Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...свистел ветер, и меня вновь охватило чувство одиночества, которое я всегда
испытывал в подобных ситуациях, - рев ветра заглушает не только все окружающие звуки,
но все наши ощущения.
Я постепенно успокаивался и в то же время все больше возбуждался, чувствовал себя
все более несчастным.
Мариус обнял меня точно так же, как это делала Габриэль, и меня совершенно не
интересовало, куда мы направляемся, а потому я был очень удивлен, когда увидел перед
собой небольшую бухту, в которой покачивалась на якоре лодка с одной парой весел.
Мы остановились, и я вновь стал просить Мариуса простить меня.
- Мне действительно очень жаль, что все так получилось! Клянусь тебе! Я не верил...
- Только не говори мне, что ты жалеешь, - спокойно ответил Мариус. - На самом деле
теперь, когда ты чувствуешь себя в безопасности, а не валяешься, как раздавленная яичная
скорлупа, на полу святилища, ты ни капельки не жалеешь о случившемся.
- Но ведь дело совсем не в этом, - ответил я и разрыдался.
Достав носовой платок - непременную принадлежность джентльмена восемнадцатого
века, - я вытер кровь с лица. Меня по-прежнему не покидало ощущение ее объятий, вкуса ее
крови. Я заново переживал все происшедшее. Если бы Мариус не появился так вовремя...
- Но что все-таки произошло, Мариус? Что ты увидел?
- Мне очень хотелось бы оказаться там, где он не сможет нас услышать, - устало
ответил он. - Сейчас просто безумие говорить или думать о том, что может возбудить его
еще больше. Я должен подождать и позволить ему впасть в прежнее состояние.
Он повернулся ко мне спиной, кипя от ярости.
Но разве мог я заставить себя не думать об этом? Как бы мне хотелось выбросить из
головы все мысли! Но они так же, как и ее кровь, стали неотъемлемой частью моего
существа. Внутри ее холодного тела был по-прежнему заключен разум, у нее сохранился
аппетит, и ее пылающая душа горячими волнами разливалась сейчас по моим венам. Я не
сомневался, что именно Энкил мертвой хваткой сдерживает ее. Я возненавидел его!
Возжаждал уничтожить его! В голову мне одна за другой приходили самые безумные идеи, я
строил невероятные планы относительно того, каким образом можно убить его, не подвергая
опасности нас и сохранив Акашу.
Однако мечты мои не имели никакого смысла. Ведь сначала демоны проникли в его
тело... А что если все произошло совсем не так?..
- Мальчишка! И думать об этом не смей! - вспылил Мариус.
Я опять заплакал. Я ощущал прикосновение ее губ к своей шее, а на моих губах
оставался вкус ее крови. Я взглянул на разбросанные по ночному небу звезды, и в эти
минуты даже они, грандиозные и вечные в своем величии, показались мне бессмысленными
и заключающими в себе угрозу. Я едва сдерживался, чтобы не закричать, комок подступил к
горлу.
Воздействие ее крови постепенно уменьшалось. Прояснившееся зрение вновь
затуманилось, я снова ощущал свое тело. Наверное, я в чем-то стал сильнее, но волшебство и
магия исчезли.
- Что с тобой, Мариус? - стараясь перекричать вой ветра, окликнул я. - Не сердись на
меня! Не бросай меня! Я не могу...
- Тс-с-с, Лестат, - сказал он, вернувшись и беря меня за руку, - пусть тебя не
беспокоит мой гнев. Он не имеет к тебе никакого отношения. Дай мне немного времени,
чтобы прийти в себя.
- Только скажи мне, ты видел, что произошло между нами?
Он какое-то время смотрел на море, где на фоне совершенно черной воды белели
пенные гребни.
- Да, видел, - наконец ответил он.
- Я взял скрипку и хотел поиграть на ней для них. Я не думал...
- Да, конечно, я понимаю...
