Жанр: Фантастика
Новгородская сага 5. Воевода заморских земель
... Снаряжали ватаги к морю - били моржей да нерп на
берегу, благо водились они там во множестве. На сопках промышляли мелкую дичь, а как-то
завалили и белого медведя-ошкуя, здоровенный медведюга попался, матерый - Герасим
Людин с "Николая Угодника" его на рогатину взял. Опосля набрали плавника да нажарили на
костре медвежатники. У самой кормы "Николая Угодника" костер развели, чтоб ветер не
задувал. Народ собрался - на медведя-то - мужики, девки да ребята. Кто-то гусли принес,
кто-то на ложках наяривал. Пошла потеха - с песнями, плясками, прибаутками.
А на ворона-коня Не пущает муж меня, Потому как старый муж На коня залезть не дюж!
Сам воевода-адмирал на веселье присутствовать изволил да выкушал чарку перевара, что
выгнали еще к Покрову ушлые поморы-ушкуйники с коча "Маточкин Шар". Поздненько
угомонились, да и то не все - как отправился отец Меркуш почивать, сгоношили парни
молодых девок через костер прыгать. Кроме молодых еще и Евдокся пришла - разбитная
вдовица, ну, той ясно чего хотелось. Так до утра и провозились, правда, поди разбери, когда тут
утро - темень, хоть глаз коли.
- Эх, поздненько явились, дядько Матоня, - подходя к догорающему кострищу, с
сожалением произнес Олелька Гнус. - И девки-то разошлись уже.
- Кто и разошелся, а кто и нет, - поднялась со снега пьяная баба - вдовица Евдокся.
Потасканная, далеко не первой молодости, в расстегнутом полушубке, со следами былой
красоты на испитом лице. - Что, не нравлюсь? - Она усмехнулась, разглядывая мужиков. -
А так? - Евдокся распахнула шубу, под которой, кроме меховых штанов, ничего не было.
Медленно, несмотря на холод, провела себя руками по животу, потеребила груди, облизнулась
призывно.
- Ну, пойдем куда, ребята?
Оба - Матоня и молодой Олелька - разом кивнули. Они уже были изрядно навеселе, а
после корчаги перевара и Баба Яга Еленой Прекрасной покажется.
- У нас на коче, в носовой каморе, нет посейчас никого, - возбужденно зашептал
Олелько. - Все в избе ночуют.
Туда и пошли.
- Ну, заходи, - поднявшись на борт коча, кивнул Евдоксе Матоня. - Олелька,
подождешь чуть?
- А чего ждать? - расхохоталась Евдокся. - Разве втроем тесно будет? Пошли уж
вместе, али стесняешься?
Матоня лишь утробно заворчал.
Зайдя в каморку, вдовица скинула шубу и опустилась на узкий рундук, задирая вверх
ноги. Олелька проворно сорвал с нее штаны, уступил место Матоне, сам же пристроился к
вдовице сзади. Пахло перегаром и гнилью. Несмотря на холод - натопленная с утра печка
давно выстыла - со всех троих крупными каплями стекал пот. Евдокся довольно стонала,
извиваясь в объятиях двух нетерпеливых любовников, ну а те уж старались, как могли. Коч,
правда, не трясся - надежно вмерз в землю.
Наконец, обессиленный, Матоня отвалился в сторону. Подтянув штаны, прислушался: за
бортом уныло выл ветер. Хороший ветер. И костер хорошо горел рядом с "Николаем
Угодником"... Рядом с "Николаем Угодником". А ведь "Николай Угодник" -самый
вместительный коч. Его потеря была бы весьма ощутимой... И главное, делать-то ничего не
надо - плеснуть на корму коча нерпичий жир да поднести головешку. Враз запылает! А потом
и искать никого не будут - ясно, от костра загорелось.
Возбужденный от новой идеи, не менее чем от Евдокси, Матоня осторожно перебрался
через спящую в обнимку парочку. Скрипнул люк.
Проснувшаяся вдовица приоткрыла правый глаз. Голова трещала - что значит
перевар! - хотелось еще. И выпить, и секса. Выпить, по здравому размышлению, хотелось
больше. Потому и не стала Евдокся будить красивого молодого парня с красным лицом, а,
быстро одевшись, последовала за бородатым. Ну куда он ночью поперся? Либо помочиться,
либо - ясно куда-к мужикам за переваром. Да вон он, у кострища уже. Крикнуть, чтоб
подождал? Пес с ним, и так нагнать можно. Любвеобильная вдовица ускорила шаг.
