Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...жалею о том, что встретил Клодию, о том, что
провел с нею рядом столько времени, доверяя ей все свои тайны. Я не могу сказать, что
хотел бы никогда не слышать ее чудесный смех, эхом разносившийся по полутемным,
освещенным газовыми лампами комнатам нашего дома, столь похожего на дом
обыкновенных смертных с его покрытой лаком мебелью, потемневшими от времени
картинами и латунными цветочными горшками. Клодия была моим испорченным ребенком,
моей возлюбленной, квинтэссенцией моего зла. Клодия разбила мне сердце.
И однажды душной весенней ночью 1860 года она решила свести со мной счеты. Она
обманула меня, заманила в ловушку, напоила отравой, а потом множество раз проткнула
ножом мое тело, пока почти вся до последней капли кровь не покинула мои истерзанные
сосуды. У меня не оказалось даже нескольких бесценных секунд, позволивших бы исцелить
мои раны.
Я не виню ее за это. Вполне возможно, что на ее месте я поступил бы точно так же.
Мне никогда не забыть тех безумных мгновений! Они не изгладятся из моей памяти,
пока я жив. Ее коварство причинило мне не меньшую боль, чем лезвие ножа, перерезавшее
мне горло и рассекшее мое сердце. Не проходит и ночи, чтобы я не вспомнил ту пропасть,
которая разверзлась подо мной в те минуты, и свое стремительное погружение в состояние,
близкое к человеческой смерти. И всем этим я обязан Клодии.
Однако по мере того как кровь покидала мое тело, унося с собой последние силы, я
мысленно переносился во времена гораздо более далекие, чем те, когда была создана
обреченная на гибель семья вампиров, обитающая в райском уголке с обоями на стенах и
кружевными занавесями. Я увидел таинственные земли и окутанные туманом леса, где
древний бог Дионис снова и снова испытывал мучения, когда плоть его разрывалась и кровь
покидала тело.
Даже если все это не имело значения, присутствовал определенный налет соответствия,
поразительное повторение прежней темы.
Вновь бог умирает. И вновь воскресает. Только на этот раз нет ни спасения, ни
искупления.
Мариус говорил мне, что благодаря крови Акаши я смогу пережить такие катастрофы и
бедствия, которые способны уничтожить большинство нам подобных.
Позже, когда, всеми покинутый, я лежал в зловонном болоте, я чувствовал, как жажда
заставляет мое тело восстанавливать прежнюю форму, как жажда приводит в движение мои
члены. Ощущал, как челюсти мои раскрываются в протухшей воде и зубы ищут
теплокровных существ, способных восстановить мои силы и помочь мне пройти долгий путь
возвращения.
А три ночи спустя, когда мои детки вновь нанесли мне поражение и оставили навеки в
ослепительном пламени, охватившем наш дом, именно древняя кровь Акаши, Магнуса и
Мариуса поддерживала меня, пока я с величайшим трудом выбирался из адского огня.
Однако без нового глотка этой целительной крови я был обречен уповать лишь на
милосердие времени и долго, очень долго вынужден был залечивать свои раны.
То, что случилось со мной потом, Луи не мог описать в своем романе. Ему не могло
быть известно, как, многие годы оставаясь искалеченным, изуродованным чудовищем, я
вынужден был скрываться от людей и охотиться только на слабых или совсем еще юных.
Мне постоянно угрожала опасность со стороны моих же жертв, и я превратился в полную
противоположность тому романтическому демону, каким был прежде. Теперь я скорее
наводил ужас, чем доставлял наслаждение, и больше всего походил на грязных и одетых в
лохмотья древних призраков с кладбища Невинных мучеников.
Нанесенные раны оказали влияние и на мой дух, и на мой разум. А если я осмеливался
взглянуть на себя в зеркало, то, что я видел там, приводило меня в дрожь.