- Я не думал, что музыка так на них подействует, особенно такая музыка, столь
странная и чужая для них... ты же знаешь, как скрипка...
- Да, я понимаю...
- Мариус, она, она дала мне... и она взяла...
- Знаю.
- А он держит ее там! Она его пленница!
- Лестат, умоляю... - Он улыбнулся, и улыбка его была усталой и печальной.
- Запри его в темницу, Мариус, так же как это сделали они! И освободи ее!
- Ты бредишь, мой мальчик, ты просто бредишь.
Он повернулся и пошел прочь, жестом приказав мне оставить его в покое. Он
спустился к самому морю и ходил взад и вперед по песчаному пляжу, не обращая внимания
на лижущие его ноги волны.
Я вновь попытался взять себя в руки. Мне казалось, что, кроме этого острова, я вообще
нигде и никогда не был, казалось нереальным, что где-то существует мир смертных и что
невероятная трагедия Тех, Кого Следует Оберегать, и исходящая от них угроза неведомы
никому по ту сторону этих мокрых, блестящих скал.
Наконец Мариус снова подошел ко мне.
- Послушай меня, Лестат, - сказал он. - К западу отсюда есть остров, который не
находится под моей защитой. На его северной оконечности расположен греческий город со
множеством прибрежных таверн, открытых для моряков всю ночь. Садись в лодку и
отправляйся туда. Займись охотой и забудь обо всем, что здесь произошло. уясни для себя те
новые возможности, которые ты получил вместе с ее кровью. Но постарайся не думать ни о
ней, ни о нем. А самое главное, постарайся ничего не замышлять против него. Перед
рассветом возвращайся обратно в дом. Это не составит для тебя труда. Ты найдешь дюжину
открытых дверей и окон. Сделай так, как я прошу. Ради меня.
Я опустил голову. Во всем поднебесном мире существовало только одно, что могло
отвлечь меня и выветрить из моей головы все мысли - и благородные, и тревожные.
Человеческая кровь, человеческое сопротивление и человеческая смерть.
Я без возражений направился по мелководью к лодке.
Почти на заре я взглянул на свое отражение в металлическом зеркале, висящем на стене
грязного жилища моряка в одной из прибрежных гостиниц. Я увидел джентльмена в
парчовом сюртуке и отделанной кружевами рубашке, с порозовевшим от недавно выпитой
крови убитого мною человека лицом. За моей спиной распластался на столе мертвый
человек. В руках он все еще сжимал нож, которым чуть раньше пытался перерезать мне
горло. Там же стояла бутылка вина, в которое была подсыпана отрава и которое я упорно
отказывался пить, придумывая разного рода шутливые отговорки, пока наконец он не
потерял терпение и не решился использовать последнее средство. Его мертвый товарищ
валялся на кровати.
Я продолжал смотреть в зеркало на молодого повесу с копной светлых волос.
- Что ж, не будь я вампир Лестат... - произнес я вслух.
Однако вся кровь мира не могла избавить меня от ужасных видений, возникших перед
моими глазами, едва я вернулся к себе и лег отдыхать.
Я не мог перестать думать о ней и о том, ее ли смех я слышал во сне в прошлый раз. Я
не мог понять, почему вместе со своей кровью она не послала мне никаких видений. Но не
успел я закрыть глаза, как перед моим мысленным взором стали проноситься навеянные
магией и потому находящиеся за пределами сознания картины одна восхитительнее другой.
Мы вместе шли по огромному залу дворца - не этого, но тем не менее знакомого мне.
Кажется, это был дворец в Германии, где сочинял свою музыку Гайдн. И она говорила со
мной так спокойно и обыденно, словно делала это уже тысячи раз: "Расскажи мне обо всем -
о том, во что теперь верят люди, о том, что ими движет, обо всех изобретениях и чудесных
открытиях..." На ее голове была сделанная по последней моде шляпа с белым пером,
прикрепленным к широким полям, и с белой вуалью, повязанной поверх шляпы и
заканчивающейся бантом под подбородком. А ее лицо было таким юным...