Дул восточный ветер, пронизывающий, противный и злой. Валил мокрый снег пополам с
дождем. Сквозь разрывы туч иногда светил-серебрился месяц. Эх, не погас бы костер раньше
времени. Нет, вон угли-то тлеют еще. Рядом с костром чернела широкая корма "Николая
Угодника".
Пошатываясь от выпитого, Матоня плеснул на мокрые доски нерпичий жир, поднес
головешку... Миг - и дерево вспыхнуло, объятое пламенем.
- Ты что же это творишь-то, аспид? - услышал вдруг он у себя за спиной пьяный
женский голос.
Обернулся, узнавая Евдоксю, нехорошо ухмыляясь, подошел ближе... и быстрым
движением руки свернул вдовице шею.
Осмотрелся - оттащить бы куда в сугроб. Шатнуло. Черт с ней, кому она нужна-то? Все
видели, как эта пьяная тербень у костра на снегу валялась. Вот и замерзла. Бывает. Махнув
рукой, Матоня пнул ногой остывающий труп и исчез во мраке ночной непогоды.
- Беда, Олег Иваныч! - среди ночи, полуодетый, постучал в каюту воеводы Гришаня. -
Пожар!
- Мать ети... - выругался спросонья адмирал-воевода. Напольные часы в углу, недавно
подаренные одним из капитанов, показывали пять. - Что горит-то?
- "Николай Угодник".
- Господи, надо ж, угораздило. - Олег Иваныч быстро оделся и накинул шубу. Жену,
тоже заинтересовавшуюся пожаром, ждать не стал - выбежал вслед за Гришей, на ходу
справился: - Тушат?
- Тушат, - угрюмо кивнул Гришаня. - Только нечего уже тушить-то. Хорошо,
народишку немного пожглось - в избах ночевали, а из тех, кто на коче, мало кто спасся.
Выл ветер, бросая в лицо снег. В избах зажигали свечи. Глухо ударил церковный колокол.
Со всех концов острога к "Николаю Угоднику" бежали люди. Кто с багром, кто с лопатой, кто с
ведрами. Впрочем, тушить там уже действительно было почти нечего: нерпичий жир и ветер
сделали свое черное дело, и взору Олега Иваныча предстали лишь догорающие остатки киля.
Хорошо хоть, пороха на коче было мало - корабль использовался как рыболовецкая база и
имел на вооружении лишь четыре пушки да пару кулеврин ближнего боя - иначе хороший
взрыв далеко рассеял бы горящие обломки - а рядом стояли две каравеллы. Уцелевшие
остатки команды коча молча оттаскивали в сторону обгоревшие трупы. Геронтий с Ваней
деловито осматривали мертвых - а вдруг кто живой? Успеть бы вовремя оказать помощь.
Олег Иваныч кивнул лекарю, подошел ближе:
- Вы-то как узнали?
- У отца Меркуша с Ваней гостевали, - утирая со лба пот, пояснил Геронтий. -
Зарево-то поднялось - чуть не до неба.
- Да костер тут жгли мужички, - вспомнил Гриша. - Нашли место. Видно, ветер и
сыпанул искры на коч, он же просмоленный - много ли надо?
Покачав головой, Олег Иваныч, отправив подвернувшегося под руку Гришу на выявление
и опрос возможных свидетелей, самолично, скинув дорогую, крытую золотистой парчой шубу,
замерил расстояние от костра до догорающих остатков судна, тщательно занес его в протокол
осмотра, со слов Геронтия и Вани отметил месторасположение трупов.
- Да вон они все тут, сердечные, - совсем по-взрослому махнул рукой отрок. - На
корме, где каморка с печью. С кормы и пошел пожар.
- Раненые есть кто?
Подошедший Геронтий отрицательно покачал головой. Похоже, все спящие в кормовой
части коча ушкуйники сначала отравились угарным газом, а уж потом обгорели. Впрочем, нет.
Не все.
- Вон, баба какая-то, - Ваня показал рукой на женский труп в расстегнутом нагольном
полушубке. - Совсем не обгорелая. Правда, переваром от нее так и разит. Видно, отравилась
или спьяну замерзла. Рядом е костром в снегу лежала.