Однако ни разу за все это время я не позвал Мариуса, не попытался докричаться до
него. Я не в силах был просить у него хоть каплю его целительной крови. Уж лучше целый
век провести в чистилище, чем испытать на себе презрение Мариуса. Лучше страдать от
одиночества и отвращения к самому себе, чем узнать, что ему известно все, что я натворил, и
что он давно отвернулся от меня.
Что же касается Габриэль, которая, несомненно, простила бы мне все, что угодно, и
кровь которой была достаточно сильна, чтобы ускорить мое выздоровление, то я не имел ни
малейшего понятия о том, где ее искать.
Когда наконец я достаточно окреп, чтобы перенести путешествие в Европу, я
отправился к единственному существу, к которому мог обратиться за помощью. Я поехал к
Арману - по-прежнему жил на подаренной мною ему земле, в той самой башне, в которой
Магнус сделал меня вампиром. Арман все еще руководил процветающей труппой Театра
вампиров на бульваре Тамплиеров. Театр принадлежал мне до сих пор. В конце концов, я не
обязан ничего объяснять Арману. А вот Арман мне кое-чем обязан.
Когда он вышел на мой стук, чтобы открыть дверь, я был буквально потрясен его
видом.
В строгом, великолепно сшитом черном сюртуке, с коротко остриженными волосами
вместо прежних кудрей эпохи Возрождения, он словно сошел со страниц романов Диккенса.
Его вечно юное лицо было невинным, как у Дэвида Копперфильда, и гордым, как у
Стирфорта. Ни то, ни другое совершенно не соответствовало его внутренней сущности.
При виде меня лицо его на мгновение вспыхнуло искренней радостью, но потом он
медленным взглядом обвел мою фигуру, взглянул на покрывающие лицо и руки шрамы и
тихо, едва ли не сочувственно, произнес:
- Входи, Лестат.
Он взял меня за руку, и мы вместе прошли по дому, построенному им у подножия
башни Магнуса, мрачному и унылому, выдержанному в духе байронических ужасов
странного нынешнего века.
- Ты знаешь, что ходили слухи, будто ты пропал или погиб где-то в Египте или на
Дальнем Востоке? - скороговоркой и на вполне современном французском спросил он.
Таким оживленным я никогда его не видел. Он вполне овладел умением притворяться
обыкновенным живым человеком. - Ты исчез вместе со старым веком, и с тех пор никто о
тебе ничего не слышал.
- А о Габриэль? - тут же спросил я, сам удивляясь тому, что не задал ему этот вопрос
прямо с порога.
- Никто ее не встречал и ничего о ней не слышал с того момента, когда вы вместе
уехали из Парижа, - ответил он.
И снова он с нежностью обвел меня взглядом. Он старался скрыть свое возбуждение,
но я отчетливо ощущал его лихорадочное состояние, словно огонь, горящий поблизости. Я
знал, что он пытается прочесть мои мысли.
- Что произошло с тобой? - поинтересовался он.
Его явно озадачили мои шрамы. Их было чересчур много, и они были слишком
серьезными, а это свидетельствовало об угрожавшей мне смертельной опасности. Я вдруг
испугался, что в смущении и растерянности позволю ему увидеть всю правду, все то, что
много лет назад Мариус строго запретил мне открывать кому-либо.
Однако из меня вдруг потоком хлынули образы, рассказывающие историю моих
отношений с Луи и Клодией. Я опустил только одну весьма важную деталь: что Клодия была
еще ребенком.
Я вкратце рассказал ему о годах, проведенных в Луизиане, о том, как в конце концов
они, как он когда-то предсказывал, восстали против меня. Без обмана и гордости я признался
ему во всем и объяснил, что сейчас очень нуждаюсь в его крови. Я испытывал
неутихающую, бесконечную боль, сначала раскрывая перед ним свою жизнь, а потом
чувствуя, как он обдумывает все мною сказанное. Боль от того, что я вынужден признать его
правоту. Да, я рассказал ему не все. Но в главном он не ошибся.
