Жанр: Фантастика
Темные начала 3. Янтарный телескоп
...ь - расскажешь об этом в свое время, - вмешалась Лира и
улыбнулась ему такой ласковой, понимающей улыбкой, что он невольно смутился.
Взглянув на его просветлевшие черты, Мэри подумала, что никогда еще не видела
на человеческом лице выражения такого безграничного доверия.
К этому времени они уже достигли поселка; пора было готовить ужин. Мэри
оставила своих спутников на берегу реки наблюдать за прибывающей водой, а сама
присоединилась к Аталь у костра. Ее подруга очень обрадовалась их роскошной добыче.
- Но послушай, Мэри, - сказала она, - туалапи разорили поселок выше по берегу,
а за ним еще один и еще. Раньше они никогда так не делали. Обычно они нападали на
какое-нибудь одно селение, а потом возвращались в море. Вдобавок, сегодня опять
рухнуло дерево...
- Да что ты говоришь! Где?
Аталь назвала рощу неподалеку от горячего источника. Мэри была там всего лишь
три дня назад, и тогда ничто не предвещало беды. Она достала телескоп и посмотрела в
небо; действительно, поток частиц-Теней стал еще более мощным и стремился мимо
гораздо быстрее, чем прилив, постепенно затопляющий речные берега.
- Что будешь делать? - спросила Аталь.
На плечи Мэри словно легла чья-то тяжелая длань - так давил на нее груз
ответственности, но она заставила себя держаться прямо.
- Буду рассказывать им истории, - ответила она.
Когда с сытным ужином было покончено, трое людей и Аталь устроились отдыхать
перед домом Мэри, под теплыми звездами. Вольготно растянувшись на ковриках в
напоенной цветочными ароматами ночи, они приготовились слушать рассказ Мэри.
Она начала с событий, случившихся незадолго до ее встречи с Лирой: поведала им о
своей работе в группе по изучению невидимого вещества и о возникших трудностях с
финансированием. Как много времени уходило у нее на хлопоты по выколачиванию денег
и как мало его оставалось на научные исследования!
Но Лирино появление быстро все изменило: не прошло и нескольких дней, как она
совсем покинула свой мир.
- Я последовала твоему совету, - сказала она. - Составила программу - так
называется последовательность команд, - чтобы Тени могли говорить со мной через
компьютер. И они сказали мне, что делать. Сказали, что они ангелы, и... в общем...
- По-моему, не стоило говорить такое ученому, - вставил Уилл. - Вы же тогда
вряд ли верили в ангелов.
- Ну, кое-что я про них знала. Понимаешь, я ведь была монашкой. Думала, что
физикой можно заниматься во славу Божью, пока не убедилась, что никакого Бога нет, а
если и есть, физика все равно гораздо интереснее. Христианская религия - это очень
влиятельное и убедительное заблуждение, не больше того.
- А когда вы перестали быть монашкой? - спросила Лира.
- Я помню это очень хорошо, даже час, - ответила Мэри. - Поскольку физик из
меня получился неплохой, мне разрешили продолжать научную деятельность; я защитила
докторскую и собиралась преподавать. Наш орден был не из тех, что полностью
изолированы от мира. Даже монашеское облачение надевать не требовалось: достаточно
было одеваться скромно и носить на груди распятие. Так вот, я готовилась вести занятия в
университете и попутно изучать элементарные частицы.
И тут я узнала, что скоро состоится конференция по моей теме; меня попросили
приехать туда и прочесть доклад. Я отправилась в Лиссабон, где раньше никогда не
бывала; честно признаться, до тех пор я вообще ни разу не покидала Англии. И все это
вместе - перелет, гостиница, яркий солнечный свет, вокруг сплошь иностранная речь,
именитые коллеги со своими выступлениями и мысли о моем собственном докладе:
станут ли меня слушать и не забуду ли я от волнения, о чем надо говорить... словом, я
ужасно волновалась, можете мне поверить.