Когда я открыл глаза, то сразу понял, что Мариус уже ждет меня. Действительно, я
застал его в своей комнате. Он стоял возле пустого футляра от скрипки, повернувшись
спиной к окну, за которым шумело море.
- Тебе придется уехать немедленно, малыш, - грустно сказал он. - Я надеялся, что у
нас будет больше времени, но увы... Лодка уже готова и ждет тебя.
- Это из-за моего поступка? - в отчаянии от того, что меня прогоняют, спросил я.
- Он устроил погром в святилище, - ответил Мариус, но тон его голоса призывал меня
сохранять спокойствие. Одной рукой он обнял меня за плечи, а в другую взял мою
дорожную сумку, и мы направились к двери. - Я прошу тебя уехать, потому что только так
мне удастся утихомирить его. Но я прошу тебя помнить не его гнев, а все то, что я рассказал
тебе, и не сомневаться, что мы встретимся вновь.
- Ты боишься его, Мариус?
- Нет, что ты, Лестат. Ты можешь быть спокоен. Он уже не раз вытворял нечто
подобное. Поверь, он сам не ведает, что творит. В этом я совершенно уверен. Он знает лишь
одно: кто-то посмел встать между ним и Акашей. Необходимо только время, чтобы он впал в
прежнее состояние.
Он снова использовал то же самое выражение: "впал в прежнее состояние".
- А она продолжает сидеть, словно не сходила с места?
- Я хочу, чтобы ты немедленно уехал, только потому, что не желаю провоцировать
его, - сказал Мариус, выходя вместе со мной из дома и направляясь к выбитым в склоне
горы ступеням. - Какой бы великой ни была наша способность одним усилием воли
заставлять двигаться предметы, воспламенять их или причинять какой-либо иной вред, она
не распространяется на большие расстояния. Вот почему я хочу, чтобы этой же ночью ты
уехал и отправился в Америку. Так ты сможешь скорее вернуться ко мне, когда его
возбуждение пройдет и он обо всем позабудет. А я не забуду ничего и буду тебя ждать.
Когда мы подошли к краю скалы, я увидел внизу стоящую в бухте галеру. Мне казалось
невероятным, что я должен покинуть Мариуса и уехать с острова прямо сейчас.
- Тебе нет нужды спускаться со мной, - промолвил я, беря у него из рук сумку и
стараясь не казаться чересчур удрученным. В конце концов, я сам во всем виноват. - Я не
хочу лить слезы в присутствии посторонних. Попрощаемся здесь.
- Если бы только мы могли побыть вместе хоть еще несколько ночей! - воскликнул
он. - Мы могли бы спокойно обдумать все, что произошло. Но моя любовь останется с тобой
навсегда. И постарайся не забывать то, что я говорил тебе. Когда мы встретимся вновь, у нас
будет множество тем для разговоров... - Он вдруг замолчал.
- В чем дело, Мариус?
- Скажи мне правду: ты жалеешь о том, что я нашел тебя в Каире и привез сюда?
- Как ты мог подумать об этом? Я жалею только об одном: о том, что уезжаю. А вдруг
я не смогу найти тебя снова, или ты не найдешь меня?
- Когда придет время, я непременно тебя найду. И помни: у тебя всегда есть
возможность позвать меня так же, как ты звал меня прежде. Когда я услышу твой зов, то
ради того, чтобы на него ответить, преодолею такие расстояния, какие никогда не стал бы
преодолевать по собственной воле. В нужный момент я непременно откликнусь на твой зов.
В этом можешь не сомневаться.
Я лишь молча кивнул. Мне хотелось сказать ему так много, но я не в силах был
вымолвить ни слова.
Мы долго стояли обнявшись. Потом я повернулся и начал медленно спускаться к морю.
Я ни разу не оглянулся и думаю, что Мариус понял почему.