Не стану утверждать, но мне показалось, что лицо его сделалось вдруг печальным. Во
всяком случае, я не увидел на нем выражения торжества. Когда я жестикулировал, он
исподволь наблюдал за моими дрожащими руками. А если я запинался, он терпеливо ждал,
давая мне возможность найти нужные слова.
Несколько капель его крови, шепотом говорил я, ускорят мое выздоровление, прояснят
мысли. Стараясь, чтобы слова мои не прозвучали высокомерно или требовательно, я все же
напомнил ему о том, что именно я отдал в его полное распоряжение эту башню и подарил
ему золото, на которое он смог построить себе дом, что я все еще остаюсь владельцем Театра
вампиров, и сказал, что он, конечно же, в силах оказать мне столь небольшую личную
услугу. Я был настолько слаб, беспомощен и испуган, что мои слова могли показаться на
редкость наивными. Я испытывал невыносимую жажду. Пылающий в камине огонь будил в
моей душе тревогу. Отблески света, играющие на рисунке дерева, из которого была сделана
стоящая вокруг мебель, превращались в то появляющиеся перед моими глазами, то вновь
исчезающие лица.
- Я не хочу оставаться в Париже, - говорил я. - Не хочу беспокоить ни тебя, ни
общество в театре. Я только прошу тебя об этом маленьком одолжении. Прошу... - Вся моя
храбрость куда-то улетучилась, и я замолчал.
Молчание длилось довольно долго.
- Расскажи мне побольше об этом Луи, - наконец попросил он.
Непрошеные слезы навернулись мне на глаза Я вновь начал твердить что-то о
неистребимой человечности Луи, о его способности воспринимать и понимать то, что не в
силах понять другие бессмертные. Забыв об осторожности, я проболтался о том, о чем
собирался промолчать, - о том, что напал на меня вовсе не Луи. Это была Клодия...
Я заметил, что он несколько оживился и щеки его вспыхнули.
- Их видели здесь, в Париже, - мягко произнес он. - И она вовсе не женщина. Это
вампир-дитя.
Я плохо помню, что говорил потом. Возможно, пытался объяснить свою ошибку.
Может, признавал, что мне нет оправдания в этом поступке. А быть может, я вновь
попытался вернуться к разговору о цели моего прихода, о том, в чем я так нуждался и что
жаждал получить... Помню только, что чувствовал себя чрезвычайно униженным, когда он
вновь провел меня по дому и усадил в ожидавший снаружи экипаж, объяснив, что я должен
немедленно поехать вместе с ним в Театр вампиров.
- Ну как ты не понимаешь, - сопротивлялся я, - я не могу туда ехать. Я не хочу
встречаться в таком виде с остальными. Ты должен остановить экипаж. Должен сделать то, о
чем я прошу.
- Нет, это ты получишь позже, - очень мягко и почти нежно ответил он.
Мы уже ехали по шумным и заполненным толпами народа улицам Парижа. Я не
узнавал его, это был совсем не тот город, который я знал и помнил. Огромный город словно
возник из какого-то кошмара - по широким заасфальтированным бульварам с грохотом
катились странные паровые поезда. Никогда еще дым и грязь индустриального века не
казались мне столь ужасными, как здесь, в этом Городе Света.
Я смутно помню, как почти насильно он вытащил меня из экипажа, как,
подталкиваемый им, я, спотыкаясь, пересек широкий тротуар и оказался перед дверью
театра. Что же это за место? Что это за огромное здание? Неужели я стою на бульваре
Тамплиеров? Потом мы спустились в ужасное подземелье, на стенах которого я увидел
безобразные копии самых кровавых полотен Гойи, Брейгеля и Босха.
В конце концов я очутился на полу камеры с кирпичными стенами - умирающий от
жажды, не в силах даже выкрикнуть проклятия в его адрес. Царящая вокруг непроглядная
тьма вибрировала от грохота проезжающих наверху омнибусов и трамваев, время от времени
до моих ушей доносился пронзительный скрежет железных колес.