И еще учтите вот что: я ведь тогда была совсем невинна. С детства, как послушная
девочка, я регулярно ходила к мессе и думала, что у меня призвание к духовной жизни.
Всем сердцем я хотела служить Богу. Мне хотелось взять всю мою жизнь и пожертвовать
ею вот так, - сказала она, протянув вперед раскрытые ладони, - принести ее Иисусу,
чтобы он сделал с ней все что пожелает. И мне кажется, я была довольна собой. Чересчур
довольна. Считала себя умницей, ведущей праведную жизнь... Ха! Все это длилось
примерно до девяти тридцати вечера десятого августа - с тех пор прошло уже семь лет.
Лира села и обхватила колени руками. Она внимательно слушала.
- Это был вечер после моего доклада, - продолжала Мэри. - Все прошло
благополучно: в зале присутствовали кое-какие весьма известные люди, и с вопросами я
справилась неплохо - как говорится, не ударила лицом в грязь, - так что меня
переполняли радость и облегчение... ну и гордость тоже, не скрою.
В общем, несколько моих коллег собрались в ближайший ресторанчик на побережье
и пригласили меня с собой. В обычных обстоятельствах я нашла бы какую-нибудь
отговорку, но тут подумала: в конце концов, я уже взрослая женщина, только что прочла
доклад на важную тему, который хорошо приняли, и вокруг меня добрые друзья... Погода
стояла замечательная, и разговор шел о самых интересных для меня вещах, у всех было
приподнятое настроение, и я тоже решила немножко расслабиться. В тот день я открыла в
себе что-то новое: обнаружила, что мне нравится вкус вина и жареных сардин, теплый
ветерок, овевающий лицо, негромкая ритмичная музыка. Я искренне наслаждалась всем
этим.
Ужинать мы уселись в саду. Я очутилась в конце длинного стола, под лимонным
деревом; рядом было что-то вроде беседки, увитой страстоцветом, и мой сосед говорил с
тем, кто сидел по другую руку от него, и... в общем, напротив меня оказался человек,
которого я раз или два видела на конференции. Я не знала, как к нему обратиться; он был
итальянец, результаты его работы обсуждались среди нас, и я подумала, что неплохо бы
узнать о ней побольше.
Ну вот. Он был лишь чуть-чуть старше меня, и у него были мягкие темные волосы,
прекрасная кожа оливкового цвета и черные-пречерные глаза. Волосы все время падали
ему на лоб, и он убирал их назад - медленно, вот так...
Она показала как, и Уилл подивился тому, насколько живо она все помнит.
- Он не был красив, - продолжала она, - и его нельзя было назвать дамским
угодником, обольстителем... С красавцем я не нашла бы общего языка: меня попросту
одолела бы робость. Но он был очень мил, умен и весел, и это оказалось легче легкого -
сидеть там при свете фонаря, под лимоном, вдыхать ароматы цветов, вина и жареной
рыбы, болтать, смеяться и ловить себя на мысли о том, что я ему нравлюсь... Сестра Мэри
Малоун флиртует! Но как же мои обеты? Как же намерение посвятить жизнь Иисусу и все
прочее?
Словом, не знаю, что было тому виной - легкое опьянение, моя собственная
глупость, или теплый бриз, или лимонное дерево... но мне постепенно начало казаться,
что я заставила себя поверить в неправду. Я заставила себя поверить в то, что мне хорошо
и я полностью счастлива сама по себе, без любви другого человека. Полюбить было для
меня все равно что отправиться в Китай: вы знаете, что такая страна существует, там
очень интересно и некоторые там побывали, но вам туда попасть не суждено. Я
собиралась прожить всю жизнь, так и не посетив Китая, но это меня не огорчало: ведь на
свете столько других стран!
И тут кто-то передал мне блюдо с десертом, и я вдруг поняла, что уже побывала в
Китае. Фигурально говоря. И забыла об этом. Все вернулось ко мне благодаря вкусу
одного лакомства - кажется, это был марципан... такая сладкая миндальная смесь, -
пояснила она озадаченной Лире.
