда вдруг ощущал прилив энергии, цунами, море,
Эльдорадо сил и начинал смотреть на мир глазами сказочного исполина. Нечеловечески
могучего, но все же человека, необычайно сильного, выносливого и быстрого, как это и
полагается Стражу Вечности и Хранителю, Чтущему Закон Оси и Ведающему Пряжу
Времени. Такое вот, блин, забавнейшее раздвоение личности, сюрпризец
подсознательного, напоминающий диагноз. Имеющий к тому же практическое значение...
- Альз! - коротко пропел Свалидор, выплывая из потока времени, и Бродов уже без
удивления увидел, как изменился мир, - окружающие его люди превратились в манекены,
в восковые фигуры, безжизненные куклы, лишенные движения. С предельной
осторожностью он приземлил одного, со всей возможной мягкостью опрокинул другого,
бережно определил на снег третьего, пятого, двадцатого. Время для него остановилось,
замерло, он словно видел какой-то странный фильм, состоящий из единственного кадра.
Фильм, в конце которого все ребятки-удальцы заняли горизонтальное положение, став
этакими шахматными битыми фигурами на заснеженной огромной доске.
Миг - и кино закончилось, Свалидор ушел, и мир вокруг Бродова ожил, наполнился
экспрессией и движением. Снежная пыль смешалась с матом, стали подыматься
потерпевшие, Кныш, Наговицын и Небаба ухмылялись, с пониманием подмигивали -
насмотрелись, привыкли. Зато уж ребяток-удальцов прямо-таки шатало от изумления. Ну,
блин, дела. Это же вихрь, торнадо, стихийное явление. И ведь наслышаны же были о
подобных чудесах, но чтобы вот так, играючи, с обидной легкостью... жопами на снег...
М-да... Что же это такое было? Тайчи? Модифицированное айкидо? С элементами
ниндзюцу? Надо будет спросить.
Бродов, ухмыляясь, хранил молчание, на контакт не шел, бился с закоченевшим,
надумавшим забастовать замком. Айкидо так айкидо. Модифицированное так
модифицированное.
О Свалидоре он не рассказывал никому - ни товарищам по училищу, ни коллегамсослуживцам,
ни высокому начальству. Это был его заветный, трепетно хранимый секрет,
сокровенная тайна, упоительная, не предназначенная для посторонних сказка. Мир, где
нет уставов и развитого социализма, а воины бескорыстны и подобны богам. Мир, где не
имеют значения ни добро, ни зло, а важна лишь уравновешивающая их справедливость.
Замок тем временем капитулировал, вяло разомкнул объятья, и дверь под скрип железа
подалась. Внутри барака было так себе, сумрачно и неуютно, зато стараниями все того же
Звонова имелись дровишки и харчи. В количествах, как Бродов и обещал, изрядных,
отменно радующих взор.
"Ого!" - восхитились ребятки, забыли про модифицированное айкидо и мощно
вдарили по хозяйству. Принялись щепать лучину, набивать снегом чайники, возиться с
макаронами, перловкой, тушенкой и сгущенкой. В бараке забурлила жизнь, сделалось
теплее, запахло варевом. Действительно, какая может быть война на голодный-то
желудок? Только Бродов дожидаться кульминации не стал, начал собираться.
- Может, все же попьешь чаю? - посмотрел на него Кныш. - На дорожку-то
горяченького, а?
- Ох, командир, ты только глянь, какой кулеш там хлопцы варят. - Небаба подмигнул,
пошевелил ноздрями. - И куда ты от него?
- А то ты, Семен, не знаешь, - хмыкнул Наговицын, тяжело вздохнул и фальшиво
пропел: - Родительский дом, начало начал, ты в жизни моей надежный причал...
Они прекрасно знали, что Бродов, как обычно, в конце семинара поедет к родителям -
благо недалеко, километров двадцать пять отсюда. А он так и сделал: помахал всем
ручкой, сел на своего "огненного кота" и отчалил, только снег столбом. Сказано же в
песне: родительский дом - начало начал.
Солнце плыло по небу в разноцветном нимбе, воздух искрился, мороз, похоже,
крепчал. Однако на душе у Бродова было тепло - он ехал на родину. Ели махали ему
опушенными лапами, белки семафорили метлами хвостов, огненный "котяра" тянул как
зверь, яростно урчал и пожирал пространство. Эх, хорошо! А вокруг проносились,
исчезали за кормой еще с детства знакомые места. Красивейшие, благодатные, еще не
тронутые цивилизацией. Матушка-кормилица тайга - завораживающая, могучая,
первозданная. Ох, много чего видела она... Не по этим ли звериным тропкам пробирались
из Маньчжурии хунхузы, доставляя страждущим сибирякам нецелованных красавиц
китаянок?.. Не здесь ли пробегали горбачи , кайлившие на рудниках злато и серебро?