В какой-то момент я почувствовал, что рядом в темноте находится человек. Но человек
этот был мертв. Холодная, вызывающая тошноту кровь. Нет ничего ужаснее, чем питаться
такой кровью, лежать на липком трупе и пытаться высосать из него жалкие остатки.
Потом вновь появился Арман. Он стоял совершенно неподвижно и в своей
белоснежной рубашке и черном сюртуке казался таким чистым, таким неземным... Едва
слышно он шептал мне что-то о Луи и о Клодии, о том, что должен состояться своего рода
суд. Он опустился возле меня на колени, словно на минуту забыв о том, что смертный
юноша в его положении, истинный джентльмен, никогда бы не стал сидеть вот так в столь
грязном и сыром месте.
- Ты должен при всех заявить, что это сделала именно она, - сказал он.
И тут я увидел остальных - молодых, новых и незнакомых мне, которые по очереди
подходили к двери, чтобы взглянуть на меня.
- Раздобудьте для него одежду, - приказал им Арман, положив руку мне на плечо. -
Наш потерянный, потерпевший поражение господин должен выглядеть вполне
презентабельно. Так, как он привык выглядеть всегда.
Я стал умолять дать мне возможность поговорить с Элени, Феликсом или Лораном, но
они только смеялись. Они никогда даже не слышали таких имен. И имя Габриэль ровным
счетом ничего для них не значило.
Где же сейчас Мариус?! Сколько стран, рек и гор лежит между нами?! Слышит ли он
все, что здесь творится?
Наверху, в театре, согнанные сюда, как овцы в загон, смертные зрители оглушительно
топали по деревянным лестницам и полам.
Я мечтал вырваться отсюда и вернуться обратно в Луизиану, а там пусть время делает
свою неизбежную работу. Мечтал снова скрыться под землей, вновь ощутить ее прохладные
объятия, как это уже было однажды в Каире. Я думал о Луи и Клодии, мечтал о том, чтобы
мы вновь оказались вместе.
В моих видениях Клодия каким-то чудесным образом выросла и превратилась в
очаровательную молодую женщину, которая говорила мне со смехом: "Видишь? Вот зачем я
приехала в Париж - чтобы узнать, как это делается!"
Я опасался, что совершил роковую ошибку, боялся, что мне никогда уже не удастся
выйти отсюда, что я буду погребен здесь и обречен на вечную жажду, как те несчастные за
стенами склепа кладбища Невинных мучеников. Я заикался и плакал, пытаясь поговорить с
Арманом. И вдруг я понял, что Армана уже нет. Если даже он и приходил, то ушел очень
быстро. Или у меня уже начались галлюцинации?
Я так мечтал о жертве, о теплой и еще живой жертве.
- Умоляю! Дайте ее мне! - кричал я и слышал голос Армана:
- Ты получишь ее только тогда, когда скажешь то, что я тебе велел.
Это был суд толпы монстров, трибунал белолицых демонов, извергающих поток
обвинений. Отчаянные мольбы Луи... Клодия, в немом молчании не сводящая с меня
взгляда... И мой собственный голос, подтверждающий, что именно она это сделала, а потом
выкрикивающий ругательства в адрес Армана, который с невинным, как всегда, выражением
сияющего лица вновь увел меня в темноту.
- Ты сделал все как надо, Лестат. Ты поступил правильно.
Что я сделал? Свидетельствовал против них и подтвердил, что они нарушили древние
законы? Что осмелились восстать против предводителя общества? Да что они знают о
древних законах! Я кричал и звал Луи. А потом в темноте я пил кровь, кровь еще живой
жертвы. Но это не была исцеляющая кровь. Это была просто кровь.
Мы снова ехали в экипаже. Шел дождь. Мы мчались через поля. Потом мы долго
поднимались по лестнице, пока не оказались на крыше башни. В руках я держал испачканное
кровью желтое платьице Клодии. Я видел то ужасное место, где лучи солнца испепелили ее.
- Развейте прах, - попросил я, но никто не сдвинулся с места.
Разорванное и окровавленное желтое платьице лежало на полу камеры. Теперь оно
было у меня в руках.