17
Я сам не представлял себе, как сильно я нуждаюсь в "мире", пока мой корабль не
вошел наконец в мрачный и темный залив Сен-Жан и я не увидел на фоне ясного неба
черную рваную линию заболоченного берега.
Сознание того, что никто из мне подобных никогда не появлялся в этих первозданных
краях, одновременно и возбуждало, и пугало меня.
Еще до того, как наступило мое первое в Америке утро и взошло солнце, я успел
полюбить эту равнинную и болотистую страну в не меньшей степени, чем любил сухой и
жаркий Египет. Впоследствии я стал восхищаться ею больше, чем любым другим местом на
земле.
Волшебный запах сырой травы, свежей зелени листьев, розовых и желтых цветов
невиданной красоты был здесь на удивление силен. А красота огромной реки, мчащей
буро-коричневые воды мимо жалкой и убогой Пляс-д'Арме с ее маленьким собором, затмила
великолепие всех других рек, на которых я когда-либо бывал.
Невидимый, я беспрепятственно осматривал и изучал маленькую колонию с ее ветхими
домами, грязными улочками и проулками, спускающимися к морю, и испанскими солдатами,
слоняющимися у каталажки. Я подолгу бродил среди прибрежных лачуг и кабачков, забитых
вечно ссорящимися и дерущимися матросами, все свое свободное время проводящими за
игрой и развлекающимися с очаровательными смуглокожими карибскими женщинами. Мне
нравилось выходить за пределы колонии, чтобы полюбоваться бесшумными вспышками
молний, услышать далекие глухие раскаты грома, ощутить на своем теле теплые и нежные
струи летнего дождя.
Низко нависающие над землей крыши маленьких коттеджей блестели в лунном свете.
Отблески света играли на железных прутьях ворот возле красивых городских домов в
испанском стиле. Свет проникал сквозь кружево занавесей и чисто вымытые стекла дверей и
окон. Я бродил среди наспех построенных бунгало, беспорядочно разбросанных по окраинам
до самого защитного вала, заглядывал в окна и рассматривал отделанную позолотой мебель,
украшенные эмалью предметы обихода - словом, все те свидетельства цивилизации, которые
в столь варварски-диком месте казались поистине бесценными и чересчур утонченными.
Время от времени я встречал видение: пробирающегося по грязи истинного
французского джентльмена в белоснежном парике и изящном, сшитом по последней моде
сюртуке. Рядом с джентльменом шла жена в кринолине, а сопровождающий их черный раб в
высоко поднятых руках нес для них чистую обувь.
Мне казалось, что я оказался на всеми покинутой сторожевой заставе у входа в Сад Зла,
что моя родина и я сумеем сохраниться в Новом Орлеане, если, конечно, сохранится сам
Новый Орлеан. В этих первозданных, не знающих законов местах мои страдания должны
стихнуть, а исполнение заветных желаний доставит мне несравненное удовольствие.
В ту первую ночь, проведенную в зловонном и грязном рае, были минуты, когда я
страстно молился, чтобы, несмотря на все тайные возможности, каким-то образом стать
близким всем смертным. Быть может, я вовсе не чуждый людям изгой, а только неясное
воплощение совершенства человеческой души?
Древние истины и древняя магия, революции и новые изобретения - все вместе служат
лишь для того, чтобы отвлечь нас от страстей, которые так или иначе овладевают всеми
нами.
И в конце концов, устав от сложностей жизни, мы с нежностью вспоминаем далекие
времена, когда сидели на коленях у матери и каждый ее поцелуй в полной мере удовлетворял
все наши желания. Что же нам остается теперь, как не броситься в объятия того, что
заключает в себе одновременно и рай небесный, и ад, - в объятия собственной судьбы.
ИНТЕРВЬЮ С ВАМПИРОМ
Вот наконец и завершился мой рассказ о юности, воспитании и приключениях вампира
Лестата - история, которую я намеревался вам поведать. Теперь вы имеете представление о
легендах и магии древнего мира, тайну коих я раскрыл вам, несмотря на все запреты и
приказы.