Заработанные деньги они прятали в одежду, а утаенные самородки вживляли в тело - в
бедра, в ягодицы, в икры ног... Раньше в деревнях тут, в хозяйственной пристройке,
устраивали оконце с широким подоконником, куда на ночь ставили крынку с молоком,
клали хлеб с салом, а то и дорогой сахар с солью. Для беглых. И не здесь ли укрывались
староверы-раскольники? В глубине таежного моря, где мошка покрывает шевелящимся
ковром все живое, они выращивали гречку, картофель, капусту, растили детей, верили
истово в своего Бога. Где они сейчас? Куда завела их вера? Неизвестно, куда нелегкая
занесла староверов, а вот двужильный, ревущий механический "кот" вскоре выбрался на
проселок. Здесь уже чувствовалась цивилизация - петляла колея, попадались окурки,
гнусно желтели проталины мочи. Километра через три Бродов обогнал УАЗ, с ревом
разминулся с каким-то несчастным типом на "Буране", сбросил газ, вошел в вираж и
невольно заулыбался - ну, здрасьте вам, считай, приехали. Дорога, повернув, вынырнула
из леса, и перед Бродовым открылись знакомые ландшафты - высокий берег речки,
столетняя сосна, заснеженный пригорок с россыпью домов. Блестел на солнце крест на
куполе церквухи, столбами вились в небо печные дымы. Это была его родина, пенаты -
поселок Бирюлинский. Хоть и небольшой, в глуши, зато с историей. Когда-то в старину
здесь стоял острог, похаживали в годы смуты белые и красные, а сейчас жил люд
степенный, работящий, не разучившийся трудиться и в эпоху социализма. Соль земли
русской - сибиряки.
"Как там в песне-то поется? "Еду я на родину"". Бродов резво пересек мосток, молнией
взметнулся на пригорок и, проехав старые торговые ряды, в снежном вихре повернул
направо - вперед, вперед, мимо бани, библиотеки, милиции, продмага. И вот он,
отцовский дом. Добротный, двухэтажный, за высокой оградой. Бревенчатые хоромы с
отоплением и канализацией, построенные с любовью, смекалкой и надолго. Да, непрост
был бродовский родитель, ох как непрост, и в победу коммунизма не верил. А потому,
отслужив срочную, на стройки пятилетки не пошел, ударил по технической части. По
части сгинувших автомашин, кранов и бульдозеров - их при прокладке газо- и
нефтепроводов тонуло по Сибири множество. Социализм, оно, конечно, учет и контроль,
однако строительные организации лезть в болота не желали и утраченную технику
списывали. А Глеб Бродов грязи не чурался и добро народное из трясины доставал -
вымораживал его с верными товарищами, как в Якутии в старину извлекали туши
мамонтов. Затем техника ремонтировалась, приводилась в божеский вид и по подложным
документам использовалась по назначению. Строила дороги, возводила дома, рыла
траншеи. Только вот работала не на закрома родины, а на конкретных, знающих свое дело
людей. Отсюда и достаток, и деревянные дворцы, и отапливаемые круглогодично
теплицы. Не сто пятьдесят рублей зарплаты в месяц в два захода.
"Так, говоришь, начало всех начал? - Бродов тронул могучую калитку на пружине, не
спеша вошел, отодвинул засов, приоткрыл ворота. - М-да, надежный причал". Сел на
своего механического зверя, зарулил во двор и увидел зверя настоящего, живого, во плоти
и шерсти. Котяру Тимофея. Огромного, башкастого, настоящего сибиряка. Тот еще был
мелкий хищник, древнее животное - ужасный ловелас, невиданный бретер и жуткий
хулиган. Видели не раз, как он ухлестывал за соболюшками, псы во всей округе не
связывались с ним, а однажды он по-крупному поссорился с лисой, с весьма печальными
для той лисы последствиями. Сейчас же хищник пребывал в засаде - судорожно бил
хвостом, алчуще скалил пасть и не сводил глазищ с вороны, разгуливающей у сарая.
Гневно он посмотрел на Бродова, испортившего ему всю малину, матерно мяукнул,
зашипел и живым болидом, рыжим и хвостатым, полетел куда-то в сугробы за хозблок.