- А! Марчипин! - удовлетворенно воскликнула Лира и устроилась поудобнее,
готовая слушать дальше.
- Ну вот, - снова заговорила Мэри, - я вспомнила этот вкус и в мгновение ока
перенеслась в тот день, когда попробовала марципан впервые, еще девочкой.
Тогда мне было двенадцать. Я пришла к одной подружке на день рождения, и мы
устроили дискотеку - это когда играет музыка, записанная на специальном устройстве, а
народ под нее танцует, - объяснила она, снова увидев на лице Лиры недоумение. -
Обычно девочки танцуют друг с дружкой, потому что мальчики слишком застенчивы и
боятся их пригласить. Но этот мальчик - я его не знала - пригласил меня на танец, а
потом на следующий, и тут уж мы разговорились... А ведь когда тебе кто-то нравится, ты
понимаешь это сразу, мгновенно; ну так вот, он мне очень нравился. И мы все говорили и
говорили, а потом нам принесли праздничный торт. И он взял немножко марципана и
просто положил мне в рот - я, помню, попыталась улыбнуться и покраснела, мне было
ужасно неловко, - и я влюбилась в него только за это - только за то, что он так ласково
дотронулся до моих губ, угостив меня марципаном.
При этих словах Мэри Лира почувствовала, что с ней происходит что-то странное.
Ее волосы точно зашевелились у самых корней; дыхание стало чаще. Она никогда не
каталась на аттракционах вроде американских горок, иначе все это показалось бы ей
знакомым: ее охватил восторг, смешанный со страхом, но она совершенно не понимала,
чем они вызваны. Загадочное ощущение не проходило; наоборот, оно усиливалось и как
будто бы ширилось, захватывая все новые участки ее тела. Она чувствовала себя так,
словно ей дали ключ от огромного дома, про который она ведать не ведала, хотя он, как
это ни поразительно, находился внутри ее самой; и когда она повернула ключ в замке, гдето
в недрах темного дома стали открываться другие двери и загораться лампочки. Она
сидела дрожа, обняв колени, едва осмеливаясь дышать, а Мэри продолжала:
- И, по-моему, именно на той вечеринке, а может, и на другой, мы впервые в жизни
поцеловались. Это произошло в саду; там, в доме, звучала музыка, но среди деревьев было
тихо и прохладно, и я вся трепетала, все мое тело трепетало - так меня тянуло к нему, и я
видела, что он чувствует то же самое, но робость сковала нас обоих по рукам и ногам. И
все же кто-то из нас шевельнулся, и не прошло и секунды - это было точно квантовый
скачок, внезапно, - как мы уже целовались друг с другом, и куда там Китаю - это был
настоящий рай!
Мы встречались раз пять-шесть, не больше. Потом его семья переехала, и больше я
его никогда не видела. Это было чудесно, но так быстро кончилось... Однако же было! Я
это испытала. Иначе говоря, я-таки побывала в Китае!
Это было удивительно: Лира в точности знала, о чем идет речь, хотя получасом
раньше ей не удалось бы понять в рассказе Мэри абсолютно ничего. И роскошный дом
внутри ее стоял с распахнутыми дверьми, залитый светом, в тихом ожидании.
- И вот теперь, за столом португальского ресторана, - продолжала Мэри, совсем
не замечая молчаливой драмы, разыгрывающейся в душе у Лиры, - кто-то угостил меня
марципаном - и все сразу вернулось вновь. И я подумала: неужто я и вправду собираюсь
провести весь остаток жизни, ни разу больше не испытав ничего подобного? Подумала: но
я хочу попасть в Китай. Там столько сокровищ, экзотики, и тайн, и волшебства. Подумала:
разве кому-нибудь станет лучше, если я пойду прямиком к себе в гостиницу, прочту свои
молитвы, признаюсь во всем священнику и пообещаю никогда больше не поддаваться
соблазну? Разве кому-нибудь станет лучше, если я сделаю себя несчастной?