- Надеюсь, ее прах развеют? - спросил я.
- Разве ты сам не хотел справедливости? - откликнулся Арман.
Черный шерстяной плащ был плотно запахнут, чтобы защитить его от ветра. После
недавней охоты лицо его казалось темным.
Что общего имело все происшедшее со справедливостью? И зачем я сжимал сейчас в
кулаке эту вещицу, это крохотное платьице?
Бросив взгляд с зубчатой стены башни Магнуса на город, я увидел, что тот подступил
совсем близко. Он уже протягивал свои длинные руки, чтобы заключить в объятия и башню,
куда долетал теперь отвратительный запах фабричного дыма.
Стоя возле железных перил, Арман пристально смотрел на меня, и в эти минуты он
показался мне таким же юным, как и Клодия. "А главное, будь уверен в том, что до момента
перерождения они успели прожить достаточно долго. Никогда, слышишь, никогда не имей
дело с такими юными существами, как Арман". Перед смертью она не сказала ни слова. Она
смотрела на тех, кто ее окружал, как на великанов, болтающих между собой на непонятном
ей языке. Глаза у Армана были красные.
- А Луи? Где он? - спросил я. - Его ведь не убили? Я его видел. Он вышел на улицу,
под дождь.
- За ним выслали погоню, - ответил он. - И уничтожили его.
Лжец с лицом мальчика из церковного хора.
- Останови их! Ты должен их остановить, пока еще есть время!...
Он покачал головой.
- Почему? Почему ты не можешь их остановить? Зачем ты вообще все это устроил -
суд и все остальное? Какое тебе дело до того, что они со мной сделали?
- С ним все кончено.
Сквозь вой ветра до меня донесся звук парового свистка. Отходит поезд мыслей...
отходит... И не хочет возвращаться обратно... Вернись, Луи, вернись...
- И ты не собираешься помогать мне? - в отчаянии воскликнул я.
Он подался вперед, и лицо его мгновенно изменилось, как менялось много-много лет
назад, как будто кипящий внутри гнев растопил и исказил его черты.
- Тебе, который уничтожил всех нас? Кто отнял у нас все? А почему ты решил, что я
стану тебе помогать? - С неузнаваемо искаженным лицом он подошел ближе. - Тебе,
который заставил нас писать свои имена на отвратительных афишах, кто сделал нас героями
дешевых романов и предметом обсуждения в парижских гостиных!
- Но ведь это не я! Ты же знаешь, что это не я! Клянусь!... Это не я!...
- Тебе, который раскрыл все наши секреты! Щеголю и франту, маркизу в белых
перчатках, демону в бархатном плаще!
- Просто безумие - обвинять меня во всем этом! Ты не имеешь права!
Я упорно защищался, но язык у меня так заплетался, что я сам с трудом понимал, что
говорю.
- В подземельях древнего кладбища мы жили почти как в раю. - Голос его стал вдруг
пронзительным и резким. - У нас была вера и была цель! И это ты, ты пришел к нам и разом
лишил нас всего! Что у нас теперь осталось? Ответь! Ничего, кроме любви друг к другу! А
что такое любовь для таких, как мы?!
- Неправда, это началось намного раньше. Ты не понимаешь. Ты никогда ничего не
понимал.
Но он меня не слушал. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Он подошел еще
ближе, и рука его темной молнией метнулась ко мне. Голова у меня резко запрокинулась, и я
увидел над головой небо, а чуть вдалеке - перевернутый вверх ногами Париж.
Я летел в пространстве.
Летел вниз мимо окон башни, пока наконец прямо передо мной не выросла выложенная
камнем дорога, принявшая меня в свои жесткие объятия. В моем бессмертном теле не
осталось ни одной целой косточки.
2
Прошло два года, прежде чем я окреп достаточно, чтобы сесть на корабль и
отправиться в Луизиану. Я все еще оставался серьезно искалеченным, не зажили и глубокие
шрамы. Однако мне необходимо было покинуть Европу, где я не смог ничего узнать ни о
потерянной Габриэль, ни о Мариусе, который, конечно же, осудил меня и вынес свой
приговор.