- В снегу, говоришь? - заинтересовался Олег Иваныч. - Геронтий, осмотришь? А ты,
Ваня, видишь вон, мужики. Поспрошай, может, опознают.
Довольный порученным делом, отрок степенно кивнул и, запахнув поплотнее шубейку -
Геронтий велел беречь пробитое стрелой легкое, - подошел к группе ушкуйников, живо
обсуждавших случившееся. Подумав, Олег Иваныч направился следом - мало ли, упустит
чего пацан. Кто-то тронул его за рукав. Адмирал обернулся - Геронтий. Лекарь был крайне
серьезен:
- Отойдем?
Олег Иваныч кивнул и вслед за Геронтием отошел от места происшествия, ближе к избам,
кои образовывали, так сказать, центральную - впрочем, и единственную - площадь острога.
- Девица умерщвлена, - тихим голосом сообщил Геронтий, он вообще не говорил
громко. - Причем весьма ловко.
- Как именно?
- Скручена шея. По-видимому, одним движением. Тот, кто это сделал, не только очень
силен, но и специально таким делам обучался.
Молча кивнув - Геронтия можно было и не предупреждать о тайне следствия, и без того
не отличался болтливостью, - Олег Иваныч поднял со снега шубу и, накинув ее на плечи,
медленно направился к "Святой Софии".
Евдокся. Распутная вдовица Евдокся - так звали убитую. Знал ее весь острог, особенно
молодые неженатые парни - давала всем и каждому. Отличалась безобидностью и крайне
незлобивым нравом, любила выпить, особенно на халяву, впрочем, "любила" - это еще
слишком мягко сказано. И кому было нужно ее убивать? Причины?
1. Ревность.
2. Ссора.
3. Что-нибудь еще?
Первые две версии были самыми простыми, лежащими на виду. Кстати, именно они
обычно оказывались правильными. Бытовуха. Пили-пили, потом поссорились. Слово за слово
- вот и нож в брюхе! Вернее, шея сломана. Тем более, эта самая Евдокся явно не отличалась
богобоязненным поведением.
Да, так, скорее всего, и было, об этом свидетельствовал весь прежний опыт
адмирал-воеводы. Но вот что-то все равно тревожило. Не срасталось что-то. Труп - и пожар. А
не связаны ли эти два события? Ну, если Евдокся сама не поджигала, так, может, видела что? За
то и поплатилась. К чему оставлять живого свидетеля. Но ведь это означало бы, что ночной
пожар возник вовсе не сам собою! Значит, имел место поджог. А кому он был нужен и зачем?
- У владельца судна могли быть личные враги, - предположил Гриша. - Завтра
проверю. Поспрошаю команду. Кроме того, - он усмехнулся, - мне кажется, далеко не все
ушкуйники хотят плыть дальше. Рыбий зуб у них уже есть, мягкая рухлядишка, какая-никакая,
тоже. Так зачем по весне лишние хлопоты? Уж лучше вернуться назад. А будет мало кораблей
- часть людей придется оставить в остроге, а уж они тут найдут способ выбраться - починят
какое судно или соорудят из плавника новое.
- "Николая Угодника" сложновато будет починить, - усмехнулся в бороду Олег
Иваныч. - Хотя версия принимается. Работай, Гриша. Да, Ваня про летнюю охоту не
вспомнил?
- Вспомнил, - Гришаня улыбнулся. - В лодке он был вдвоем с покойным Никодимом
Ребро. И вот какое дело - они с Никодимом звали и остальных, да те отказались. Тем не менее
другие видоки утверждают, что видели на охоте еще двоих с "Семгина Глаза", в отдельной
лодке. И похоже, явились они позже других.
- Вспомнили - кто именно? - насторожился Олег Иваныч.
- Вспомнили одного - Игнат Греч, конопатчик с верфей. С ним был еще какой-то
молодой парень, кто - видоки не помнят - молодежи-то на любом судне много.
- Игнат Греч... - задумчиво протянул Олег Иваныч. - Игнат Греч. Может, конечно, и
пустышку тянем. Однако возьмем-ка его в разработку, Гриша.
- Не верится мне что-то, - помотал головой тот. - Как ты сам говоришь - мотивы? С
чего бы конопатчику убивать Никодима Ребро? Хотя...
- Стоп, Григорий Федосеевич. - Адмирал-воевода прихлопнул рукой по столу. - А
почему именно Никодима Ребро? Ведь первая стрела попала именно в него. Тогда какой смысл
выпускать вторую?