И я тут же ответила себе: нет. Никому от этого лучше не станет. Некому волноваться
и осуждать, некому превозносить меня за то, что я такая хорошая, и наказывать за дурные
поступки. Там, на небе, пусто. Я не знала, умер ли Бог или его вовсе никогда не было. Но
я почувствовала себя свободной и одинокой - не знаю уж, счастливой или несчастной, но
со мною определенно произошло что-то очень странное. И вся эта огромная перемена
случилась, как только марципан очутился у меня во рту - я даже не успела его
проглотить. Вкус - воспоминание - лавина...
Когда я все же проглотила его и взглянула на мужчину напротив, мне стало ясно: он
заметил, что со мной что-то произошло. Я не могла сразу во всем признаться: уж очень
это было странно и загадочно даже для меня самой. Но позже мы вышли прогуляться по
пляжу в темноте, и теплый ночной ветерок все шевелил мне волосы, а Атлантический
океан был таким послушным - маленькие тихие волны у наших ног...
И тогда я сняла с шеи крестик и выбросила его в море. Это было все. Точка. Конец.
Вот как я перестала быть монашкой, - заключила она.
- А тот человек... это он потом изучал черепа? - с любопытством спросила Лира.
- Нет-нет. С черепами работал доктор Пейн, Оливер Пейн. Он появился гораздо
позже. А того, с конференции, звали Альфредо Монтале. Он был совсем другой.
- Вы с ним целовались?
- Ну... - улыбнулась Мэри. - Да, но потом.
- А трудно было уйти из церкви? - спросил Уилл.
- В каком-то смысле да, потому что все были страшно разочарованы. Все, начиная
с матери-настоятельницы и священников и кончая моими родителями, очень расстроились
и смотрели на меня с укоризной... Словно то, во что страстно верили они, зависело от
того, смогу ли я жить по-старому, потеряв веру.
Но с другой стороны, это было легко, потому что имело смысл. Впервые в жизни я
чувствовала, что поступаю в полном согласии со всей своей природой, а не только с ее
частью. Сначала мне было немножко одиноко, но потом я привыкла.
- И вы вышли за него замуж? - спросила Лира.
- Нет. Я ни за кого не вышла. Жила с одним человеком... не с Альфредо, а с другим.
Мы прожили вместе почти четыре года. Родные были в шоке. Но потом мы решили, что
будем счастливее, если разойдемся. Так что я сама по себе. Человек, с которым я жила,
любил лазить по горам и научил этому меня; теперь я иногда отправляюсь в горы, а еще...
еще у меня есть моя работа. Вернее, была. Так что я одинока, но счастлива, если ты
понимаешь, что я имею в виду.
- А как звали того мальчика? - спросила Лира. - На дне рождения?
- Тим.
- Какой он был?
- Ну... симпатичный. Это все, что я помню.
- Когда мы в первый раз встретились в вашем Оксфорде, - напомнила Лира, - вы
сказали, что стали ученым еще и потому, что вам не хотелось думать о добре и зле. А вы
думали о них, когда были монашкой?
- Хм-м... нет. Но я знала, о чем должна думать: о том, чему учила меня церковь. А
занимаясь наукой, я думала совсем о других вещах. Так что мне никогда не приходилось
размышлять о добре и зле самостоятельно.
- А сейчас приходится? - спросил Уилл.
- Сейчас я вынуждена об этом думать, - ответила Мэри, стараясь быть точной.
- Когда вы перестали верить в Бога, - продолжал он, - вы перестали верить в
добро и зло?
- Нет. Но я перестала верить в то, что существуют силы добра и зла вне нас. Теперь
мне кажется, что добрыми и злыми бывают поступки людей, но не сами люди. Мы можем
назвать поступок добрым, если он пошел кому-то на пользу, или злым, если он принес
кому-то вред. А люди слишком сложны, на них не наклеишь простых ярлыков.
- Правильно, - твердо сказала Лира.
- Наверное, вам иногда не хватает Бога? - спросил Уилл.