Ездят тут всякие на механических уродах, рычат непотребно, распугивают дичь. И где
теперь, спрашивается, добычу взять? Мыши все в округе пойманы, крысы передушены,
змеи на зимовке, кроты ушли в подполье. Поневоле полезешь чей-нибудь курятник. В
общем, чудо как хорош был хищник Тимофей, не рыжий сибирский кот, а настоящий
орел. А вот собачьей будки во дворе что-то не было видно - и не бином Ньютона, и не
квадратура круга, любому местному понятно, почему это так .
А между тем послышалось движенье, мощно отворилась дверь, и на крыльцо ступил
хозяин дома Глеб Иванович Бродов. Такой же, как и сын, огромный, рослый, только вот
не бритый гладко, по-городскому, а с окладистой бородой.
- Ну, Данила, здорово, - спустился он с крыльца к Бродову-младшему, мощно
поручкался с ним, с чувством обнял. - Давненько не виделись.
- Здравствуй, батя. - Данила закряхтел, радостно оскалился. - Ну уж давно. С прошлого
семинара. Недели две будет.
Ладно, разговоры разговаривать на морозе не стали, пошли в дом. В светлую,
обставленную добротной мебелью просторную комнату с высоким потолком, большими
окнами, внушительной, в зеленых изразцах печью. Пахло чистотой, хлебом, глаженым
бельем. Родительским домом.
- Здравствуй, мама, - расцеловался с матерью Данила, вытащил пуховый, наверное, уже
сотый по счету платок. - Вот, для тепла. А где наша геройская баба Аля?
На полном серьезе сказал, без тени улыбки. Его бабушка по отцу, Алена
Дормидонтовна, за свою долгую жизнь повидала всякого. Дочь двоеданца -мельника,
раскулаченного товарищами, она добровольцем в Отечественную отправилась на фронт,
воевала, была ранена, выжила в концлагере и вернулась домой беременная и наполовину
седая. Однако не пропала. Вскоре вышла замуж за крепкого сибиряка, вырастила и
воспитала четырех сыновей и сейчас, похоронив супруга, жила у старшего - в полнейшем
уважении, довольствии и радости. Хоть и на девятый десяток пошла, а умирать не
собиралась. Зубы все свои, осанка статная, взгляд живой, оценивающий, с незлобивым
юмором. Так смотрят бывалые, много чего видевшие люди. В общем, та еще бабушка,
божий одуванчик, хранительница и разжигательница бродовского очага. А вот и она...
- Значит, приехал, - отворачиваясь от жара, внесла баба Аля домашний хлеб, привычно
положила на стол и посмотрела на Данилу так, будто тысячу лет его не видела. - Внучок...
- Здравствуй, ба. - Бродов с осторожностью обнял ее, вытащил оренбургский платок,
который через кольцо продеть можно. - Носи на здоровье.
Платок был серый, один в один как у матери и, наверное, тоже сотый по счету. А что
привезешь еще-то? Вроде все есть.
- Спасибо, внучек, - кивнула бабушка и тонко улыбнулась со скрытой иронией: - Ты все
в своем репертуаре. Ну что, ребята, хлеба поспели, можно начинать.
Дважды уговаривать никого было не надо, сели за стол. На нем - всего горой, и свежее,
с пылу с жару, и томленое, бочковое, из-под гнета. Шпигованная поросятина и
малосольный ленок, тушеная медвежатина и лососевая печень, вареная икра и жареные
пельмени. А котлеты из сырка - рыбы, чье мясо слаще куриного, картошечка, грибки,
светящиеся изнутри вилки капусты. И конечно же, омуль, омуль, омуль, гастрономическая
гордость байкальской земли. Только вот что-то мало стало его в озере, в знак искреннего
уважения называемого исстари морем.
- М-м, холодненькая. - Бродов-старший открыл бутылку, привезенную Бродовыммладшим,
не торопясь налил, дернул взволнованно кадыком. - Ну, за нас, за семью, за
фамилию. Бывайте, други, живы и здоровы.
Чокнулись, выпили, взялись за еду. Не торопясь, со вкусом и молча. Какие могут быть
разговоры, пока не утолен первый голод? Не скоро налили по второй, потом выпили в
охотку под лососевую тешу, и слово за слово, не спеша, потекла застольная беседа. О том,
о сем, об этом. Только боже упаси не о политике, не о Думе, не о выборах, не о темпах
роста нашей жизни и не о харях, что каждый день показывают по телевизору. Зачем
портить аппетит?
- Ну-ка, сын, давай-ка моего, - сказал после жареных пельменей Бродов-старший и
ловко потянул к себе объемистый графинчик. - А то все пьем, пьем, а толку...