Мне хотелось домой. А дом мой был в Новом Орлеане, где было тепло, где круглый год
цвели прекрасные цветы и где благодаря неиссякаемому источнику богатства, оставленному
мне Магнусом, я по-прежнему оставался владельцем дюжины пустующих особняков с
разрушающимися белыми колоннами и покосившимися галереями, вокруг которых я мог
бродить.
Последние годы девятнадцатого века я провел затворником в одном из самых красивых
своих домов, который стоял в окружении вековых дубов всего в нескольких минутах ходьбы
от кладбища Лафайет в старом Садовом квартале.
При свете свечи или масляной лампы я читал подряд все книги, какие мне только
удавалось раздобыть. Точно так же когда-то сидела, запершись в спальне старинного замка,
Габриэль - с той только разницей, что в моих комнатах не было мебели. Повсюду от пола до
потолка возвышались стопки книг. Время от времени я собирался с силами и отправлялся в
библиотеку или книжный магазин, чтобы пополнить запасы для чтения, однако мои походы
становились все реже и реже. Я подписывался на периодические журналы и запасался
свечами, а также бутылями и оловянными канистрами с маслом.
Я не помню момент наступления двадцатого века, помню только, что все вокруг стало
еще более мрачным и уродливым, а красота, которую я знал и которой любовался в далеком
восемнадцатом веке, чем дальше, тем все больше казалась восхитительной сказочной
фантазией. Буржуазия строго придерживалась своих унылых и мрачных принципов, не
доверяя ни чувствам, ни порывам, так свойственным прошлым поколениям.
Мои зрение и мысли все плотнее окутывал туман. Я больше не охотился на людей. А
вампир не может выжить без человеческой крови и человеческих смертей. Я продолжал
существовать только благодаря домашним животным, которых отлавливал по соседству,
благодаря изнеженным и избалованным собакам и кошкам. Если же и их не удавалось
поймать, оставались толстые серые длиннохвостые крысы, которых я еще умел, подобно
сказочному Крысолову, подманивать к себе.
Однажды вечером я заставил себя совершить долгую прогулку по тихим и темным
улочкам к старому обшарпанному театру под названием "Счастливый час", расположенному
в квартале прибрежных трущоб. Мне хотелось взглянуть на новинку - немые движущиеся
картинки. Я завернулся в длинное пальто, шарф почти полностью скрывал мое изможденное
лицо, а костлявые руки прятались под перчатками. Меня привело в ужас хоть и
несовершенное, но все же изображение светлого дневного неба, появившееся на экране.
Однако я подумал, что унылые черно-белые тона вполне соответствуют духу бесцветного и
скучного двадцатого века.
О других бессмертных я даже не вспоминал. Однако время от времени возле моего
дома все же появлялись другие вампиры. Иногда это был какой-нибудь одинокий неопытный
юнец, случайно наткнувшийся на мое убежище, иногда - любознательный путешественник,
разыскивающий легендарного Лестата, чтобы умолять его поделиться своими
возможностями и властью. Подобные посещения для меня были поистине ужасны.
Даже тембр голоса бессмертного приводил меня в дрожь и заставлял забиваться в
самый дальний угол. Однако я тщательно исследовал разум каждого вновь прибывшего в
надежде получить хоть какие-нибудь вести о моей Габриэль. Впрочем, мои попытки не
увенчались успехом - никто о ней ничего не знал. После этого мне не оставалось ничего
другого, кроме как игнорировать несчастного представителя рода человеческого, которого
мне приносили демоны, тщетно рассчитывая таким образом расшевелить меня.
Однако все заканчивалось довольно быстро. Испуганный, разъяренный непрошеный
гость, выкрикивая в мой адрес проклятия, покидал дом и оставлял меня в тишине и покое.
Лежа в темноте, я старался ни о чем не думать.