Но это еще не конец моего повествования, хотя продолжать мне его совсем не по душе.
Но я должен хотя бы коротко рассказать вам о тех болезненных и неприятных для меня
событиях, которые в конце концов привели к тому, что в 1929 году я принял решение
скрыться глубоко под землей.
Это случилось через сто сорок лет после того, как я покинул остров Мариуса. И с тех
пор мы с Мариусом ни разу не встречались. Габриэль тоже была для меня потеряна -
казалось, навсегда. С тех пор как она исчезла в ту ночь в Каире, я ничего не слышал о ней ни
от смертных, ни от бессмертных, которых мне когда-либо приходилось встречать.
В двадцатом веке я приготовил для себя могилу, тело и душа мои были изранены, я был
совершенно одинок и очень устал.
Я прожил свою "смертную жизнь", как советовал мне Мариус. Однако я не имею права
винить его в том, что я совершил множество ужасных ошибок, и в том, как я прожил эту
"смертную жизнь".
Все мои поступки были обусловлены только проявлениями моего своеволия. Я не
желал прислушиваться ни к советам, ни к предостережениям и приносил с собой повсюду
трагедии и несчастья. И все же не могу отрицать, что были у меня и счастливые мгновения.
Без малого семьдесят лет рядом со мной были мои создания - Луи и Клодия, двое самых
чудесных и великолепных бессмертных, которые когда-либо существовали на земле. И у нас
с ними были самые тесные отношения.
Вскоре после приезда в колонию я страстно полюбил Луи - юного плантатора с
темными волосами, утонченной речью и изящными манерами, который своим цинизмом и
склонностью к саморазрушению так напоминал мне моего дорогого Николя.
Так же, как и Ники, он обладал мрачной силой, мятежным духом, мучительной
способностью и верить, и не верить, и в конце концов впадать в беспредельное отчаяние.
Однако та власть, которую имел надо мной Луи, ни в какое сравнение не шла с моей
привязанностью к Ники. Даже в те моменты, когда Луи поступал со мной чрезвычайно
жестоко, он вызывал в глубине моей души нежность. Меня покоряла его поразительная
зависимость, подкупало его восхищение каждым моим словом и жестом.
Он приводил меня в восторг своей наивностью, странной, свойственной буржуа верой в
то, что Бог всегда остается Богом, даже если этот Бог напрочь отвернулся от людей, что
границы этого маленького, лишенного всех надежд мира лежат между проклятием и
спасением.
Луи был натурой страдающей, он любил смертных еще сильнее, чем я. Иногда я думал
о том, что воспринимаю Луи и необходимость заботиться о нем как кару за все, что
произошло с Ники. Может, я создал Луи, чтобы он стал моей совестью и год за годом
определял ту меру наказания и раскаяния, которой я заслуживал?
Но я любил его всей душой. В самые тяжелые минуты я в отчаянии прижимал его к
себе, старался постоянно держать рядом, и это были, пожалуй, наиболее эгоистичные и
импульсивные мои поступки за всю бессмертную жизнь. Создав сначала Луи, а потом для
него и ради него Клодию - этого вечного и невыразимо прекрасного ребенка-вампира, - я
совершил одно из самых непозволительных преступлений.
К тому моменту, когда я ее создал, она успела прожить не более шести лет своей
коротенькой смертной жизни. И хотя она все равно бы умерла, не сделай я того, что сделал, -
так же как умер бы Луи, если бы я не взял его к себе, - с моей стороны это был дерзкий
вызов богам, за который впоследствии нам с Клодией пришлось расплатиться сполна.
Однако обо всем этом рассказал Луи в своем "Интервью с вампиром". Несмотря на все
противоречия и абсолютное непонимание многих событий и явлений, ему удалось точно
передать те обстоятельства, при которых Клодия, Луи и я встретились, и атмосферу, в
которой мы прожили вместе шестьдесят пять лет.