- Ваня! - ахнул Гриша. - Ваня... Но...
- Хочешь спросить, а Ваня-то чем помешал? - поднял руку Олег Иваныч. - А ничем.
Не Ваня, а батюшка его, боярин Епифан Власьевич, вот в чем причина-то! У бывшего
степенного посадника мало ли врагов? Да хоть те же холопы или смерды. Выяснить надобно
доподлинно - кто таков этот Игнат Греч, да как на верфи очутился, да почему, верфь бросив, с
нами счастья искать подался...
- Ой, не гони, Олег Иваныч. - Гриша обхватил голову руками. - Легко сказать -
выяснить.
- Никто и не говорит, что легко.
- Пытать бы этого Игната. Или в темную бросить.
- Основания? - Олег Иваныч вздохнул. - Нет у нас оснований, одни догадки. А без
всяких оснований людей хватать - это произвол полный. Мы же не московиты! Может, и не
Игнат это вовсе...
- Но как быть с Ваней? Он же...
- Правильно, Гриша. - Воевода кивнул. - Не получилось один раз с Ваней, враг может
еще раз попробовать. И на этот раз не торопясь все подготовить - время есть, выждать только
момент удобный. Потому - присматривай-ка, Гриша, за отроком. И Ульянке про то же скажи,
а я - Геронтию. Впрочем, Геронтий и так его никуда не отпускает. Не убережем Ваню - как
потом в глаза боярину Епифану посмотрим? А с завтрашнего дня вообще запретить свободный
выход из острога - еще сбегут шильники-поджигатели.
Гришаня вдруг захохотал. Аж до слез, как давно уже не смеялся. Олег Иваныч
недоумевающе посмотрел на него, пожал плечами, налил ему из кувшина ягодного морса.
- Ой, уморил, Олег Иваныч, - отпив морсу, Гриша икнул от смеха. - Сбегут, ха! Здесь
тебе что, Новгород? Сбегут. Ну, пусть бегут, в тундру. Где ни еды, ни тепла - да еще и морозы
грянут. Глядишь, дня три протянут. Если немирная самоедь их раньше не сожрет. Сбегут... ну
уморил.
Тут захохотал уже и Олег Иваныч.
Вошедшая Софья с удивлением посмотрела на них: с чего бы это такое веселье? Неужто
перевару напились? Узнав, в чем дело, улыбнулась сама.
Золотой бог на стене каюты угрюмо взирал на смеющихся. Нефритовые глаза его
светились ненавистью и злобой.
Все короче делались дни - вернее, светлые часы и даже - минуты. Ударили морозы -
по ночам аж бревна трещали. Почти все ушкуйники переселились в избы - тесно, да зато
тепло. Скрипя зубами, в числе прочих переселились в дальнюю от залива избу и трое
ушкуйников с "Семгина Глаза": Матоня с Олелькой Гнусом да бывший конопатчик Игнат
Греч. Неспокойно в последнее время стало на сердце у Игната. Казалось, будто следит кто-то за
ним. Пару раз, оборачиваясь, ловил взглядом чью-то удаляющуюся тень, а третьего дня
неопрятный капитан Иван Фомин, непонятно с чего, начал вдруг расспрашивать Игната о
верфях. С чего бы такой интерес? Ой, неспроста. Может, рассказал отрок Ваня про найденный
яд да вышли-таки через Олельку и на него, Игната? Но, Олелькой, похоже, никто не
интересовался. Таились до поры до времени? Адмирал-воевода хитростью своей далеко за
пределами Новгородской земли славен был. Может, играл сейчас с Игнатом, словно кот с
мышью. Нехорошо от таких мыслей было Игнату. Сам не свой стал: ходил - оглядывался,
собственной тени пугаясь. Ночью не спал, ворочался. Вот и сейчас - мороз все крепчал
снаружи, трескались бревна, небо на севере переливалось зеленоватыми сполохами. А Игнату
не спалось. Вокруг храпели ушкуйники - на полатях, на печи, на широких лавках, вот как
Игнат или Олелька. Смотри-ка, тоже, кажется, не спит паря!
Олелька поворочался, повозился, осмотрелся, откинув медвежью шкуру. Осторожно
встал, подозрительно оглядываясь, растормошил спящего рядом соседа. Зашептал:
- Вставай, дядька Матоня.