В графине том, Данила знал, был брусничный, двойного гона, первачок. Адская штука,
хоть и прозрачен, как слеза. Ни малейшего сивушного духа, лишь слегка отдает лесом и
травами, а спичку поднесешь - чистая аква вита, горит ярким синим пламенем. А еще
развязывает языки, кружит головы и валит с ног самых крепких мужиков. Та еще огненная
водица, с ней ухо нужно держать востро.
- Ну, благословясь, будем. - Бродов-старший поднял стакашек, на мгновение замер,
посмотрел на Данилу: - За тебя, сынок. Расти большой.
Данила ему нравился. И даже не потому, что сын, наследник, кровинка, а потому что
мужик в него, Бродова-старшего, пошел. Вырвался из океана-тайги к настоящим морям,
выучился, заматерел, офицером стал. Старшим, морским, вперед положенного срока. И
потом, когда приперло, жопу никому лизать не стал, плюнул и на карьеру, и на чины, в
одной шинелишке вернулся домой. И ведь не пропал, не сгинул, показал себя, в люди
выбился. Да еще как выбился. Ладный мужик, бродовской породы. Такой и на зоне будет
человек. Хотя упаси его, господи, от напасти такой, сохрани и пронеси. Самого-то Глеба
Ивановича бог не уберег, положил ему однажды путь извилистый, тернистый - за
колючий орнамент. Только там старший Бродов не потерялся, выжил, остался человеком.
Хотя и понял со всей отчетливостью, что не в больших деньгах счастье. Освободился по
УДО , вернулся домой и с тех пор ни-ни, на золотые горы не зарился. Занялся хозяйством,
слился с землей, летом, ближе к осени, подавался в тайгу - за панцуем, за корнем жизни
женьшенем, говорят, рожденным от удара молнии . И ведь везло же ему чертовски, ни
разу не возвращался без добычи. Причем не без какого-нибудь там панцуя-танзаны - в
руки ему шли сипие и упие, а однажды он нашел шестилистный липие . Вот было шумуто,
гаму. И денег...
Графинчик между тем потихонечку пустел, брусничная аква вита летела птицей под
оленину, неспешно текла, согревала душу, по-родственному сердечная негромкая беседа.
Потом все захотели песен и затянули ладно, хором, с подголосками: "Ох ты горе мое горе,
злая мачеха Сибирь". Хорошо пели у Бродовых, слаженно, с чувством, с душой. Правда, не
долго - едва дошли до баллады о бродяге, который Байкал переехал, как в окошко
постучали. Это по-соседски зашел на огонек знакомец Бродова-старшего, бурят Хагдаев.
Собственно, не просто знакомый - любезный друг, испытанный подельник, правая рука.
Свой человек в доску.
- Здравствуйте, однако, - ухмыльнулся он, показал прокуренные зубы и, будучи
немедленно определен за стол, шмыгнул носом дружески и добро. - Ну что, Данилка, как
дела? Как, командир, однако, живешь-можешь?
Вот так, хоть и ростом под потолок, и плечищи не про всякую дверь, а все одно -
Данилка. Даром что столько лет прошло, все одно остался Бродов-младший для Хагдаева
мальчишкой. Шустрым пареньком, трепетно внимающим занимательнейшим байкам - о
Золотой Бабе, о Чертовой скале, о легендарной бурятской шаманке Одэгон, очень-очень
сильной шаманке, однако. Да, что-что, а рассказывать Хагдаев умел, да и темы разговоров
знал не понаслышке. Потому как сам происходил с байкальского острова Ольхон,
энергетического центра всей великой Сибири, из тамошних шаманов, и та самая ведунья
Одэгон приходилась ему дальней Родней. Все предки у Хагдаева скакали на бубне,
который по шаманским понятиям является конем, а колотушка - кнутом, по всем трем
мирам, Нижнему, Среднему и Верхнему. Они почитали верховного бога Бурхана и
врачевали людей, так что хочешь не хочешь, а получил он в наследство неподъемное
бремя сокровеннейших знаний. Однако же держался скромно, в бубен хэсэ не бил,
использовал свои волшебные способности для нужд сугубо земных - отыскивал в трясине
для Бродова-старшего все эти "Камацу", "Като" и "Катерпиллеры". Ну а еще попутно
общался с Бродовым-младшим - своих-то детей у Хагдаева не было. Кого только ни
просил - и хозяев скалы Саган-Заба Бурал саган нойона с Буралше саган хатан, и духов
горы Сахюртэ Сарма саган нойона с Сахюртэ саган хатан, и рядовых бо
...Закладка в соц.сетях