Теперь я даже почти не читал. А если и читал, то главным образом журнал под
названием "Черная маска" с рассказами о бессовестных, ни во что не верящих людях нового
века - о ворах и жуликах, о грабителях банков, о детективах. Я старался хоть что-нибудь
запомнить, но я был слишком слаб. Я слишком устал.
Наконец однажды ранним вечером ко мне пришел Арман.
В первый момент мне показалось, что у меня галлюцинации. Он стоял совершенно
неподвижно у двери моей обшарпанной гостиной и казался еще более юным, чем всегда.
Шапка коротко остриженных золотистых волос и темный облегающий костюм еще больше
усиливали это впечатление.
Я лежал на спине прямо на полу возле разбитого окна и при свете луны читал о
приключениях Сэма Спейда. Приближающаяся ко мне и пристально вглядывающаяся в меня
фигура, должно быть, была всего лишь плодом моего воображения. Хотя... Если бы я и
захотел представить себе воображаемого посетителя, то уж никак не Армана.
Я снова взглянул на него и вдруг устыдился собственного уродства. Со стороны я,
наверное, выглядел ужасным скелетом с выпученными глазами. Я вновь углубился в чтение,
шевеля губами, как будто вслух повторяя то, что читал.
Когда я вновь оторвал взгляд от книги, Арман стоял на прежнем месте. Возможно, это
была все та же ночь, а быть может, уже наступила следующая.
Он что-то говорил мне о Луи. И говорил уже довольно давно.
Я вдруг понял, что тогда, в Париже, он солгал мне, сказав, что Луи больше нет. Все эти
годы Луи был рядом с Арманом. И Луи искал меня. Луи побывал в старой части города,
возле того дома, в котором мы прожили столько лет вместе. Но там меня не оказалось. Он
продолжал поиски, пока наконец не добрался сюда и не увидел меня в окно.
Подумать только! Я не мог даже представить себе, что Луи жив! Что он здесь, совсем
рядом, а я понятия не имел об этом!
Кажется, я даже засмеялся. Мне было трудно осознать, что Луи не погиб. Луи жив!
Нет, это поистине чудесно! Прекрасно, что по-прежнему существует его очаровательное и в
то же время всегда ироничное и язвительное лицо, его нежный и чуть умоляющий голос.
Вместо того чтобы исчезнуть вместе с Клодией и Ники, мой красавец Луи выжил!
Но что, если он все же погиб? Почему я должен верить Арману? Я вновь обратился к
чтению при лунном свете, сожалея о том, что парк за окнами так разросся и деревья стали
такими высокими. Хорошо было бы, сказал я Арману, чтобы он вышел в парк и сломал там
несколько самых больших веток, ведь он такой сильный. Глицинии и виноградные лозы,
заполонившие все вокруг и плотной стеной спускающиеся с верхних балконов, закрывали от
меня лунный свет, так же как и ветви древних черных дубов, которые росли здесь уже тогда,
когда вокруг не было ничего, кроме болот.
Однако, мне кажется, я произнес все это мысленно и на самом деле ни о чем не
попросил Армана.
Смутно припоминаю, Арман говорил мне о том, что Луи покидает его и что он, Арман,
не хочет больше жить. Он казался опустошенным, каким-то высохшим душой. Однако голос
его не утратил прежнего тембра, глубины и отчетливо звучащей в нем боли.
Бедный Арман. И ты обманывал меня, говоря, что Луи погиб. Так иди же и выкопай
себе глубокую могилу в земле кладбища Лафайет - оно совсем недалеко отсюда.
Вслух мы не произнесли ни слова. Не было слышно и моего смеха - он звучал только у
меня внутри. Я и сейчас вижу Армана словно наяву, как он напряженно стоит посреди
грязной и пустой комнаты, пристально глядя на стопки книг, сложенные вдоль стен. Сырость
и дождь, струи которого проникали сюда сквозь дырявую крышу, сделали свое дело - пло
...Закладка в соц.сетях