Матоня проснулся сразу же, словно того и ждал. Что это еще у них тут за тайны?
Игнат Греч тут же притворился спящим.
- Возьми-ка еще пару. - Олелька достал что-то из-за пазухи, да, неловкий, не удержал в
руках, уронил. Это "что-то" упало с явным железным звоном.
- Эх, косорукий, - зло буркнул Матоня. Осмотрелся - нет, все вроде тихо. Подобрал
что-то. Шепнул, обернувшись: - Завтра будто бы по воду пойдем. Все в бадейку сложим.
- Думаешь, не уехал еще самоед?
- Не должен. Сказал же - ждать будет.
Утром, проснувшись под звон колокола, оба засобирались. Выбрали бадью, шест. Игнат
еще раньше приметил, что слишком часто они вместе по воду ходят. Дождался, как вышли,
обернулся к ушкуйникам:
- Микола, дай-ко самострел. Вроде в сопках песца видали. Пройдусь, как рассветет.
- И мы с тобой, дядька Игнат.
- Нет, вас не возьму - шумливы больно. Хотите - одни идите, а я, сами знаете,
сам-один люблю.
Он нагнал их на льду реки. Вернее, даже не нагнал - знал, куда ходят - обошел слева,
затаился за снежным наносом. Ага - вот и подельнички. Что-то не очень спешат ковырять
затянувшуюся льдом прорубь. Свернули зачем-то к другому берегу - и бадью не бросают,
тащат. Игнат бы, конечно, еще за ними, прощелыгами, последил - да только где тут
спрячешься-то? Положив в ложе самострела короткую стрелу-болт, Игнат возник перед
истекавшими потом от тяжелой ноши шильниками, словно злой самоедский дух. Направил
стрелу в грудь Олельке:
- А ну, стоять, шпыни! Показывай, что в бадейке!
Олелька повалился на колени:
- Не стреляй, дяденька Игнат. Все, как есть, покажем!..
Матоня лишь хмуро кивнул.
- Ну и где же ваш самоед? - насмешливо поинтересовался Игнат после часа блужданий
по сопкам. Он таки вошел в долю, пообещав свою непосредственную помощь в установлении
связей с неким кузнецом Онфимом, у которого "железья, словно у кобеля блох". Самого дюже
разбирало любопытство - что это за самоед такой и много ль у него золотишка? А самоед не
находился. Да он и не мог найтись. С ночи еще выходил хитрый Иттымат из яранги и
подозрительно смотрел на небо. Не нравилось ему небо, ой, не нравилось! А как к утру резко
спал мороз да заклубились тучи - собрал Иттымат ярангу, сложил в нарты да стегнул олешек
хореем. Судя по всем приметам - хороший буран ожидался. Ну его к злым морским духам.
Лучше подальше в сопки податься, переждать. Правда, там чукчи... Впрочем, Иттымат
надеялся с ними не пересечься. А что касается "новгородичей" с железными ножами -
подождут. Надо будет - еще придут, после бури, которая не заставила себя долго ждать.
Закружил ветер, завертел снегом, завыл, словно лютый волк. И так рванул - Олельку аж с нот
сбило. Понесло по озеру - еле поднялся.
- Ой, дядька Игнат, пойдем-ка лучше обратно!
Хорошо сказал - обратно! Да где теперь дорогу найти? Коли нет ни верха, ни низу -
везде снег да ветер. Замело все следы - не сыщешь ни самоеда, ни обратного пути. Эх, видать,
обманул проклятый самоед Иттымат. Ну да теперь уж не до навару - как бы самим уцелеть,
ох, спаси, Господи! И погибли бы все трое, заметенные злым северным ветром, застыли бы
ледяными столбами и только ближе к весне поел бы песец их оттаявшие трупы. Погибли бы...
если б не Итинги - старик-чукча, что разбил маленькую ярангу в низинке, промеж двух сопок,
верстах в трех от реки. Это для новгородцев ветер бураном был, для чукчей - так себе ветерок,
сильный, правда, но далеко не смертельный. Бывало и хуже. Услыхав крики, послал в тундру
внушу Еджеке - та и привела троих... Не знала, что на свою погибель.
Нанес снегу буран, замел перевалы - однако не помеха это оленным чукчам - молодым
богатырям Чельгаку с Томайхомэем. Старший с ними - Ыттыргын, всем богатырям богатырь:
с детства дрова колол тупым топором - теперь руки, ровно камни - бедренную кость
оленя-самца одним ударом перешибает. На такое, конечно, Чельгак и Томайхомэй пока не
способны - но это только пока...