- Да, - призналась Мэри, - иногда такое бывает... даже теперь. И больше всего
мне не хватает чувства связи со всей вселенной. Раньше я чувствовала, что связана с
Богом, а через него, раз он существует, и со всем мирозданием. Но если его нет, то...
Где-то далеко, на болотах, пропела птица: они услышали нисходящий ряд долгих,
печальных нот. В костре догорали угольки, ночной бриз слабо шевелил траву. Аталь
дремала, как кошка: ее колеса плашмя лежали на земле, ноги она подобрала под себя, а
глаза прикрыла, не теряя из виду того, что творилось вокруг, но словно витая мыслями в
неведомых краях. Уилл лежал на спине, глядя на звезды широко раскрытыми глазами.
Что же касается Лиры, то после происшедшей с нею странной перемены она даже не
шелохнулась: она хранила в себе память о своих недавних ощущениях, точно хрупкий
сосуд, до краев наполненный новым знанием, и не осмеливалась тронуть его, боясь
пролить. Она не знала, что это было, что это значит и откуда оно взялось, а потому просто
сидела тихо, обняв колени, и пыталась унять дрожь возбуждения. Скоро, подумала она,
скоро я узнаю. Очень скоро.
Мэри устала; у нее кончился запас историй. Наверняка завтра она вспомнит еще чтонибудь.
Глава тридцать четвертая
Теперь она есть
Спою тебе о жизни мира,
Где радость дышит и живёт
В любой пылинке праха...
Уильям Блейк (пер. В. Топорова)
Мэри не могла заснуть. Стоило ей закрыть глаза, как внутри что-то обрывалось -
она словно начинала падать в какую-то бездонную пропасть и мигом просыпалась,
напрягшись от ужаса.
Это произошло три, четыре, пять раз, пока она не поняла, что уснуть ей сегодня не
суждено; тогда она встала, тихо оделась и выскользнула из дома, решив уйти подальше от
дерева, под развесистыми ветвями которого спали Уилл и Лира.
Яркая луна стояла высоко в небе. Дул свежий ветер, и все окрестные поля были
испещрены тенями летящих облаков - казалось, что это перемещаются стада каких-то
невообразимых животных. Но ведь животные просто так никуда не бегают, подумала
Мэри; если вы видите, как тундру пересекает стадо северных оленей или саванну - стадо
антилоп гну, вам сразу становится ясно, что они ищут корм или место, где удобно
спариваться и производить на свет потомство. Их движение имеет смысл. Но эти облака
двигались по чистому произволу, в результате абсолютно случайных событий на уровне
атомов и молекул; их тени неслись по траве без всякой цели.
Тем не менее со стороны казалось, что такая цель есть. Облака будто осмысленно
стремились куда-то. И всё вокруг тоже. Мэри почувствовала это, хоть и не знала, какова
эта цель. Однако, в отличие от нее, облака словно знали, что и зачем они делают; знали
это и ветер, и трава... Весь мир казался живым и наделенным сознанием.
Мэри поднялась на холм и оглянулась назад, на болота: наступающий прилив уже
подернул черные грязевые равнины с камышовыми островками сверкающей серебряной
пленкой. Тени облаков были видны там очень отчетливо; они точно убегали в панике от
чего-то страшного или спешили обнять что-то драгоценное впереди. Но что именно, Мэри
не дано было узнать.
Она повернула к роще, где стояло ее дерево для наблюдений. Оно было в двадцати
минутах ходьбы; Мэри хорошо видела, как оно кивает своей гигантской головой, как
будто беседуя с крепчающим ветром. Им было о чем поговорить, только она не могла их
услышать.
Она поспешила туда: ее заразило возбуждение ночи, и ей страстно захотелось
влиться в общую жизнь. Это было то самое чувство, о котором она сказала Уиллу под
конец вечернего разговора, - сейчас вся вселенная казалась живой, и все в ней было
связано бесчисленными нитями смысла. Будучи христианкой, Мэри тоже ощущала эту
связь; но потом, оставив церковь, она почувствовала себя свободной, легкой и
неприкаянной в лишенном смысла мире.