В течение всего этого времени мы были самыми совершенными воплощениями нам
подобных - трое приносящих смерть охотников, одетых в шелк и бархат, наслаждающихся
таинственностью собственного существования в таком великолепном городе, каким был
Новый Орлеан. Этот город позволял нам буквально купаться в роскоши и беспрерывно
поставлял нам новых жертв.
И хотя Луи не знал этого, когда создавал свою летопись, шестьдесят пять лет - это
поистине феноменальный срок для любых связей и отношений в нашей среде.
Что же касается той лжи, которую он напридумывал, то я прощаю его, потому что
причиной тому послужили его богатое воображение, горечь и ожесточение, которые он
носил в своем сердце, и его тщеславие, в конечном счете не столь уж сильное. Я намеренно
не проявлял при нем и половины своих возможностей, ибо он мучился сознанием
неизгладимой вины и испытывал отвращение к превращенному себе.
Даже его необыкновенная красота и бесконечное очарование оставались для него
тайной. Мне кажется, заявление о том, что я стремился завладеть им ради плантаций, можно
объяснить скорее его скромностью, чем глупостью.
Я вполне понимаю и его убеждение в том, что я был простым крестьянином. В конце
концов, он был одновременно утонченным и ограниченным сыном среднего класса,
претендующим, как и все колонисты-плантаторы, на истинный аристократизм, хотя он
понятия не имел о настоящих аристократах, а я происходил из древнего рода
феодалов-землевладельцев, и мои предки имели обыкновение облизывать пальцы во время
обеда и швырять через плечо кости собакам.
Когда он заявляет, что я издевался над невинными людьми, сначала заводя с ними
дружбу, а потом убивая их, откуда ему знать, что я охотился почти исключительно на
жуликов, воров и убийц, храня верность данной себе в душе клятве убивать только всякого
рода злодеев. Я и сам не ожидал от себя столь твердого соблюдения собственного обета.
Молодой француз-плантатор, например, которого Луи так идеализирует в своем рассказе, на
самом деле был распутником, убийцей и карточным шулером. В тот момент, когда я убил
его, он был готов уже подписать документы и отдать принадлежащую его семье плантацию в
уплату карточного долга. А те две проститутки, которых я убил на глазах у Луи только ради
того, чтобы досадить ему, напоили и ограбили многих матросов, которых после этого уже
никто не видел в живых.
Впрочем, все это действительно незначительные мелочи. Он рассказал обо всем так,
как сам воспринимал и оценивал события.
По сути своей Луи был поистине кладезем пороков и изъянов, демоном, который как
никто другой умел произвести обманчивое впечатление и показаться вполне человечным.
Даже Мариус не смог бы вообразить себе столь сострадательное и склонное к
размышлениям существо, джентльмена до мозга костей, додумавшегося учить Клодию
пользоваться столовыми приборами, притом что она, благослови Господи ее черную душу,
совершенно не нуждалась ни в ложке, ни в вилке.
Его полная слепота в отношении порывов и переживаний других была неотъемлемой
частью его очарования наряду с беспорядочной гривой черных волос и вечно трагическим
выражением, застывшим в его зеленых глазах.
Стоит, ли мне рассказывать вам о том, как, несчастный и охваченный беспокойством,
он не раз приходил ко мне и умолял никогда его не покидать, о наших с ним разговорах, о
том, как мы разыгрывали перед Клодией сценки из пьес Шекспира, чтобы хоть немного
развлечь ее, или рука об руку отправлялись в прибрежные кабачки или на респектабельные
балы, чтобы потанцевать с очаровательными смуглокожими квартеронками?
Все это вы можете прочесть между строк и обо всем догадаться.