Остановили нарты у знакомой сопки, где-то тут - знал Чельгак - старик Итинги кочевал
с олешками да с молодой Еджеке, Чельгаковой невестой.
- Зайдем, Ыттыргын, в гости?
Ыттыргын кивнул, улыбнулся. У самого когда-то невеста была, теперь жена Ельмечей.
Почему ж не зайти к старому Итинги?
- Вот здесь яранга его, меж деревьев... была... Что это за пятна на снегу? Кровь! А эта
круглая деревянная штука... и рядом - железный нож белых!
- Мужайся, Чельгак. - Ыттыргын подошел ближе к юноше, обнял. - Ты воин - что
говорят тебе следы?
- Злые белые люди пришли в ярангу, - побледнев, отвечал Чельгак. - Убили старика
и... и Еджеке. - Лицо Чельгака исказилось болью. - Украли ярангу, припасы, увели оленей...
Ушли на восток. Разреши, Ыттыргын...
- Да, - кивнул Ыттыргын. - Ты будешь преследовать убийц, но сразу не вступишь в
бой. Подождешь нас. А мы выполним задание старейшин и нагоним тебя, Чельгак.
- Да будет так, - кивнул Чельгак. Лицо его было бесстрастным, лишь глаза горели
огнем мщения.
Проводив друзей взглядом, он направил нарты по следам убийц и взмахнул хореем...
А Ыттыргын и Томайхомэй вернулись.
- Они вряд ли увезли убитых с собой, - резонно заявил Ыттыргын. - А для Чельгака
сегодня - это лишняя ноша на сердце. Так, Томайхомэй?
Томайхомэй молча кивнул.
Поискав вокруг, они обнаружили укрытые наспех наломанным лапником и присыпанные
снегом трупы. Старик Итинги и красавица Еджеке. Черноволоса, черноока... Была черноока.
Томайхомэй невольно вздрогнул - вместо глаз у старика и девчонки зияли кровавые колотые
раны.
- Мы отомстим, Томайхомэй, - с ненавистью произнес Ыттыргын. - Обязательно
отомстим. Мы вытянем из убийц жилы, вырежем желудки и заставим съесть. Погрузи
мертвецов в нарты, Томайхомэй... Их ждет богатая зверем тундра верхнего мира. Будут
славные похороны. Шаманы - Чеготтак с Четтамаем - будут камлать, и души убитых примут
властители верхнего мира. Пока же... Нам надо выполнить задание старейшин. Устроим засаду,
выберем человека в богатой одежде... Духи тундры помогут нам!
- Духи тундры помогут нам, - эхом откликнулся молодой Томайхомэй.
Игнат Греч исчез! Это оказалось весьма неприятной новостью для Гриши. Как именно
исчез? Кажется, вместе с водоносами. А куда они обычно ходили за водой? Ясно куда - на
дальнюю прорубь, там, говорят, вода вкуснее... Так-так...
- Эй, воины. Идем со мною на поиски.
Гришаня шел первым - в лазоревом, подбитом мехом, кафтане, в боровом плаще, крытом
алым бархатом. В руке - обнаженная шпага. На голове расшитая золотыми нитками шапка...
Он сам не понял, как... Словно вдруг со льда озера поднялась снежная пыль и ударила его
по глазам. От полученного удара Гриша медленно повалился на снег, не чувствуя, как
мгновенно подхватили его ослабевшее тело чьи-то сильные, чрезвычайно сильные руки...
- Оставайся здесь, Томайхомэй. - Швырнув связанного пленника в нарты,
распорядился Ыттыргын. - Ты убьешь преследователей и догонишь меня в сопках. Вместе мы
поедем за Чельгаком.
- Да будет так, - отозвался юный богатырь.
Он убил всех преследователей - да их немного и было. Догнал упряжку Ыттыргына и
вместе с ним направился к югу - именно туда вели следы нарт Чельгака.
В стылом полярном небе сияла серебряная луна.
Глава 5
Река Индигирка. Ново-Дымский острог. Зима 1476-1477 гг.
И, наклоняя липа ниже,
Сжав рукояти шпаг своих,
Мы знали все, что ближе, ближе
Час поединков роковых!