Но за этим последовало открытие Теней и ее путешествие в другой мир; а теперь ее
окружала эта тревожная ночь, где все было преисполнено цели и смысла, но Мэри
чувствовала себя отрезанной от общей жизни. А найти к ней доступ не удавалось, потому
что Бога больше не было.
Обуреваемая одновременно радостным волнением и отчаянием, Мэри решила
взобраться на дерево и попробовать еще раз потерять себя в Пыли. Но не одолев и
половины пути до рощи, она услышала какой-то новый звук, не похожий на шум листьев
и шелест травы под порывами ветра. Это был глубокий, печальный стон, будто
исходящий из недр органа. А затем раздался еще и треск - что-то рвалось, ломалось, и
дерево скрежетало по дереву.
Неужели это ее обзорная башня?
Она остановилась там, где была, посреди открытого луга. Ветер сек ее по лицу,
высокая трава хлестала по бедрам, мимо неслись тени облаков, но Мэри, не двигаясь,
смотрела на зеленый полог листвы впереди. Трещали сучья, отрывались побеги,
толстенные живые ветви переламывались, как сухие палочки, и летели на землю с
головокружительной высоты, а потом и вся крона - крона того самого дерева, которое
Мэри знала так хорошо, - стала клониться вбок и медленно опрокидываться.
Словно тысяча криков слились в один - каждое волоконце в коре, стволе, корнях
отчаянно протестовало против этого убийства. Но дерево продолжало падать.
Выпутавшись из крон своих соседей, оно точно наклонилось к Мэри, прежде чем
грянуться оземь, как гигантская волна о волнолом; после падения его колоссальный ствол
подскочил и снова рухнул, на сей раз окончательно, с последним протяжным стоном
израненного живого существа.
Она подбежала к нему и коснулась дрожащих листьев. Вот ее веревка, а вот и
остатки разбитой вдребезги платформы. Сердце у нее так стучало, что в груди было
больно, однако, вскарабкавшись по знакомым ветвям, торчащим под непривычными
углами, она угнездилась в самой верхней точке, до какой только смогла добраться.
Проверив надежность опорной ветки, она вынула телескоп и с его помощью увидела
в небе два совершенно различных движения.
В одном направлении двигались облака, между которыми мелькала луна, а в другом,
не имеющем с первым ничего общего, небо пересекал поток Пыли, причем этот второй
поток был гораздо быстрее и мощнее первого. Собственно говоря, он занимал
практически все небо - будто гигантская река неумолимо катила свои воды, изливаясь из
этого мира, из всех миров, куда-то в неведомую пустоту.
Медленно, словно без участия Мэри, в ее мозгу сложились отдельные кусочки
головоломки.
Уилл и Лира сообщили ей, что чудесному ножу не меньше трех сотен лет. Так сказал
им старик в Торре дельи Анжели.
Если судить по рассказам мулефа, шраф, питающий их самих и весь этот мир вот
уже тридцать три тысячи лет, начал иссякать как раз около трехсот лет тому назад.
По словам Уилла, члены Гильдии философов, создатели чудесного ножа, проявляли
небрежность, не всегда закрывая проделанные ими окна. Ведь и сама Мэри нашла такое
окно; должно быть, на свете есть еще много других.
Допустим, что все это время Пыль мало-помалу утекала сквозь раны, нанесенные
природе чудесным ножом...
У Мэри голова пошла кругом, и причиной тому были отнюдь не только ветви
упавшего дерева, которые сильно раскачивались под натиском ветра - вверх-вниз, вверхвниз...
Аккуратно убрав телескоп в карман, она обхватила руками толстую ветку перед
собой и устремила взгляд на небо, на луну и несущиеся вдаль облака.
По вине чудесного ножа началась мелкомасштабная, незначительная утечка. Она
вредна, и вселенная страдает из-за нее; надо обязательно поговорить по этому поводу с
Уиллом и Лирой и найти способ ее пресечь.