Важно лишь то, что, сделав его вампиром, я обманул и предал его. Так же как и
Клодию. И я прощаю ему глупости, которые он написал, потому что он рассказал правду о
мрачном удовлетворении, которое получали все мы и на которое совсем не имели права в те
прекрасные десятилетия девятнадцатого века, когда исчезли вычурность и чванливое
позерство прежних времен и чудесная музыка Моцарта и Гайдна уступила место
величественной музыке Бетховена, иногда казавшейся мне удивительно похожей на мои
воображаемые колокола ада.
У меня было все, что я хотел, что я всегда жаждал иметь. У меня были они.
Это позволяло мне хотя бы на время забыть о Габриэль, о Ники, даже о Мариусе и
пустых глазах и бесстрастных лицах Тех, Кого Следует Оберегать, о ледяном прикосновении
руки Акаши и жаре, которым была наполнена ее кровь.
Однако я всегда хотел узнать еще очень многое. Чем можно объяснить столь
продолжительную жизнь, описанную им в "Интервью с вампиром"? Почему нам удалось
просуществовать столь долго?
В течение всего девятнадцатого века писатели "раскрывали секреты" вампиров.
Создание доктора Полидори - лорд Рутвен уступил место сэру Френсису Варнею, герою
дешевых ужастиков, а после появилась восхитительная и чувственная графиня Кармилла
Карнштейн Шеридана Ле Фану. И наконец - величайшая пародия на вампиров косматый
славянин граф Дракула, который, несмотря на умение превращаться в летучую мышь и
дематериализоваться, когда ему вздумается, как улитка ползает по стенам собственного
замка - видимо, ради собственного развлечения. Все эти выдуманные создания в
определенной мере удовлетворяли ненасытный аппетит любителей "средневековых и
фантастических романов".
Мы трое воплощали в себе самую сущность распространенных в девятнадцатом веке
представлений о нам подобных - мы были холодны и надменны, как истинные аристократы,
всегда элегантны и совершенно безжалостны, мы были преданы друг другу и всегда готовы
защищать свои владения. Правда, никто из нам подобных нас не тревожил.
Возможно, нам удалось поймать тот самый подходящий момент в истории и найти
необходимый баланс между чудовищным и человеческим. Уловить время, когда рожденная
моим воображением "романтика вампиров" должна была обрести свое очарование и
воплотиться в развевающемся черном плаще, черном цилиндре и в выбивающихся из-под
лиловой ленты сверкающих локонах маленькой девочки, волнами падающих на пышные
рукава ее полупрозрачного шелкового платья.
Но что же я сделал с Клодией? И когда должен был наступить для меня момент
расплаты? Сколько еще времени могла она мириться с ролью нашей музы, нашего ночного
вдохновения, единственного общего для нас с Луи объекта поклонения и вечной тайны,
навсегда связавшей нас крепкими узами?
Можно ли воспринимать как нечто неизбежное то, что она, девочка, которой никогда
не суждено было стать женщиной, нанесет столь сокрушительный удар своему
демону-создателю, который обрек ее на вечное обладание миниатюрным кукольным телом?
Мне следовало бы прислушаться к предостережению Мариуса. Прежде чем проводить
рискованный эксперимент и создавать вампира из "столь неподходящего материала", я
должен был как следует все обдумать.
Однако со мной произошло примерно то же, что и тогда, когда я осмелился играть на
скрипке для Акаши. Я просто-напросто пожелал сделать это. Мне захотелось посмотреть,
что из этого выйдет, что произойдет с прекрасной маленькой девочкой.
Ах, Лестат, Лестат, ты заслужил все, что случилось с тобой! Тебе ни в коем случае
нельзя умирать, ибо ты обречен вечно быть заточенным в аду.
Ну почему, хотя бы из эгоизма, я не прислушался к советам, которые мне давали?
Почему я ничему не научился ни у одного из моих наставников - ни у Габриэль, ни у
Армана, ни у Мариуса? Впрочем, я никогда никого не слушал. По тем или иным причинам я
не мог это делать.
Должен признаться, что даже сейчас я не
...Закладка в соц.сетях