В. Брюсов, "Освобожление"
Если от Индигирки-реки повернуть на запад и ехать, меняя оленей, четверо суток вверх по
соседней реке Берелех, к исходу четвертого дня редкий лесок станет гуще, деревья - матерей и
выше, а снег под полозьями нарт украсится плотной вереницей песцовых следов.
Близ реки, в небольшой узкой долине, белой от слежавшегося снега, стояли яранги. Одна,
две... восемь. Похрипывали в загонах олени, тянули к кормушкам влажные толстые губы.
Вообще-то, летом здесь больше яранг было, куда как больше - да откочевало еще по осени
большинство оленных людей - подальше к югу подались, к корму да зверю. Одни лишь воины
задержались да старый шаман Чеготтай - разведать до весны, что за люди появились на
берегах Индигирки-реки, надолго ли да каких ждать от них пакостей? А пакости уже были -
Ыттыргын, старший над молодежью, дурную весть привез. Убили белые люди старика Итинги,
что припозднился с кочевьем, да не одного его убили, еще и внучку, красавицу Еджеке. Вчера
камлал шаман - просил духов заоблачной тундры принять новых поселенцев. Удачное было
камлание - напившись мухоморовой настойки, в исступлении выл Чеготтай, катался
полуголым по снегу, как когда-то в молодости, не чувствуя холода. И не зря ведь! Явились-таки
духи, открыли свое повеление - не будут спокойны души убитых, покуда не принесены в
жертву убийцы. Услыхав шамана, содрогнулись молодые воины, даже опытный богатырь
Ыттыргын побледнел. Знали все - нет ничего хуже, чем неупокоенные души умерших. До
весны, до лета, а может, и дольше, будут бродить они по тундре, пить кровь оленей да
высасывать силы у людей. Повстречать такого бродячего мертвеца - к верной смерти. Потому
- срочно нужно было разыскать убийц, впрочем, Ыттыргын это и без Чеготтая знал. Привез с
собой пленного. Пленник оказался молодым, в красивых одеждах, в малице, украшенной нитью
из сверкающего солнцем железа, что водится на юге, в земле якутов. Видно - не простой
человек, шаман или сын вождя. Тем лучше. Тем угоднее духам...
- Готовьте пленного, - после того как тела убитых отвезли далеко в тундру, приказал
шаман. - Через три дня, едва покажет полглаза великий дух света, начну пытать.
Ыттыргын кивнул. Через три дня. Хорошо б к этому времени найти убийц. Эх, кабы знать
язык белых! Может быть, и сказал бы пленник, где искать нелюдей. Ва, а ведь тут может
помочь хитрый эвенк Иттымат! Он ведь где-то рядом со стойбищем ошивается, вместе со своей
упряжкой. Подумав, Ыттыргын кликнул Чельгака с Томайхомэем.
А хитрый эвенк Иттымат, едва закончилась пурга, вновь нарисовался у острога. Ждал
железо. Расставил ярангу, разжег очаг, в холодной части - чоттагыне - развесил мороженое
мясо. Немного настругал костяным ножом - пообедал. Вышел из яранги наружу - и нос к
носу столкнулся с целым отрядом белых!
Оглянулся - ярангу уже окружили, бежать поздно. Закланялся:
- Мир вам, добри луди.
- Ишь ты! - удивился молодой воин в теплой телогрее, наброшенной поверх
кольчуги. - Олег Иваныч, господине, тут, кажись, русский знают.
Олег Иваныч, сбросив широкие, подбитые беличьими шкурками лыжи, быстро подошел
ближе, подозрительно оглядывая хозяина яранги. Самоед - среднего роста, в странном,
расшитом бисером полушубке мехом внутрь, глядел на него сощуренными глазами-щелочками
и широко улыбался. Плоское лицо жителя тундры было покрыто толстым слоем оленьего жира.
- Я - русский боярин, - ткнув себя рукой в грудь, представился Олег Иваныч. - Ты
кто?
- Иттымат я, господина. Эвенк, не чукча, нет, - снова закланялся Иттыммат. - Заходи
в яранга, однако. Сидеть, говорить будем. - Иттымат гостеприимно распахнул край чоттагына.
Пахнуло теплом и запахом протухшего жира.
- Что ж, зовешь - зайдем. Пошли, Геронтий. - Наказав воинам глядеть в оба, Олег
Иваныч вместе с Геронтием - оба в бобровых полушубках, в треу
...Закладка в соц.сетях