Но могучий поток в небе не имеет с этим ничего общего. Его вызвали совсем иные
причины, и он сулит катастрофу. Если его не остановить, вся разумная жизнь погибнет.
Как показали Мэри ее друзья мулефа, Пыль появилась, когда живые существа начали
осознавать себя, но чтобы сохранять и приумножать ее, нужна была какая-то обратная
связь - в мире мулефа ее роль играли их колеса и древесное масло. Без этого вся Пыль
давно бы исчезла. Мысль, чувства, воображение - все это развеялось и пропало бы без
следа, как дым, оставив вместо себя лишь голый автоматизм; тогда в каждом из мириадов
миров, где разумная жизнь теперь пылает ярким пламенем, она только померцала бы и
затухла, как свеча на ветру.
Мэри остро чувствовала бремя своего нового знания. Оно пригибало ее к земле, как
груз лет. Ей казалось, что она древняя-предревняя старуха - усталая, измученная и
жаждущая смерти.
С трудом выбравшись из ветвей гигантского дерева - ветер по-прежнему мотал их
из стороны в сторону, трепал ей волосы и клонил к земле траву, - она направилась
обратно в поселок.
На вершине подъема она в последний раз остановилась, чтобы посмотреть на поток
Пыли, гонимые ветром облака и луну, застывшую посреди небосвода.
И тут ей наконец стало ясно, что они делают; она поняла, в чем состоит их великая,
неотложная задача.
Они пытались задержать поток Пыли. Ветер, луна, облака, листья, трава - все эти
милые ее сердцу явления природы словно с криком бросались в борьбу, чтобы встать
грудью на пути этого страшного течения, чтобы не дать частицам-Теням покинуть
вселенную, которую они так обогатили.
Материя была влюблена в Пыль. Она не хотела с ней расставаться. Предотвратить
эту разлуку - вот в чем природа видела свою цель, и это же было целью Мэри.
Неужели ей и впрямь казалось, что без Бога у жизни нет смысла, нет цели? Да,
казалось.
- Что ж, теперь она есть! - вслух сказала Мэри и повторила еще громче: - Теперь
она есть!
Когда она снова обратила свой взгляд на облака и луну в потоке Пыли, они
показались ей хрупкими и обреченными, как плотина из тонких прутиков и крошечных
камешков поперек Миссисипи. Но они хотя бы пытались что-то сделать. И будут
продолжать свои попытки до тех пор, пока жива вселенная.
Мэри не знала, сколько часов назад она покинула хижину. Когда сумятица в ее душе
немного улеглась и начало сказываться утомление, она медленно двинулась по склону
вниз, к поселку.
На полдороге, добравшись до молодой поросли ватных деревьев, она заметила на
болотистой равнине что-то странное. Там, вместе с приливом, ровно двигалось блестящее
белое пятнышко.
Она замерла, всматриваясь. Пятнышко было единственным, а туалапи всегда
перемещались стаями, но во всем остальном оно очень смахивало на уже знакомую Мэри
птицу: крылья, напоминающие паруса, длинная шея, - да, без сомнения, это была
туалапи. Мэри никогда не слыхала, чтобы они плавали в одиночку, и потому не сразу
кинулась вниз предупреждать посельчан; кроме того, пятнышко все равно остановилось.
Оно застыло на воде у самой тропинки.
А потом оно разделилось надвое... Нет, просто кто-то сошел со спины птицы.
И этот кто-то был человеком.
Она видела его вполне отчетливо даже на таком расстоянии; луна сияла ярко, а глаза
Мэри привыкли к лунному свету. Посмотрев в телескоп, она отбросила последние
сомнения: это была человеческая фигура в ореоле из Пыли.
Этот человек что-то нес - кажется, длинную палку. Он шагал по тропинке легко и
быстро - не бежал, но двигался, как спортсмен или охотник. На нем была простая темная
одежда, которая в обычных условиях послужила бы ему отличной маскировкой, но в
телескоп Мэри видела его ясно, будто в
...Закладка в соц.сетях
